Дневники Уилла Байерса

30 июня 1984 Довольно приятно пролистывать заполненные чернилами хрустящие страницы, и сложно поверить в то, как много я написал вчера. Деталей было гораздо больше, но многое мне пришлось опустить для плотности повествования. Завозя меня домой вчера, мистер Хоппер заглянул ненадолго в гости, но с мамой обсуждать мой проступок не стал и оставил её в неведении, которое гарантировало ей здоровый покой. Мама удивилась моему приезду, ведь я ещё вчера уговаривал её не забирать меня с фермы. Мне пришлось сказать, что я захотел вернуться, а Хоппер, который вёл расследование неподалёку, согласился отвезти меня. Сегодня мы в очередной знойный день колесили по Хокинсу на велосипедах, периодически останавливаясь на пиковых точках города для прослушивания полицейской волны. Выяснилось, что кто-то заявил о пропаже и под описание попала журналистка Фиби Дембли, живущая в соседнем штате. Было сказано, что она ездила в командировку в Хокинс и вела личное расследование, но не успела опубликовать никаких данных и рассекретить свою деятельность. Когда мы услышали это, то сокрушились различными эмоциями. Это, казалось, было прямым доказательствам, ведущим к проделкам лаборатории, которая, как мы знаем, была готова уничтожать всех копающих под их работу. Вместе с этим, убийство в это время казалось странной затеей, потому что оно никак не вязалось с повесткой о том, что новое руководство прекращает вести незаконную деятельность. Это был звонок, предвещающий плохой прогноз и ставящий под большое сомнение видимое благополучие города. Вдоволь наездившись по округе, мы отправились домой к Майку, где играли в Драконы и Подземелья. Игра шла туго, Майк никак не мог сосредоточиться и был хмурый. Я был мастером* и старался обыгрывать его понурость, подшучивать над ней, но это не слишком развеяло его. Ещё Майк сказал мне, что родители отпустили его в лагерь, куда ребята должны были отправиться через несколько дней. В этом лагере, находившимся в соседнем городе, мистер Кларк проводил кружки по физике в этом году. Меня опечалила эта новость, ведь это значило, что еще три недели я буду в Хокинсе один без друзей. (Прикреплена фотография, сделанная на ферме, на которой Майк сидит в соломенной шляпе на кровати и недовольно щурится.) 6 июля 1983 Привет, дневник. Уже прошла почти неделя с момента, когда ребята уехали, но я уже по ним скучаю, пусть и нахожу чем заняться без их компании. Майк по рации сообщает мне несколько раз в сутки о том, что происходит и обрисовывает всю картину событий, благодаря чему мне даже кажется, что я там нахожусь вместе с ними. Точнее, мне хочется так думать. Вчера поздно вечером, когда я хотел зайти в комнату Джонатана, я застал его вместе с Виолеттой, что вызвало у нас всех какое-то смятение. Надо пояснить, что Виолетта — это его новая знакомая, которая с недавних пор периодически мелькает в обществе Джонатана. Я слышал, как они высокопарно обсуждали Курта Воннегута и Томаса Вулфа, объединившись в взаимном восторге. Во многом она напоминала мне Нэнси из-за вьющихся тёмных локонов, строгих юбок и манеры улыбаться глазами, только в ней явно таилось что-то демоническое, что большую часть дремало внутри и не было очевидным. Это демоническое ехидное начало выдавал её желчный смех и сжатые зубы, которыми она лязгнула при моём появлении в комнате Джонатана. Картина предстала передо мной довольно интимная — мой брат целовал обнажённые плечи этой девицы. Фу. Ну, то есть, они будто собирались заняться сексом. Я не придал этому никакого значения и ни сколько не впечатлился этой сцене, посчитав, что это не моё дело. Кроме того, понятие интимности и того, что испытывают в этот момент люди, мне не слишком очевидно, поэтому как такового смущения я не почувствовал. Видимо, в большей степени это побеспокоило Джонатана, который утром перешёптывался с мамой, когда я, едва разлепив сонные глаза, насыпал в миску хлопья. Джонатан вёл себя странно и быстро ушёл из дома на прогулку. Закончив мыть посуду, мама села за стол, чтобы выпить кофе и стала поглядывать на часы, боясь опоздать на работу. В это время я пытался накормить себя хлопьями, которые скользкими размокшими комками катились по пищеводу и было не слишком приятно. Больше удовольствия вызывало какао. В какой-то момент я понял, что мама задумчиво смотрит на меня и, немного беспокоясь, ёрзает на месте. «Ты тоже странно себя ведёшь», — сделал заключение я, посмотрев в сторону двери, откуда недавно ушёл Джонатан. «Он вёл себя странно? Я не заметила», — как-то неестественно ответила она, карикатурно вскинув брови и спрятав взгляд в большой кружке с кофе. «В чём дело, мам?» — спросил я и посмотрел на неё более пристально. Она строила разные задумчивые гримасы и не спешила мне отвечать. Один раз она будто начала говорить, издала один звук, но тут же прервалась, откашлявшись. «Ты что, хочешь поговорить со мной о сексе?» — несмотря на свой небольшой возраст я не был совсем глуп, чтобы провести логическую цепочку между моим вчерашним вторжением, спором между мамой и Джонатаном и пониманием, что со мной это никто ещё не обсуждал. Мама будто забыла как дышать, долго не выдыхая воздух и задерживая его в лёгких, но потом отодвинула кружку в сторону и смело нацелила взгляд на меня. «Я так много работаю, что порой совсем забываю, какой ты уже взрослый, — она тепло посмотрела на меня. — В твоём возрасте бушуют гормоны и... происходит много всяких изменений», — руками она неловко пыталась изобразить свои слова, но было больше похоже на то, что её пальцы свело болезненной судорогой. «Ну… Ты немного опоздала с этим разговором. Я знаю, что это такое, — сказал я. — Тебе Джонатан рассказал о вчерашнем?». «Сынок, то, что ты видел, это… делают мальчики с девочками», — попыталась выразиться она. Я попросил её избавить меня от подробностей и описаний, демонстративно искривившись. «Это вовсе не мерзко, как ты думаешь. Так люди проявляют друг к другу любовь и доставляют удовольствие, — объясняла она. — Разве любовь — это мерзко?» «Меня это не интересует, мам», — сказал я ей. «Но однажды ты обязательно влюбишься в кого-то и поймёшь, что это такое», —продолжала она, положив пачку сигарет в сумку. Она на прощание обняла меня и ей явно полегчало от необходимости продолжать этот разговор. Я как-то нейтрально ответил, а спустя полчаса ушёл в библиотеку. Записываю я этот разговор только потому, что он вызвал у меня беспокойство. Я переживал, что однажды полюблю кого-то и буду таким же несчастным, как офицер Хоппер. В семь вечера, когда я лежал в кровати и мирился с болью в спине, вызванной неудобной позой во время чтения в библиотеке, со мной по рации связался Майк и недовольно сообщил о том, что Дастин и Лукас вместо кружка, на котором мистер Кларк собирался показывать им эксперимент Эрнста Резерфорда, пошли на вечеринку и долго торчали у зеркала, длительно и всерьёз оценивая свою привлекательность. Он был расстроен, но был уверен, что провёл время гораздо приятнее и интереснее, чем если бы сам пошёл туда. «Может они просто влюбились в кого-то? Приём», — спросил я у Майка, вспомнив утренний разговор с мамой, который надолго меня вовлек в размышления. «Да нет, это вряд ли. Они просто постоянно обсуждают девчонок и радуются их присутствию. А влюбиться это другое. Приём», — сказал он, печально вздохнув. «А что это по-твоему? Приём», — спросил я, будучи не слишком сведущ в понимании этого слова, так как все в кино объясняли его по-разному. Джонатан как-то говорил мне, что влюблённость — это этап страсти в отношениях с человеком, на смену которому приходит любовь. Но тогда выходит, что в любви нет страсти? В общем, это всё как-то слишком непонятно. Майк долго не отвечал, позволяя мне пуститься в раздумья. «Это трудно объяснить. Когда ты влюблён, то ты постоянно скучаешь по этому человеку, хочешь целовать его и переживаешь за него. Приём», — сказал наконец он. Кажется, что это и была страсть, о которой говорил Джонатан. «А у тебя так было? Точнее, ты влюблялся в кого-то? Приём». «Да, я думаю да. Приём, — ответил Майк. — Нет, мне кажется, что я до сих пор влюблён. Приём». Эти слова как-то внезапно поразили меня, несмотря на то, что я и раньше понимал, что его интересует Дина, исчезнувшая год назад. Она помогла нам, спасла мне жизнь и стала настоящим другом Майку за то время, пока была с ним рядом. Но, наверное, я не думал, что это была именно та самая влюблённость, которая вызывает страсть, желание и страдания. Понимание того, что это была она как-то обрушилось на меня и вызвало смятение. Я вдруг понял, что упустил в жизни лучшего друга что-то важное, был глуп и слеп. «Ты влюблён в Дину? — спросил я, чуть позже добавив: — Приём». «Да. Приём». Я отчаянно кусал щёку изнутри и теперь представил в уме картину из нового понимания, соотносящуюся с теми событиями, когда Майк вызывал Оди по рации, как с восхищением говорил о ней и как впадал в печальную меланхолию без особых на то причин. Перед моими глазами вдруг вырисовывался её обманчивый и кажущийся портрет, проступающий из тумана воспоминаний о чертах её лица. Я вдруг вспомнил её субтильный хрупкий череп и пару чувственных глаз, сияющих в глубине глазничных впадин. Фактически я не видел раньше Дину, но всё равно помню какой-то призрак из ощущений, которые вызывало её присутствие. «И почему ты влюбился именно в неё? Приём», — спросил я, следя за ногами, которые я закинул на стену и старался держать прямо. «Она очень добрая и невероятная. Я думаю о ней каждый день и жалею, что вы не познакомились. Вы бы точно подружились. Приём, — сказал Майк. — У неё такие большие глаза, как у оленя, и красивая улыбка. Таких больше ни у кого нет». Майк прежде никогда не говорил о ней с таким нежным благоговением, как в этот раз. Голос его был тихим и сокровенно хриплым. Как-то само собой мне нарисовалось его лицо, тронутое этими чувствами и томный взгляд, направленный куда-то в загадочную даль. Задумавшись об этом, я забыл, что мы вели разговор и позвал Майка по рации, но он не отвечал. Я попытался снова вызвать его и снова, но он мне больше не ответил.