Дневники Уилла Байерса

15 февраля 1984 Кажется, я дошёл до ручки. До ручки с тетрадкой. Я подумал о том, что могу писать сюда о тех вещах, о которых я не могу рассказать своим близким. Я стал понимать, что появились вещи в моей жизни, которыми я не могу делиться: я не имею права на то, чтобы быть воплощением жалости и регулярно освещать свои чувства в наитемнейшем свете. Раз я боюсь своих мыслей и не справляюсь с ними, то ведь дневник - это лучшее место для очищения от скверности на душе? Сегодня мне приснился кошмар, после которого я не мог уснуть до самого рассвета. Потом пришлось идти в школу. Там мне не удалось развеять впечатления от своего кошмара, он преследовал меня. Лукас пытался меня развеселить. Он незаметно снял со спины моей куртки бумажку с надписью «Зомбёнок», но я это увидел и расстроился еще больше. (Кстати, звание педика с начала года перестало быть актуальным для задир ). В обычный день это не испортило бы мне настроения. Может потому, что в школе не было Майка, ведь он очень забавно отвечал обидчикам, обращал все против них и рьяно плевался. Меня это успокаивало. Я бы хотел быть как Майк. Он открытый и храбрый. С тех пор как я вернулся «оттуда» я всегда был под прицелом общественного любопытства. Острого любопытства, когда вся школа испытывает яркие эмоции насчет твоей персоны. Когда у каждого есть мнение о тебе и о твоей жизни. И когда каждый не может не замечать тебя. Это тяжелый груз. Сликшом непосильный для меня - человека, которому всегда было удобнее быть недосказанным и незаметным. Миссис МакКейв сегодня сказала на уроке литературы, что дневники пишут люди, которые на самом деле хотят, чтобы их нашли и прочитали. Как будто так работает психология, или вроде того. В ситуации, в которой все строят домыслы насчет моей персоны, освещение дневника - это уж точно самое нежелательное событие. Ведь вниманием я теперь обделен не был, мне оно приносило много страданий. В связи с этим я быстро понял, что стратегия, обозначенная миссис МакКев - не рабочая для меня. (Следующие страницы с текстом заклеены наклейками). 24 февраля 1984 Привет, дневник. Сегодня мы с ребятами и Джонатаном ездили в кино. Он купил нам билеты на ужастик с высоким рейтингом, потом мы заехали в кафе за пирогами и в общем-то здорово провели время. Я видел, что Джонатану было с нами не особо интересно, и в моменты, когда ему казалось, что на него не смотрят, он выглядел нервно и переживал, если терял меня из виду. Кроме этого случая надо сказать, что Джонатан следовал за мной буквально повсюду, даже выискивал взглядом на переменах в школе. То, что он сделался моей няней, заставляет меня чувствовать себя глупо, но вместе с этим я до сих пор не высказываю никаких претензий к излишней бдительности мамы и брата. Кажется, я их понимаю. (К концу страницы приклеен билет в кино и наклейка супергероя). 2 марта 1984 Я сижу в замке Байерсов, на улице сильный снегопад, но мне не холодно, разве что пальцы каменеют без перчаток. Вчера мы с Джонатаном вычистили снег возле замка и принесли тёплых вещей, которые уже давно не могли найти назначения, валяясь на чердаке. В тот же день мы допоздна играли с ребятами в Д&Д, а сегодня из-за погоды остались дома. Утром я случайно услышал разговор мамы с Джонатаном. Они говорили о том, что у меня посттравматический стресс, из-за которого я чувствую себя плохо и вижу кошмары. Мама еще сказала, чтобы Джонатан лучше за мной приглядывал, и в тот момент я подавился воздухом, понимая, что не вынесу ещё большей пристальности. Я не совсем хорошо представляю, что такое посттравматический стресс, но догадываюсь. Собираюсь разузнать об этом, когда пойду в библиотеку. Я знаю, что рано или поздно наступит день, когда мне перестанут видеться всякие тени и прячущиеся в них монстры; я смогу спать без страха увидеть во сне нечто ужасающее из другого мира; не буду чувствовать, как внутри меня разрастается и пульсирует тьма, завладевая моим телом. Порой бывают дни, когда все это исчезает и я забываю, как воспоминания о прошлом влияют на настоящее. В такие моменты мне хорошо, как прежде. Но когда я остаюсь один, то в трудных случаях приходится просить Джонатана или Майка быть рядом и помогать мне медленней дышать. Кажется, что сейчас, сидя в замке Байерсов посреди метели и пережевывая в голове тревожные эпизоды, в животе начинает разжигаться страх, поднимаясь все выше по телу и захватывая все его части. Пульс учащается, но я продолжаю писать, стараясь не придавать значения этому беспокойству и игнорировать его. Обычно Джонатан говорит мне думать о хорошем. Прямо перед глазами у меня находится припорошенная снегом полка, на которую падает тёплый свет, окутывая своей теплотой фотографии нас с друзьями с призом за проект по биологии, который мы выиграли в прошлом году. Это был конец мая, когда на Индиану спускается знойное марево, и всё приобретает оранжевый оттенок, вплоть до зеленых нарядов деревьев. В тот же день мы купались в ущелье на окраине города среди ферм, где была голубая и прозрачная вода, а голос резонировал от высоких стен и звучал громогласно и по-великански. Каменный потолок ущелья был весь в сияющих от воды солнечных пятнах. Они рябили в такт движению воды и напоминали стаю каких-то серебристых рыбок, синхронно следующих друг за другом. Обратно домой мы поехали на велосипедах. Я помню, что у меня были мокрые волосы, их сушил теплый воздух, который запускал в них свои ветренные пальцы, а в лицо светил огромный грейпфрут, являющийся закатным солнцем. Казалось, что весь мир меня обнимал в тот момент, озаряя этим оранжевым светом не только лицо, но и все нутро. Я очень хочу, чтобы впереди меня ждало что-то не менее приятное, чем тот день. Я люблю своих друзей больше всего на свете (и маму с Джонатаном тоже). (Здесь нарисована карандашом картинка, на которой четыре мальчика на велосипеде едут по дороге, а за ними большое красное солнце.) 15 мая 1984 Долгое время после последней записи мне казалось, что я в порядке, и мне нечего рассказывать плохого. Меня не тревожили воспоминания об Изнанке и её обитателях, я не видел кошмаров. Джонатан и мама как обычно преследуют меня, но уже в более адекватной мере, предоставляя мне всё больше и больше ответственности, а я стараюсь цепляться за хорошие воспоминания, вспоминая все новые и новые детали, которые в них содержаться. И формирую новые хорошие воспоминания, ведь Индиана начала цвести и зеленеть, освещая весенним солнцем все уголки штата. Но сегодня у меня не задался день. Трой со своим дружком подсторожили меня в раздевалке, разбросали мои учебники, сняли с меня шорты и спрятали их. Это унизительно и отстойно. Казалось, что они вовсе отстали от нас, но, видимо, клеймо "Зомбёнка" было виктимно, а виктимный человек — это лакомый кусочек для всякого задиры. И ладно, если бы на учебниках и шортах все кончилось, но они закрыли раздевалку и оставили меня в ней. Расположение у нее такое, что мои крики и призывы о помощи не слишком были слышны. Я надеялся на то, что с началом урока друзья заметят мою пропажу и что-то предпримут, но до этого времени я пытался силой выломать дверь сам, а потом взламывал ее найденной тонкой деревяшкой, отломавшейся от пола. Свет они тоже выключили, поэтому я не особо видел, что делаю руками в замке, и поддавался ли он вообще моим манипуляциям. Пульс учащался, но я не придавал значения никаким аффектам, сосредоточившись на взломе двери, о железную скважину которой моя деревяшка поражённо притуплялась. Становилось всё холоднее внутри, хотя снаружи меня обдавало горячим потом, а тело было напряжено. Я посмотрел вниз на свои ноги, которые выглядели особенно тонко без шорт и были чуть согнуты, будто готовились к старту, чтобы побыстрее бежать из этой тёмной раздевалки, в которой эхом раздавалось моё шумное дыхание. Вдруг позади меня, прямо за спиной я почувствовал движение и чьи-то шаги, но увидеть никого мне не удалось. Почувствовав страх, разжигающийся привычном образом в животе, я решил защищаться на всякий случай и схватил веник, стоявший неподалеку. «Кто здесь?» — резко спросил я, но никто не отозвался. Снова за спиной я ощутил холод и звериное рычание. Оно было похоже на клокотание большой амфибии. Я резко взмахнул веником, заводя его за плечо и демонстрируя свою вооружённость. «Я тебя не боюсь», — заявил я, покрепче взявшись за веник, и в тот же миг где-то сбоку я услышал вопль и горячее влажное дыхание чудовища, скрывавшегося в тени. «Уилл!» — позвал меня голос. Вместе с ним меня озарил электрический свет, и я физически почувствовал, как сжались мои зрачки. Освещенные темные углы не прятали в себе никаких чудищ, а я с веником в трусах выглядел просто как шизик. Мне хотелось заплакать от настигнувшей меня старой страшилки, о которой мне удавалось успешно не вспоминать долгое время. «Что случилось? Где твои шорты?» — спросил Майк. Выглядел он крайне взволнованно и недовольно. У меня были ответы на его вопросы, но какое-то время мне пришлось молчать, потому что в горле застрял непонятный ком из жалости, царапающий горло изнутри. Я почувствовал, что к лицу прилила кровь и оно начало пылать. Я не мог смотреть в глаза Майку. «Вот обосанные собаки. Уроды», — злобно говорил Майк, помогая мне складывать учебники в рюкзак. «Это ведь Трой, да?» — в ответ я кивнул и, собрав в себя все силы, проглотил ком, замедляя и углубляя дыхание. «Я уже начинаю придумывать месть. Эй, Уилл, ты в порядке? Посмотри на меня», — сказал он, упершись угольками глаз в моё пустое лицо. « Да, все хорошо. Правда. Прекрасно», — пытался убедить его я и, не признавая даже перед собой, что мне было плохо. После уроков я сел в машину к Джонатану и хотел доехать с ним до дома, а остальные пошли к мистеру Кларку. Джонатан, к сожалению, обратил внимание, что на мне чьи-то штаны Дастина на два размера больше, и мне пришлось все рассказать. Сейчас уже поздний вечер и мне стало легче после того, что я это написал. Заметил, что такая исповедь немного облегчает существование, будто разгружает эмоциональный багаж. (Рисунок Уилла, изображающий грустный автопортрет). (На следующей странице рисунок изображающий волшебника, запускающего стрелу в змея, летящего в небе). 29 июня 1984 Прошел только первый месяц лета, но такое чувство, будто уже август, потому что произошло много всего. Сразу после последнего урока в школе мы поехали на ферму к дедушке Дастина, где прожили целый месяц. К сожалению, я забыл взять с собой дневник, поэтому буду составлять большой рассказ о тех временах, которые ознаменовали начало летней беззаботной жизни, в которой не было места школьной рутине. Мы благополучно закончили учебный год и с лёгким сердцем отправились загород, где нас никто не разводил по домам когда становилось поздно, поэтому мы не спали до самого рассвета. Рано утром нас тоже не будили, мы просыпались во сколько вдумывалось, но я вставал раньше всех и шел к реке, где пробовал рисовать воду и людей, которые тоже приходили к берегу. Я словно до сих пор чувствую этот шлейф из ароматов подсушенной травы, прохладных речных вод; слышу жужжание особой индианской саранчи. О тех днях мне еще напоминает Кейт Мэнсфилд, чьи кассеты постоянно слушал дедушка Дастина, покуривая на веранде и по-доброму прищуриваясь, глядя на меня, возвращающегося обратно на ферму после рисования. В один из таких дней, а точнее ночей, мы пытались сделать оружие из хлама, который нашли в течение дня. Мы просто собирали предметы, которые казались нам функциональными и прикольными, а вечером во время обсуждения того, что из этого можно сделать, мы решили, что это будет оружие, но не понимали какое именно. У нас уже было две рогатки, нож деда из сарая, куча каких-то запчастей, резинок, клей, мелкие детали разнообразных форм, запачканных песком, и много чего ещё. Лукас рассказывал нам о том, из чего состоит пистолет и, казалось, что он знал о них больше, чем мы, поэтому пробовали подбирать детали и прикреплять их друг к другу. Через час после этой головоломки я заскучал, поэтому пошел спать, а ребята продолжали пытаться собрать пистолет из мусора. Была уже глубокая ночь, часы показывали полтретьего и начинало светать, но я никак не мог заснуть. Мы спали с Майком в одной комнате, поэтому когда он пришел на рассвете, то он застал меня бодрствующим с припухшими от бессонницы глазами за книжкой Жюля Верна. Выглядел он сонным и казалось, что он уснет сразу же, как только завалится под одеяло. Мы обменялись парой слов, затем я отложил книжку, и мы синхронно улеглись в постели, сомкнув веки, через которые продирался белесо-розовый свет. «Ты поедешь вместе нами в лагерь?» — вяло задав вопрос, он повернулся на мою сторону и посмотрел на меня одним прищуренным глазом, блеснувшим из-под черного гнезда волос. «Нет. Думаю, что мама меня не отпустит», — ответил я более бодро, чем Майк. Как только солнце начинало греть верхний этаж, на котором мы спали, то становилось невыносимо жарко, и я откинул одеяло. «А ты?» «Жаль. Я поеду, если уговорю родителей, но пока не особо понятно.» За окном в этот момент по всему небу развернулся акварельный рассвет, приковавший мое внимание. Он заставил меня помедлить с ответной репликой для Майка, но тот вроде бы уже успел заснуть и не ждал ответа. Тело моё обмякло и ослабло, но сонливость никак не наступала и ум был бодр. Мне захотелось пойти к воде и встретить там рассвет, который с каждой минутой полз все выше и выше по небосводу. Я тихо собрался, надел льняные штаны и подхватил легкую спортивную куртку Майка, так как оставил свою в сарае. Меня наполнял какой-то трепет и вдохновение. Ведомый этим всеобъемлющим чувством, я шел к реке. Ноги путались в мокрой траве, мысли медленно маневрировали как лодка между камышами. Кажется, это было умиротворение, смешанное с приглушенной эйфорией, присущей человеку, оказавшемуся в такой час в лоне природы, когда была она в своем самом прекрасном состоянии. Оказавшись в месте назначения, где я обычно проводил время за рисованием, я понял, что мои кроссовки совсем промокли и у воды было холодно. Мне в спину смотрела мансарда дома, которая выглядывала издалека как горный пик. Там мирно спали ребята, которых словно цыплят в духовке начинало коптить беспощадное солнце, зловеще выглядывавшее на горизонте. Я пристально следил за ним, усаживаясь в высокой траве, как вдруг я понял, что нашел место, где земля была свежевырытой и трава на ней не росла. Бросив взгляд в эту сторону, я понял, как неестественно это выглядело. Так повредить участок земли можно было только с помощью лопаты или другого человеческого вмешательства. Я продрался через кудри прибрежной листвы, сквозь которую, как через фату, нежно пробирались пальцы солнечного света, и мне было так жаль, что я не взял с собой альбом с карандашами. «Доброе утро, Уилл», — сказал себе вслух я, влажно вздохнув в предвкушении того, что сейчас меня ждёт какая-то находка. А может быть и клад! Я снял куртку, чтобы не испачкать ее, и стал копать. Земля была мягкой и холодной. Долго трудиться не пришлось, так как совсем скоро перед моими глазами появилось что-то ужасающее. Я по сей день ощущаю липкий страх и вспоминаю, как коснулся своей теплой живой рукой чего-то холодного в форме чужой человеческой руки, которая была серовато-желтой и испустила трупный сладковатый душок. С полной уверенностью я мог утверждать, что она не была игрушечной. В миг вся прелесть света обернулась для меня с мрачной стороны. Я отполз в сторону и посмотрел на свои раскопки. «Доброе утро, Уилл», — снова сказал себе я, но теперь с другой пугающе-ироничной интонацией, едва дрожа. Я помню, как я шел обратно и не мог уже думать о красоте рассвета, а вдохновение вытеснили вопросы о найденной руке и о том, как рассказать об этом остальным. В пять утра оказавшись дома через окно мансарды я пытался интуитивно опознать место, где я был и замер, кажется, на очень долго. «Майк, вставай», — шептал я, бережно потряхивая друга за плечи, но тот крепко спал. Мне пришлось повторить неприятную процедуру. Спустя несколько минут Майк пробудился, и я начал ему рассказывать о своей находке. «Настоящая рука?» — спросил он, растирая глаз кулаком. В ответ я кивнул. В тот момент мне казалось, что нужно было срочно что-то предпринять и вернуться туда, чтобы показать друзьям эту землю, под которой навсегда уснул обладатель холодной руки. На эту мысль влияло мое тревожное состояние, вызванное отсутствием сна и кровавым рассветом, который поджёг прозрачные белесые облачка и окрасил в малиновый. Я ходил по комнате туда-сюда, поглядывая в окно из-за плотной шторы, где прошли мои раскопки. Затем я решительно отправился в комнату будить ребят. «Эй, Уилл, постой, — остановил меня Майк, переметнувшийся на другую половину кровати, чтобы этим резким движением привлечь мое внимание. — Я думаю, что это не самая хорошая идея. Идти туда сейчас». Мы некоторое время молчали, удерживая зрительный контакт. В этот момент я обдумывал его слова. «Сам посуди — ты и так вторгся на потенциальное место преступления. Там повсюду твои следы. А еще придем мы и будем там… делать что? Уничтожать улики разве что? К тому же сейчас все спят. Да и труп никуда не денется за то время, пока мы будем здесь», — спокойно произнес Майк, плюхаясь обратно в кровать с явным облегчением от своих мыслей. Казалось, он снова был готов отойти ко сну. Моя бурлящая тревога немного застыла в жилах. Я задержал дыхание у порога двери с курткой в руках, а спустя некоторое время нечто похожее на успокоение проникло в напряженные мышцы. «Давай обсудим это снова, как проснемся. Ложись спать», — сказал Майк, все больше воздействуя на процесс успокоения. С каким-то странным неполноценным чувством я лежал в кровати, будто против воли совершал выбор в пользу сна, хотя умом я был в другой эмоциональной ипостаси. «Двигайся сюда», — сказал Майк, похлопав рукой по центру кровати. Я подвинулся, ничего другого не оставалось. Перед моими глазами предстало лицо Майка и прятавшиеся за челкой глаза, похожие на черносливы. Он взял мою руку, одним глазом поглядывая на меня, как бы оценивая мою реакцию и состояние. Наверняка, он увидел, что взгляд мой был замылен и мрачен. Оказавшись в его, можно сказать, энергетическом поле, я будто оставил на другой половине кровати свое — тревожное и беспокойное. Спустя время я ещё с интересом думал о том, как стало внезапно легче и спокойней от близости человека в трудные минуты. Я смотрел на Майка, чье лицо обрело маску мирного сна, а вскоре и сам её надел.