Дневники Уилла Байерса

1 ноября 1984 (Первый абзац написан размашистым почерком и смазан от капель). С того момента всё стало иначе, словно настоящий я нахожусь под весомой толщиной ледяной воды и никак не могу влиять на своё тело. Чувствую на коже ледяной пот и когда смотрю на мир, то всё происходящее кажется сном, где люди — это просто полупрозрачные приведения, чьи грустные глаза пытливо смотрят на меня и заставляют ещё больше замерзать от потустороннего холода. Меня словно не существует. Уилла Байерса больше нет. Но полчаса назад произошло что-то, что позволило мне вновь прикоснуться к реальности и почувствовать себя в ней. В связи с этим я начал вспоминать то, что произошло сегодня и мне захотелось об этом написать. Я помню, что моё утро началось хорошо благодаря тому, что я выспался. Произошло это потому, что я положил рисунок Майка под подушку и заставил себя поверить в то, что моему сну не грозит никакой кошмар. Была ли это сила убеждения, либо совпадение — я не знаю, но в итоге я провалился в глубокий и долгий сон. Так бывает, ложишься спать, потом проходит часов девять, будто по щелчку пальцев, и ты открываешь глаза, будучи бодрым и оптимистично настроенным на новый день. Со мной так и случилось, чему я искренне порадовался, параллельно пробуя на вкус прилив сил, позволявших мне насладиться самыми простыми вещами. Дальше я помню, как Боб решил подвезти меня до школы, и в машине мы разговорились. Пожалуй, именно этот разговор и оказался решающим фактором в том, почему я перестал быть Уиллом Байерсом. Боб рассказал мне о том, что в моём возрасте его преследовал во снах лысый клоун. Лихо посмеиваясь над этим, он вскоре стал серьёзным и пристально посмотрел на меня. Боб сказал, что всегда убегал от своего страха во сне, но спустя несколько месяцев кошмары прекратились, потому что однажды он не убежал. Боб твёрдо стоял на месте и сказал ему, чтобы он убирался. И с тех пор клоун исчез навсегда. Эта история произвела на меня впечатление, и я будто задумался над неким сценарием, который раньше даже не предполагал. После этого я твёрдо решил, что в следующий раз сделаю также и не стану убегать. На принятие этого решения, помимо Боба, безусловно повлиял благополучный сон, придавший мне сил. Казалось, что теперь мне хватит энергии, чтобы дать отпор и начать сопротивляться своему страху. В меня вселился исполинский дух и твёрдая решительность, которой я не ощущал уже долгое время. Благодаря этому меня посетило приятное облегчение от этого понимания, что я резко приблизился к моменту, когда все ужасы Изнанки должны были закончиться. Было очевидным, что я мог влиять на это, что показали опыты с Майком в замке, поэтому решиться на такой отчаянный шаг не казалось глупостью, а наоборот — стратегически правильным и предсказуемым вариантом развития событий. Это могло либо навсегда покончить с этим, либо… Следующим дневным откровением стал момент, когда Дастин показал нам в радиоклубе свою находку. Там он с чувством собственного достоинства достал из коробки и продемонстрировал нам какого-то скользкого головастика, увидев которого я нервно сглотнул. Остальные находку Дастина восприняли с недоверием и отвращением, будто перед ними оказалась странного вида жаба, пережившая радиацию и метаморфозы, нежели нечто по-настоящему пугающее. В момент, когда он радовался своему открытию нового вида амфибии, я вспомнил, как перед Рождеством прошлого года выплюнул в раковину какого-то слизня, и, мне показалось, что это существо и было им… Когда я начал это понимать, то перед глазами всё закружилось и поплыло, но тем не менее своими мыслями я ни с кем не поделился. Дарт (как его назвал Дастин) не любил прямых солнечных лучей, поэтому реагировал на них бегством и недовольным воплем. Эти вопли я тоже сумел распознать и в памяти соотнес с теми звуками, которые я слышал вчера, когда оказался в Изнанке на пути к Лох-нору. Это очередное воспоминание привело меня в ступор, и мне показалось, будто земля ненадолго ушла из-под ног. В конце всех уроков ребята собирались вновь пойти к мистеру Кларку, чтобы конкретно обсудить с ним это существо и его природу. Цель Дастина в визите мистера Кларка состояла в том, чтобы поразить его своей необычайной находкой и «изменить его представление о мире». На протяжении занятий я не мог избавиться от ощущения колотящегося как молот сердца, и отвести глаза коробки с известным содержимым мне было сложно. После уроков Майк позвал меня пойти вместе со всеми, но прежде, чем пойти, я решил рассказать ему о своих догадках по поводу Дарта. И в своей правоте мне не пришлось его долго убеждать. Мои доводы лишь подкрепили его мысли о том, что что-то было здесь не так. Поговорив, мы с Майком побежали к мистеру Кларку, чтобы остановить Дастина от презентации монстра и попытки выдать его за новый вид. Мы мигом прибежали в класс и забрали Дарта из-под носа учителя, а потом вместе поспешили в радиоклуб, где Майк рассказал всё то, что я сообщил ему. Ребята пустились спорить, Майк безапелляционно и пылко заявлял о том, что Дарт пришёл из другой стороны, а я мрачно молчал, ощущая невидимый лёд на спине. Невзирая на приведённые Майком доводы, Дастин принялся защищать скользкого монстра, чем всё больше провоцировал Майка на решительные действия, как вдруг коробка, в которой был заперт Дарт, затряслась и стала прыгать по столу. Все отпрянули от него подальше. Майк мгновенно схватил в руки микрофон и, словно обороняясь, выставил перед собой. Я инстинктивно встал за ним. «Не бей его!» — произнёс Дастин, предупредительно указывая пальцем. «Только если нападёт», — ответил Майк и взял микрофон покрепче. Лукас приказал Дастину открыть коробку. Тот послушался. Из коробки выполз тот же головастик, только более уплотнённый и раздутый, будто за те несколько часов пока мы не его видели, он значительно вырос. Оказавшись на свободе, существо стало извиваться и кричать, а из его живота вдруг прорезались ноги по обе стороны туловища. Изумлённые и напуганные этим отвратительным зрелищем, мы отпрыгнули от стола. Словно заметив наш испуг, маленький монстр открыл зубастую пасть и продолжительно завопил, защищаясь от потенциальной угрозы в виде нас. Майк не растерялся и замахнулся на него своим орудием убийства. Его тут же принялся останавливать Дастин, но за это время зверь уже пустился в бегство, оставляя за собой липкий след из слизи. Слизь позволяла ему быстро передвигаться по полу, и, когда входную дверь внезапно отпёрла Макс, находившаяся до этого в коридоре, то он тут же проскользнул мимо неё и устремился вдаль. Мы сразу побежали догонять его, но быстро потеряли из виду, из-за чего Майк накричал на Макс, которая выпустила монстра из кабинета и позволила ему скрыться. В связи с произошедшим мы начали миссию по его поимке, вооружившись рациями и разделившись по одному, чтобы быстрее и плодотворнее обыскать территорию школы. Я осматривал кабинеты второго этажа, но не мог найти липкого гадёныша. Параллельно я думал о том, что на самом деле не хотел находить его и лучше бы это сделал кто-нибудь другой. Нахождение наедине с этим пусть и маленьким, но демогоргоном, могло окончательно развеять всю надежду на непринуждённость и спокойствие, сопровождавшие меня утром. Сердце неумолимо стучало, а руки продолжали леденеть от ужаса из-за предчувствия опасности. С подобными мыслями я зашёл в туалет и осторожно перебирал ногами, чтобы не вспугнуть монстра, который мог находиться там. Когда я открыл дверь последней кабинки, то увидел в углу на полу нашего пропавшего Дарта. Он стал пятиться назад и прятаться, а я сообщил по рации о своей находке. «Всё хорошо, я тебя не трону», — сказал ему я в надежде на то, что он поймёт. Но его реакция не была похожа на понимание. Дарт выгнул спину и издал пронзительный вопль, звучащий так объёмно и громко, будто звук прошёл мимо меня насквозь, как меч. От этого моё сердце замерло, в глазах тут же потемнело, и я почувствовал ставший мне родным и привычным страх. Я стал делать ноги, выбежал из туалета и пытался избавиться от цепкой хватки страха на шее. Школьные коридоры хранили мирное молчание, планомерно наступившее после конца уроков, а в моей голове до сих пор звучал вопль демогоргона, от которого по телу пробежала привычная дрожь, свет начал мигать, а спустя мгновение всё погрузилось во тьму. Тогда я понял, что Зло снова здесь. Пространство покрылось скверной, стены словно пожирали зловещие корни, похожие на паутину. Я помню, как беззащитно себя вдруг почувствовал в тот момент, как маленькая рыбка в пасти у кита. От этого ощущения у меня по спине побежали колючие и мерзкие мурашки, я вдохнул поглубже густого леденящего воздуха и отчаянно его выдохнул. И тут из-за угла одного из коридоров стремительно выползла тьма, которая как бурная река потекла сильным течением в мою сторону. Тяжёлая чёрная масса стала стремительно настигать меня, поэтому мне пришлось бежать прочь, не понимая куда и не помня себя от ужаса. Я не видел ничего кроме чёткой точки прямо перед собой, следуя которой я спасался от могучей волны. Моё бегство сопровождал звук кроссовок, раз за разом стучащих по полу в такт моему сердцебиению. Я будто лишился телесности и стал пульсирующим блёклым пятнышком, трусливо убегающим от чего-то неизбежного и несущего смерть. Бросая взгляд назад во время бега, я видел, что чёрная волна вот-вот могла накрыть меня. Закончив петлять по пустым школьным коридорам, я наконец выбежал во двор, где было настолько темно, как обычно не бывает даже самым тёмным зимним вечером. Спасительная точка на горизонте стала менее чёткой, сливаясь с этой тьмой. Убегая и убегая прочь, меня в какой-то момент словно молнией ударили вспомнившиеся слова Боба, которые он сказал мне в машине. Неожиданно для себя, я замедлил бег, будучи загипнотизированным словами, так уверенно и навязчиво звучащими в голове. Я ведь решил, что не стану убегать. Собственное судорожное дыхание в темноте раздавалось как сломанный духовой инструмент — неровно и прерывисто. Такими были мои громкие попытки насытиться воздухом. Остолбенев от ужаса, ноги мои окончательно пригвоздило к земле. Тогда я большими усилиями преодолел чувство страха и позволил своей идее реализоваться, потому что вечно убегать вот так вновь и вновь — это просто невыносимо. Можно было учиться и дальше самому покидать Изнанку, но жить всегда с ощущением, что она является частью твоей жизни — всё равно, что носить собственный труп на спине, ощущая каждый день страх смерти и её запах. Я повернулся назад в ту сторону, откуда за мной гналось Зло. Сгусток тьмы, преследовавший меня до этого, приобрёл вид невообразимо высокого монстра, достигающего своим ростом ночных небес. Он издал оглушительный рёв, звук которого напомнил внезапно начавшийся оползень в горах. Дальше мои воспоминания тускнеют. Я уже пожалел, что начал воспроизводить сегодняшний день, потому что сейчас я снова чувствую ледяную воду в лёгких и удушье. Комната уже начинает терять привычный вид и синеть. Я помню, как громко кричал, вкладывая в свой крик столько сил, сколько во мне никогда не было. Я продолжал кричать, смотря прямо на приближающееся и окружающее Зло, чьи холодные объятья стали затягивать меня. Из происходящего дальше я помню только, как каждый миллиметр моего тела наполнила свинцовая тяжесть и холод. С того момента я не приходил в себя, будто часть моего сознания была утрачена. Оказавшись в привычной реальности, я увидел сквозь туман лица окруживших меня людей и не почувствовал радости от того, что они были рядом. Я совсем ничего не чувствовал, только ледовитую воду внутри и звук океанических глубин в голове, какие, наверное, слышат дайверы, опускаясь на дно на встречу с морскими чудовищами. В тот момент я не смог успокоить близких, чьей тревогой я стал; не мог распознать их страх. Фигура моей мамы, трясущей меня за плечи, была как кукла с пуговичными глазами и дрожащими чертами лица. Вспоминая это, я понимаю, что ей было страшно. Друзья, выстроившееся в ряд, тоже не сводили с меня взглядов. От них в моей памяти остались только силуэты, которые казались нарисованными карандашом и стертыми сверху ластиком, представлявшими из себя только грязные серые следы из человеческих очертаний. Будучи совершенно отсутствующим и загипнотизированным я сел в машину мамы, и мы уехали домой. Мама пыталась разведать у меня о произошедшем, но я сначала не хотел признаваться, пока она не показала мне, что камера, которую я брал с собой на Хэллоуин, запечатлела того самого монстра, вид которого заставил внутри меня всполохнуть чему-то. Похолодевшее нутро, казалось, начало возгораться, меня охватило мучительное отчаяние. Тогда мама сказала, что ей кажутся реальными мои видения; также считал и Майк. Я стал что-то говорить маме, признавался в том, каким я себя чувствую на самом деле, не утаивая от неё всей бедственности своего положения. В ответ на свои объяснения я увидел в её глазах боль и страх, вид которых снова выключил меня. Вот так просто. По большей же части я словно был на другом канале, переключить который я не всегда был в силах. Зная об этом, я понимаю, что этот факт сильно повлияет на ведение дневника. Сон окончательно слился с реальностью и представлял из себя сумрачную картинку, где всё казалось призрачным и уязвимым. Спустя несколько часов к нам домой пришёл офицер Хоппер, которому было необходимо прояснить ситуацию. На этот раз я снова не стремился что-либо преуменьшать или скрывать, потому что понимал, какой оборот принимает ситуация. Было нелегко общаться через гущу тумана в голове, но я тем не менее обрисовал картину, да ещё и в прямом смысле слова — мне дали бумагу и мелки, которыми я стал делать карту, где изображались те места, которые стали моим вторым домом за последние месяцы. Я знал эти края очень хорошо, и отчётливо видел их тёмные коридоры прямо перед собой. Эта карта всегда была в моей голове. Вместе с реальностью, которая представляла из себя комнаты нашего дома, я параллельно видел туннели, которые больше не были частью сна и воплощались наяву с удивительной лёгкостью. Это было похоже на транс. Я рисовал до самого позднего вечера, погружённый в этот процесс и вовсе не помнивший себя. Едва начав приходить в себя, я остро почувствовал лёгкое тепло на своей коже и различил тёплый свет лампы на ней. Но внутри всё ещё полноправно царил холод. Тогда я понял, что Хоппер ушёл и появился Майк, который помогал маме приклеивать мои рисунки и находить соответствия изображений. Видеть дом и близких было неуютно, некомфортно, как попытка залезть в узкую трубу. Это ощущение было похоже на интоксикацию, которую испытывал не я, а тот, кто жил во мне. Ему не нравилось, когда я начинал приходить в себя. Встретить Майка в таком состоянии было больно и стыдно. Когда он поприветствовал меня и обнял, то я с горечью осознал, что это не вызывало прежние чувства облегчения и радости. Дальше мы, кажется, говорили о чём-то, но я не думал о разговоре и видел в тот момент видел перед собой только гнилую Изнанку и чувствовал аромат забродивших тыкв, словно пускающих корни в моих лёгких. Перед сном я снова беседовал с Майком о происходящим, дрожащий от невидимых холодных ветров, дующих неведомо откуда. Моя комната потеряла свой вид — тусклая, посеревшая, будто заплесневевшая грибница. Я не был уверен в том, что Майк вообще был рядом. Его голос казался далёким и чужеродным, а глаза из оникса никак не согревали меня своим сочувствием. В какое-то время самообладание я всё же потерял и не сумел сдержать слёз. Их влажное тепло единственным образом напоминало о том, что я был ещё жив. Руки стали отплясывать какой-то судорожный предсмертный танец, ладони были мокрыми. Своих слов я сейчас уже не помню, воспоминание об этом будто покрылось слоем паутины. Я помню только чувство усталой надломленности в своём голосе — чуть искажённый фальцетом, он резал в комнате воздух. Тогда Майк поймал мою дрожащую над коленом руку и заглянул мне прямо в глаза, заявив, что мы не позволим этому продолжаться, что мы обязательно победим и справимся. Я исступлённо смотрел на него и заметил, как в его зрачках запылал рубиновый огонь, полностью завладевший моим вниманием. Затем Майк сказал, что мои видения могут обладать положительным для нас качеством, ведь я как шпион мог следить за чудищем-тенью и этим самым помочь в борьбе с ним. Мысль об этом пронеслась в голове, породив тёплые вибрации внутри. К тому моменту моя холодная рука, которую держал в своей Майк, обрела покой. Я не мог отвести от него глаз, ощущая как постепенно всё начинает меняться вокруг. Майк был рядом и вскоре стал не таким чужим и далёким, каким казался. Он всё продолжал говорить со мной, пробуждая моё сознание от липкой Изнанки. Это было похоже на чувство, когда тебя достают из ледяной проруби, уже в крайней степени замерзающего и теряющего жизнь: тебе её возвращают, создают необходимые условия, и вот уже кажется, что ты таешь, как снеговик, под оранжевой лампой, и чувствуешь в венах пульсирующие признаки жизни. Я был поражён ощущению тепла на своей коже, комната наполнилась переливами света и тёплыми тенями, мягко разбросанными по стенам и потолку. И сейчас я понимаю, почему я тогда пришёл в себя. Со стороны окружающих, близких и друзей я сталкивался со страхом, который неизбежно искажал их лица и порождал угнетающие чувства, раз за разом повергавшие меня в отчаяние. Эта слабость позволяла Злу быть сильнее и брать контроль в свои руки. Но Майка будто не пугало это также, как остальных. Как я писал раннее, место рядом с ним мне всегда казалось самым безопасным, потому что Майк всегда был таким. Не удивительно, что в этот вечер его слова звучали убедительно и бесстрашно. Я знаю, что мой друг — это настоящий герой из тех самых, про которых снимают фильмы. Его пальцы сжимали мою ладонь, а взгляд не оставлял никаких сомнений в том, что нынешняя трагедия — временно настигнувшая нас трудность. Тогда я почувствовал, что верю ему. «Я люблю тебя, Майк», — сказал я, ощущая полноценную реальность, в которой не было страха, скверны и Изнанки. Я с жадностью вдохнул воздух, обнял Майка, крепко сжал его кофту и почувствовал его запах, родной и привычный. «И я люблю тебя, Уилл», — тихо ответил он, успокаивающе поглаживая меня по спине. Соприкоснувшись с ним рёбрами, я ощутил, как поверхностно и часто он дышал, совсем как я сам. Он был тёплым и живым. Я с упоением перенимал это тепло и чувствовал, как оно наполняет меня, тягуче растекаясь во все уголочки тела. Я раньше и не думал, что можно с таким восхищением реагировать на столь обыденные вещи, но тогда это действительно казалось чем-то самым приятным в мире. Потом мы с Майком отдалились и посмотрели друг на друга. Его глаза были чуть прикрыты, будто он был расслаблен, а губы изображали неотчётливую розовую улыбку. На его лицо падал апельсиновый свет лампы и придавал какой-то сокровенный вид. На контрасте с царившей за окном ночью казалось, что там был космос, где эта комната парила в глухом чёрном вакууме. Чернильные глаза Майка были такого же цвета, как космические пустоты, только они влажно сияли и были обрамлены мягкими иголками ресниц. И лишь радужка его чуть светилась от лампы, как поверхность Марса. Мой взгляд стал с интересом изучать слом формы от скулы, куда падал свет, и до нижней челюсти, где он плавно переходил в тёплую тень. Эта игра света открыла моему взору изящную линию, делающую лицо Майка неожиданно более взрослым. Он сочувственно нахмурил брови, заставив тем самым эти чёрточки сделать небольшие изгибы. Я мог видеть его так близко, как будто никогда прежде не видел. Будто бы даже его призрачное дыхание касалось моей кожи лица. «Джонатан сказал, что нам не стоит держаться на руки и спать в одной кровати», — неожиданно для себя сказал я. Мой страх Изнанки и беспокойство о потустороннем периодически утихали в пользу других событий. Ими как раз и были вопросы о словах Джонатана, которые я услышал недавно утром. Я почувствовал сильное желание поговорить об этом с Майком. «В каком смысле?» — с любопытством спросил он. «Он сказал, это может сделать меня навсегда несчастным». Майка эта информация озадачила и погрузила в задумчивое молчание, будто он совсем не понял к чему я веду. «Почему это вдруг может сделать несчастным? Мы же с тобой друзья», — наконец сказал он, нетерпеливо перемещая взгляд с одного моего глаза на другой. «Друзья себя так обычно не ведут, как мы», — перефразировал я слова Джонатана, которые с тех пор прочно засели в голове. «И… что? Дружба бывает разная. В этом нет ничего плохого, — решительно сказал Майк, чуть отдалившись. — Это точно не сделает тебя несчастным, что за глупости». «Ты правда так считаешь?» «Правда, — кивнул он. — Знаешь, если Джонатан серьёзно так сказал, то он похож на твоего отца. И это в любом случае его не красит», — сказал Майк, взяв меня за руку. «Я тоже не считаю, что это плохо. Но… когда мы будем в выпускном классе, то мы тоже будем так делать?» Майк снова задумался, опустив взгляд. «Хм, я не знаю. Может и будем. Что в этом такого? Я с Лукасом тоже вместе спал в одной кровати». «А если у нас будут девушки?» — продолжал спрашивать я, пытаясь полностью искоренить чувство того, что мы делали что-то неправильное. «Даже если и будут, то в этом нет ничего, что сделало бы нас несчастными. Мы же не голубые», — усмехнулся Майк, подчеркнув интонацией последнее слово и искривив брови. «Не голубые», — вторил ему я.