Ab Inconvenienti

Уже месяц Гермиона, супруга царствующего английского монарха, была свободна. Погрузившись в свои размышления, девушка, удобнее перехватив тонкую иголку, продолжила самозабвенно вышивать красочные узоры на вороте мужской рубахи. Найденная в глубинах платяного шкафа — очевидно, служки, все ещё думая, что эти покои воистину считаются супружескими, озаботились тем, чтобы у Его величества не возникало нужды в чистых одеяниях — она быстро стала единственным, что носила девушка в этих стенах. Свободного кроя, длинная настолько, что наполовину прикрывала нежную кожу бёдер, пахнущая луговыми травами, она позволяла ей насладиться поразительной мягкостью распаренного льна. Постепенно, будто отражая все её внутренние переживания, на ткани стали появляться вышитые цветными нитями растения, очертания бушующих волн северных морей, узоры, выбитые на друидских капищах… Она забывалась, с поразительной точностью и аккуратностью затягивая стяжки, но, стоило ей вспомнить тяжёлый, пробирающий до костей взгляд, которым наградил её нормандец там, на крепостной стене, вспомнить, как на его изуродованном лице не промелькнуло ни единой эмоции, словно он был каменным изваянием, молчаливым гигантом, как игла выпадала из её пальчиков, а к горлу подкатывал стон. С силой сжимая в ладони чуть сероватую ткань рубахи, она до боли прикусывала губу и закрывала глаза, тяжело выдыхая через нос. Уже месяц Гермиона не видела своего супруга. Лишь Одо, милый Одо, что приходил к ней практически каждый вечер под предлогом совместной молитвы, был её компанией. Мужчина, раскладывая на грубо обработанной столешнице распятие и богато украшенную Вульгату, впервые услышав сорвавшийся с её губ вопрос, напрягся, на секунду замерев, но, повернувшись к ней лицом, лишь одобряюще улыбнулся: — Нам не стоит быть поспешными, все продвигается так, как должно, и Вы не должны… — Я спросила как он, — прошептала Гермиона, отводя взгляд, — Я… Не видела его… — В последние несколько недель он поразительно тих. Об этом говорят все в замке, и только глупец не понял бы, что с ним что-то произошло. Чужая душа — потёмки, Ваше величество, я не имею ни малейшего представления, где он проводит свои ночи, но, вероятно, произошедшее… — он на несколько мгновений замолчал, будто невзначай скользнув кончиками пальцев по своей скуле, — Затронуло его куда сильнее, чем мы оба могли ожидать. И его решение… Вернуть Вас… Тому лишь подтверждение. — Что со мной происходит, святейший? — шёпот её сорвался на тихий всхлип, и, пытаясь сдержаться, она с силой сжала густые пряди на затылке, — Что происходит… С ним? — Вероятно, Ваше величество, Вы сами знаете ответ на свой вопрос, — епископ сдавленно выдохнул, присев на край постели, и протянул ей раскрытую ладонь, — Он всегда был… Он всегда умел влиять на своё окружение. Боюсь, что если бы не детство, проведённое в Клюни с ним порознь, я бы стал таким же, как он. Ожесточённым. Умеющим манипулировать, умеющим… Затронуть то, что скрыто от посторонних глаз. Но Вы, Гермиона… Ты не должна этого чувствовать. В тебе достаточно жизненной силы, чтобы противиться ему. Он — зверь, Гермиона, и… Позволь Богу, но не дьяволу полюбить тебя. Коснувшись пламени однажды, можно не заметить, как оно поглотит тебя с головой. Она не заметила, как горячие, хрустальные слёзы, скатываясь по её щекам, опадали на простыни, но сил сдерживать глухие рыдания больше не было. Объятия Одо, такие широкие, почти отцовские, любящие и нежные стали ей пристанищем, она цеплялась дрожащими пальчиками за плотные складки его алой сутаны, пряча лицо у него на груди. Сам епископ, шепча что-то бессвязное, раскачивался из стороны в сторону, касаясь спутанных кудрей на макушке то мимолётным поцелуем, то тыльной стороной ладони. — Тише, тише, дитя… Всё будет, как должно… — Пообещайте мне, святейший, — Гермиона медленно подняла голову, и внезапно голос её стал поразительно твёрд. Отсветы первородного пламени в её взгляде, того самого, что он так часто видел в глазах единоутробного брата, поразили его, и он поддался им, отрешённо кивнув, — Пообещайте мне, что убьёте его. На мгновение она вновь увидела его лицо. Прекрасное… Злобное лицо, холодный взгляд чёрных глаз, в которых, как ей показалось, промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее боль. Зверь попался в силки — и кто был зверем, она не знала. Проваливаясь в манящую пустоту, она ещё долгое время слышала постепенно удаляющийся шёпот Одо, что продолжал, дыша быстро и поверхностно, укачивать её в своих объятиях. *** Глубокий вдох, и его лёгкие наполняются ароматом соли, влажного песка и гнилой травы. Глубокий вдох, и он прикрывает глаза, безмолвно опускаясь на колени, не обращая никакого внимания на то, что ткань плаща тяжелеет, намокая, и наощупь скользит шершавыми кончиками пальцев по поразительно мягкому песку, постепенно набирая горсть в кулак, сжимая руку всё сильнее и сильнее, пока не становится больно. Сдавленный рык вырывается из его груди, когда он касается благословенной земли обветренными губами, и, подняв голову, видит перед собой пустынные низины, затянутые туманной дымкой. Где-то вдалеке виднеется слабое сигнальное пламя одного из прибрежных форпостов, он слышит звон железных цепей и крики матросов в Дьепе, но не находит в себе сил пошевелиться. До тех самых пор, пока аккуратная ладонь не ложиться на его плечо, осторожно сжимая, едва заметно касаясь шеи, отвлекая от дурмана, заставляя дымку рассеяться и взглянуть в светло-карие глаза, полные бесконечного обожания, восторга и трепетных чувств, от которых у него на мгновение, вопреки всему, но перехватывает дыхание. — С возвращением домой, мой господин, — шепнула Мария, коснувшись мимолётным поцелуем его скулы и, сжав его ладонь, направилась в сторону ожидавших на берегу гвардейцев. Никто из них, заметив, как переплелись его пальцы с тёплыми пальчиками любовницы, не произнёс и слова, не посмел осудить, лишь выпрямившись, стоило ему пройти мимо них. Нормандия предстала перед глазами своего владыки ровно такой, какой он её запомнил, отплывая чуть больше года назад от пустынных берегов в поисках одобрения и наживы, в поисках короны, сбитой с его головы мятежными баронами, саксами и датчанами — землёй одиноких пахарей, смелых воителей и поразительной красоты женщин. Он позволил себе расслабиться, откинувшись спиной на обитый шкурами каркас повозки, и лениво поднять раскрытую ладонь, отвечая на радостные выкрики толпы, заполонившей прибрежные дороги только ради того, чтобы воочию увидеть своего короля. Герцогство, бывшее когда-то разбередившейся раной на теле Филиппа Второго, очагом восстаний, забытой всеми богами землёй, под его владычеством стало частью могущественного королевства, на которое не мог претендовать никто до самой его смерти. Власть, затопившая его сознание, заставила его крепче сжать ладонь Марии, но, словно извиняясь, он спустя несколько мгновений припал губами к её запястью. — Ты рад вернуться? — прошептала она, с улыбкой наблюдая за тем, как он отрешённо касается её безымянного пальца, словно обводя ободок невидимого обручального кольца, — Ты был… Так напуган, так… Ты напомнил мне самого себя, только много лет моложе, когда ушёл от меня тем утром. Северус едва заметно прищурился, и она заметила, как напряглись его челюсти, а уголок губы приподнялся в горестной усмешке, но, вопреки её ожиданиям, король не проронил и слова. Никто при дворе не знал, почему он, загнанный, отправился в, как всем казалось, пустынный край. Никто при дворе не знал, что он покинул Тауэр под покровом ночи, оставшись незамеченным, что с маниакальной остервенелостью он подгонял вороного жеребца, прорываясь к Илфорду, словно разрывая невидимые оковы. Мария, едва услышав тяжёлые шаги за дубовым полотном двери, покинула свою постель, и когда он предстал перед ней, дыша быстро и поверхностно, когда посмотрел на неё почти с нескрываемой тоской и болью, она позволила ему впиться в её губы горячим, голодным поцелуем, обнажающим душу. Она была его единственным пристанищем, единственным человеком, которому он мог открыться, и она прекрасно осознавала свою власть над ним. Королева — или та, кого он ей считал — не смирилась, не позволила, но в её руках… Но в её руках он позволял себе хотя бы на некоторое время освободиться. И потому, не дослушав его осторожный вопрос до конца, Мария мягко обняла ладонями его лицо и кивнула, тепло улыбаясь. Он вновь был ей подвластен. Он вновь отринул от себя ту, в которую был влюблён, и всё ради того, чтобы открыться. О, несомненно, она знала о его чувствах — в каждом взгляде, в каждом его жесте сквозило то нерастраченное тепло, что должно было быть направлено другой женщине. Она стала его прибежищем, в очередной раз приблизив его к себе так близко, что он терял рассудок. В его глазах она стала спасительницей, позволявшей делать и желать большего. Он сходил с ума от чувств, что разрывали его душу на мелкие куски, заставляя некогда бесстрастного и жестокого воителя теряться во тьме собственных страхов и непринятия. Фалезский замок встретил его поднятыми стягами, рядами гвардейцев, сверкающих металлическими пластинами нагрудников и вычурными шлемами, грозными кавалеристами на гарцующих кобылах и невероятной, щемящей тоской, сжавшей сердце, словно тисками. Долгие годы он не посещал прибрежную обитель, словно обходя стороной тёмные видения своего прошлого, но сейчас, сопровождаемый возносящими ему похвалу баронами, чувствуя на своём предплечье нежную женскую руку, он вошёл под каменные своды понурый, поразительно тихий и вновь сломленный. Совсем не отличный от того мальчишки, что пробыл в здешних подземельях большую часть своего детства, порицаемый всеми, ненавидимый каждым. Вся та злоба, что была взращена в нём в этих стенах, вновь пала на его плечи, заставив его остановиться посреди тронного зала и, зажмурившись, тряхнуть головой, отгоняя воспоминания. — Северус… — прошептала Мария, коснувшись его скулы, но мужчина лишь тихо, сдавленно зарычал, отстранившись, словно ещё несколько минут назад не искал её ласки. — Мне нужно побыть одному, — и, не обратив внимания на баронов, наперебой раскланявшихся перед ним, он поднялся по винтовым лестницам наверх, кончиками пальцев прослеживая швы в кладке. Стоило ему выйти на крепостной вал, как холодный морской ветер, пробравшийся к коже, отрезвил его, заставляя глубоко вздохнуть и крепко зажмуриться. Ладони неосознанно сжали заострённый известняк, отрезвляя его. Мужчина открыл рот, впитывая въевшийся с молоком аромат соли, и всё тело его задрожало, будто откликнувшись на необъяснимой силы порыв. Сбежав от того, что тяготило его сильнее, чем призраки прошлого, он всё равно попал в ловушку, оставленный всеми на произвол судьбы. Что с ним? Почему величайший из ныне живущих военачальников был столь уязвим? Почему он позволил низменным инстинктам, что всегда заглушались кубком доброго вина и визитом нескольких наложниц, взять над собой верх? Почему он отправился в Нормандию, не сказав никому, словно беженец, ищущий приюта? Дом… Что было домом для него? Сейчас, ступая по каменным плитам, что, как ему казалось, ещё хранили тяжесть шагов его отца, погибшего слишком рано, оставившего его на произвол судьбы, он не чувствовал ничего. Его приверженность флагу, его связь с родной землёй перестала существовать в одно мгновение, в то самое мгновение, когда он понял, что переступил порог древней обители не с той, с кем должен был. Его дом, место, где он чувствовал необъяснимый покой, находилось по другую сторону Английского моря. С силой оттянув тёмные пряди, он истошно завыл, позволяя своему воплю унестись вдаль, подхваченному порывами ветра. Он нигде не чувствовал себя… Самим собой. И был ли он хоть когда-то таким? Был. Был, и осознание этого пронзило его, подобно метко выпущенной стреле. Король до боли закусил губы, тяжело задышал через нос и устало, словно из него вынули стержень, прислонился лопатками к холодеющим глыбам за спиной. Он был самим собой в тот миг, когда она занесла лезвие кинжала. В тот миг, когда чувственный дурман, подкреплённый лживыми — но он поверил в них, чёртов глупец! — признаниями затопил его разум, в тот миг, когда он готов был признаться в своей нужде, своём нездоровом влечении и желании быть с ней. Она уничтожила его, чтобы, спустя чуть больше месяца после произошедшего, впервые назвать по имени, там, в тёмных коридорах Тауэра. Чтобы поблагодарить его. Вся сила воли потребовалась ему для того, чтобы не обернуться, и он справился. Но что-то в его душе в тот миг снова перевернулось с ног на голову, ставя под сомнение всё то, что он делал, всех тех, с кем он был рядом. Он сбежал к Марии, надеясь найти утешение в её объятиях, выразить всю свою нужду через горячие поцелуи и томительные движения сплетённых тел, но упорно представлять на её месте другую. Шелковистые тёмные локоны, что ниспадали на его грудь, когда она тянулась к нему для очередного поцелуя, были совсем не похожи на буйные каштановые кудри, её тело не было столь же прекрасным, будто вырезанным из мрамора, а кожа — бархатной, опьяняюще пахнущей яблоневым цветом. Он прекрасно понимал, почему она принимает его, потерянного, запутавшегося в собственных эмоциях, что впервые взяли верх над холодным разумом. Её стремление занять место рядом с ним, быть королевой, пусть и не венценосной, было заметно даже для него. Она давала ему всё то, о чём он мог пожелать, подсознательно надеясь на то, что награда не заставит долго себя ждать. Она давала ему всё, кроме самого главного. Могла ли она когда-нибудь добиться своей цели? На этот вопрос его воспалённый рассудок не мог дать ответа: отбросив свою юношескую любовь, заперев её здесь, в стенах Фалезии, он все равно бессознательно возвращался к ней, сгорая от нового влечения, попадая в плен. Он был уязвим так, как не был уязвим никогда в своей жизни. Именно поэтому Северус, подняв взгляд на заходящее над бушующими волнами солнце, печально ухмыльнулся своим собственным мыслям и, оставив сердце на волю ветру, направился в сторону её покоев. Заглушить, раздавить, уничтожить гниль, проевшую внутри него зияющую дыру. *** — Его величество прибыл в город! — шталмейстер, церемониально поклонившись, отбыл к главному входу в замок, призывая стражников опускать мост, но Гермиона не шевелилась. Дрожь пронзила её тело, и она крепко сжала тяжёлую ткань платья, постаравшись хоть как-то её унять. Лишь тёплая ладонь, что легла на плечо, вывела её из оцепенения, и, порывисто обернувшись, она позволила себе слабо улыбнуться. — Все готово? — шепнула она одними губами, чтобы не привлечь внимания метавшихся по дворцу служек. Одо кивнул, но в глазах его она не заметила радости. — Кувшин с вином стоит на кухне, в отдалении. Яда там достаточно для того, чтобы уложить и его, и всех его гвардейцев, так что будьте аккуратны. Вы уверены, что… — Да, — девушка расправила плечи, — Я поднесу его самостоятельно. Я позволю себе сделать последний шаг, святейший, чего бы мне это не стоило. На секунду епископ замолк, словно подбирая нужные слова, и поджал губы. Выражение его лица поразительно напоминало ей сейчас человека, что вот-вот должен предстать перед ней спустя почти три месяца разлуки. — Вы уверены, — продолжил он чуть менее уверено, — Что желаете… Довести всё до конца? Пока он был на континенте, нам удалось собрать мятежников на севере, и есть основания полагать, что в этот раз его поход может не увенчаться успехом. — Он разобьёт их, не моргнув глазом. Порой, святейший, Вы забываете, кто перед Вами, и насколько он силён. Нет, нет… Нам обоим стоит покончить с этим. Я желаю жить, не чувствуя тяжести на своих плечах. — Как будет угодно, моя госпожа, — епископ невесомо коснулся её пальчиков поцелуем, ободряюще улыбнувшись, — Тогда скройтесь. Я подам Вам знак, когда можно будет подносить кубок. План, проработанный ими до мелочей, должен был начаться совсем скоро, и от нетерпения Гермиона, пренебрегая грацией, скрылась в небольшой каморке, соединённой с кухней. Если кто-то и заметил её присутствие, то ограничился лишь быстрым поклоном — суматоха среди поварят была необыкновенной. Казалось, весь замок стоял на ушах, едва известие о том, что король высадился близ Гастингса — снова — достигло Лондона. Но на этот раз она не смела довериться никому, кроме Одо, и поразительная готовность и сосредоточенность служек, баронов и гвардейцев, патрулирующих пустынные коридоры, показалась ей до невероятного смешной. Они ждут прибытия мессии, своего господина, ещё не зная, что завтрашним утром штандарт над Тауэром будет спущен, и на его место вновь водрузится знамя Годвинсона… Но что-то глубоко внутри истачивало её, не давая сосредоточиться, не давая принять происходящее. Усилием воли она заставляла себя дышать, наблюдая за тем, как в тронный зал входит торжественная процессия, возглавляемая самим королём. Когда взгляд её против воли обласкал статную фигуру, она сильнее сжала маленькие кулачки, силой воли заставив себя отвернуться. До чего же бледен, загнан он был, до чего же страшна была отметина, пересекавшая его лицо… Несколько часов, отделяющие её от окончательной победы над мятежником, насильником и убийцей — и никак иначе, нет, не вспоминай о его тихой мольбе, не вспоминай его рук и ощущения горячего тела рядом! — показались ей веками. Северус искал её глазами в окружившей его толпе. Заложив руки за спину, он замер в центре зала, пропустив мимо ушей поразительно радостные речи брата, смотря сквозь него, скользя пустым и холодным взглядом по десяткам лиц, чтобы не найти того единственного, ради которого он прибыл сюда. Недовольное шипение сорвалось с его губ и, оттолкнув Одо плечом, он прошёл во главу стола, заняв место за деревянной скамьёй. Кивком головы он приказал своим людям садиться, и вот уже зал заполнился звоном кубков, сладкими речами, ароматами свежеприготовленной дичи, но монарх лишь скалился, отгоняя от себя служек, что подносили ему кувшины, и даже не притронулся к еде. — С возвращением, Ваше величество! С возвращением из краёв, что никогда не заменят нам новую родину! Одо, скрывшись за резными колоннами тронного зала, махнул рукой в сторону кухни. Никто, кроме них двоих, не обратил внимания на этот невинный жест, а к горлу девушки всё равно подкатил ком. Страх отравлял её кровь, и кубок в её руках дрогнул, когда она наполняла его смертельным напитком. Несколько капель анжуйского вина попали на её богато расшитое платье, оставляя багровые отметины, что были подобны его крови, и ей пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Тонкий металлический аромат осел на кончике языка, смешанный с виноградными испарениями — Одо сделал то, что должно. Евхаристия, кровь Христова, что коснётся его уст, отправит его в самые тёмные закоулки Ада, заставив неприкаянную душу плутать там до тех пор, пока она не станет пеплом. Что же… Человек, посадивший в её душе зёрна болезненной, неправильно привязанности, граничащей с помешательством, достоин этого. Отрешённо наблюдая за тем, как лучшие из его воинов напиваются, распевая похабные песни, Северус лишь вновь оскалился, проведя пальцами по кончику губы — новая, белая кожа, закрывшая уродливый порез, была невероятно упругой и порой причиняла ему боль, стягивая мышцы. Когда он готов был вновь зарычать, ударом кулака призвав всех к тишине, он заметил движение по левую руку от себя и поднял голову, чтобы, спустя несколько мгновений, взгляд его потеплел, а звериный оскал сошёл с губ, вновь делая его лицо похожим на маску. Поставив кубок прямо напротив него, Гермиона едва заметно коснулась его ладони, очерчивая косточку большого пальца и поднимаясь по плотной ткани выше, к напряжённому предплечью. Её шёпот, её медовое дыхание, коснувшееся его уха, заставило его шумно втянуть воздух сквозь плотно сжатые зубы, но он даже не пошевелился, словно боялся уничтожить прекрасное видение. — С возвращением, мой господин, — сколько обещания было в её шёпоте, сколько нежности, направленной лишь ему, было в её прикосновениях, и, стоило ей попытаться отстраниться, как Северус сжал хрупкое запястье. — Поднимайся в свои покои, Гермиона, — голос его был глух, выдавая немыслимое по силе желание, клокотавшее в крови. Кивнув и присев в аккуратном реверансе перед своим королём, Гермиона была готова последовать его приказу, но замерла, не в силах скрыть облегчения. Подняв кубок он, не отрывая от неё горящего взгляда, сделал глоток.