Дневники Уилла Байерса

5 ноября 1984 Привет дневник. Уже прошло какое-то время после катастрофических событий, документировать которые я был не в силах и не имел такой возможности. Теперь я прихожу в себя после гаммы болезненных чувств, на смену им пришло грандиозное облегчение, словно объём легких многократно увеличился, в них помещалось больше воздуха, что заметно прибавляло сил. Сегодня я впервые с начала осени увидел приятный сон про далёкое и ещё не наступившее лето, сулящее беззаботность, тёплый воздух и приключения. Это был знак того, что всё становилось на круги своя. Я думаю, что было бы неплохо воспроизвести здесь минувшие события, всполохнувшие наше спокойствие. Теперь я могу писать о них без ощущения, что нечто тяжёлое нависает надо мной в виде монструозной опасности. Можно сказать, что дальше во всём Хокинсе продолжится простая жизнь небольшого городка со своими заботами, а я, согласно законам времени, продолжу взрослеть в нём, забывая весь ужас прошлого. Не думал, что вспомнить об этом окажется столь трудным занятием. Перед глазами возникают неразборчивые и смешанные друг с другом образы, попытки воспроизвести чёткую картинку терпят неудачу. Тем не менее, в этом пепелище всё ещё можно увидеть хронологию и сшить, пусть и кривое, но более менее цельное полотно. Той ночью, когда оборвались мои записи, я привычным образом наблюдал во сне за Изнанкой и за коридорами, в которых обитало чудище-тень. Этот сон тяжело давался мне, будто в голове в действительности обитало что-то живое, извилисто ползающее под черепом. Вынужденный подчиняться, я смотрел на происходящее в Изнанке и неожиданно обнаружил там офицера Хоппера, на которого жадно набросились паутинистые корни. От этого зрелища внутри меня разразилась паника, которая резко пробудила меня ото сна. Момент пробуждения я помнил отчётливо, потому что, едва открыв веки, глаза вдруг словно ножом полоснул дневной свет. Вновь это ощущение напомнило мне интоксикацию, потому что управляющему мной Проницателю не нравилось, когда я давал о себе знать и приходил в себя. Несмотря на это, я был чётко убеждён в том, что видел мистера Хоппера в Изнанке и надо было что-то сделать с этим. Следующие за этим воспоминания блёклые и неразборчивые, никакой ясной картинки в голове не складывалось. Никогда прежде я такого не чувствовал, не терял способность воспринимать мир адекватно и чётко. Раньше я не знал, что тьму можно видеть даже днём с открытыми глазами. Пробираясь сквозь туман воспоминаний, я вижу появление Боба, который в какой-то момент оказался у нас дома и содействовал в решении загадки с картой. Впоследствии он оказал сильное влияние на наше дело. Именно благодаря ему мы поняли, что карта полностью соответствовала местоположению Хокинса и являлась его потусторонним отражением. Но вместе с тем были необходимы более точные координаты. Мы занимались этим очень долго, до самого вечера. Этот промежуток времени будто был почти начисто вырезан из ленты памяти. Я помнил лишь те моменты, когда меня держал за руку Майк и периодически оглядывался на меня, посылая какие-то импульсы, пробуждающие моё истинную сущность. В такие секунды, принимая этот импульс и пропуская его через себя, я чувствовал себя почти также, когда оказывался в замке Байерсов вместе с Майком поздними ночами; когда будучи застрявшим в другом мире у меня получалось находить его руки в темноте. Их тепло будто в какой-то момент становилось больше, чем просто физической энергией тела — оно проникало в сознание, как глоток горячего молока окутывало внутренности, и напоминало летний ветер, мягко гладящий траву. В реальности будучи простым теплом рук, в моих глазах оно окрашивало зримую картинку теплыми оттенками, пускай и не яркими и тускнеющими спустя некоторое время. На смену этому отрывку из памяти приходит воспоминание о том, как мы едем в машине. В тот момент меня снова держит рука, на этот раз крепко и уверенно. Её тепло слабо обогревает меня, но глазами я не могу ничего разглядеть: тёмный фильтр в виде копченого стекла сливается с ночным пейзажем. До меня доносится автомобильный гул, мамино дрожащее дыхание, и молчание Майка до меня тоже почему-то доносится. Совершенно не в силах его разглядеть, я внутри чувствую, что он напряжён. Во всей машине царила особая накаленность, будто мы вот-вот собирались взлететь в космос и покинуть пределы планеты. Мне было очень страшно. Наконец мы добрались до места, где по нашим подсчётам мог находиться Хоппер, там стояла его машина и была выкопана внушительных размеров яма, куда нырнули с фонариками мама и Боб, оставив нас с Майком посреди поля и запретив следовать за ними. Я помню, как он с совершенно детским изумлением в глазах посмотрел на меня, и я вдруг тоже почувствовал себя ребёнком. Внутри меня волнами стало бушевать предчувствие опасности. Лицо Майка выбеливал свет машинных фар, который придавал ему особого драматизма на контрасте с ночным зияющим, подобно большой воронке, небом. Глаза его не блестели и были как две нефтяные скважины, направленные прямо на меня и не выражающие страха, но явственно чувствующие мою слабость. Майк что-то говорил мне. Воспоминание об этом больше похоже на сон, потому что до сих пор кажется чем-то иллюзорным и происходившим словно не по-настоящему. Я слышал некоторые обрывки его слов и помню опущенные уголки его губ; помню, что он напоминал мне ангела, слепленного из снега и тающего в ночном пространстве. Я даже разговаривал с ним в ответ, но уж этого моя память совсем не сохранила. В какой-то момент, пока мы вели однобокий разговор на поле, внутри меня забурлила кровь, будто она на самом деле начала кипеть, как вода в чайнике. Мне казалось, что моё тело было сухой в миг вспыхнувшей трухой, горящей насквозь и пламенеющей так сильно, что от меня в считаные секунды должен был остаться только пепел. Это породило изнуряющую боль, затуманивающую все другие чувства и не оставляющие связи с реальностью. Эта агония невыносимым образом выжигала всё, что я представлял из себя — казалось, что горят даже мои панические мысли. Из происходящего я помню свой мучительный крик и слёзы, которые брызгали из глаз холодными струями по воспламенившейся коже лица. Продолжалось это невыносимо долго, пока моё сознание окончательно и полностью не отключилось. Тогда меня посетило чудесное чувство отсутствия. Оно ощущалось как освобождение и вожделенное небытие, которое оказалось так приятно по сравнению с наставшим моментом пробуждения в больнице. Мои прежёванные останки, собранные по кусочком из пасти ужасного монстра, представляли из себя моё тело. Разрозненные его единицы болезненно пульсировали. Казалось, что пусть фактически я и пришёл в сознание, но на самом деле этого не произошло, потому что на смену огню пришёл прежний холод Изнанки, а образы людей были едва различимы и туманны. Следующее отчётливое воспоминание о том вечере знаменуется тем же нахождением в палате, когда я проявлял беспомощность и, держа маму за руку, пытался предупредить её о грядущем нападении. Мне было так страшно и больно видеть её стеклянные глаза, чувствовать дрожь, которая пробежала по её телу от ощущения неминуемой опасности. В этот момент до нас донёсся предупредительный возглас Майка, подтверждающего мои слова о том, что на нас надвигалось нечто ужасное. Свет в палате начал мигать; раз за разом он погружал помещение в коварную темноту. Я помню, что никак не мог сделать полноценный насыщающий глоток воздуха, из-за чего ощущал катастрофическое удушье и проступившие слёзы от бессилия в уголках глаз. Получив возможность какое-то время сопротивляться Проницателю, захватившему сознание, я продолжал бороться, но вскоре снова оказался в небытии против своей воли. Когда я в дальнейшем снова пришёл в себя, то сперва мне показалось, что я наконец лишился жизни и умер, оказавшись где-то между землей и небом — ослепительный свет озарял меня так сильно, что я был полностью дезориентирован. Помимо этого, смущало ещё то, что я был крепко привязан к стулу, и это очень не понравилось моему захватчику, потому что моё тело стало зудеть, а кожа противно ползала по мышцам, как неудобный латексный костюм. Я не мог контролировать отчаянные крики, которые производил завоеватель, поэтому лишь наблюдал за происходящим словно за фильмом, где в главной роли выступало моё неведомое Альтер-эго. Я чувствовал боль в горле; чувствовал, как тело порождает мощное напряжение и превращает меня в одеревенелого робота, но затем организм обесточивается, словно внезапно ресурс падает до нуля. Вскоре среди вспышек света я смог различить силуэты людей, но их лица казались чёрными и нераспознаваемыми из-за контражура — это делало их похожими на неизвестных пришельцев. Только вот голоса их звучали очень знакомо. В них я различил своих близких, которые присутствовали рядом со мной, и когда я это понял, то надеялся, что моя встреча с ними всё же состояла не на небесах, а пока ещё при жизни. По ходу этого сюрреалистичного действия я всё больше убеждался в том, что так оно и было. Я начал понимать, что светом являлся не божий промысел, а электрические лампы, освещающие помещение с деревянной отделкой; здесь пахло чем-то знакомым. А ещё я понимал, что не мог взять над собой контроль, в следствии чего ещё и не мог дать никаких подсказок, которые хотели получить собравшиеся вокруг меня люди. Но, тем не менее, они взывали ко мне. Я помню, какую реакцию вызывали у меня их слова — сердце ощущалось как радиатор, пускающий интенсивный волнообразный теплообмен по телу. Помню влажные мамины щёки и то, как она крепко цеплялась за мою руку из-за отчаяния; помню рукава Майка, края которых он от волнения перебирал пальцами; помню, как вибрировал от дрожи голос моего брата, и то, как осторожно он заглядывал в мои глаза, боясь в них узнать не меня, а нечто инородное и чужое. В какой-то момент всё в очередной раз погружается в пустоту, и я вновь нахожусь в темноте, лишённый возможности присутствовать. Это состояние делает для меня недоступным всё, что происходило в тот момент до тех пор, пока очередное пробуждение заставляет меня ощущать предельный дискомфорт. Удушливый жар сделал мою кожу липкой и мокрой, а кровь стала закипать подобно тому, как это было впервые. Пожалуй, воспоминание об этом было самым спутанным и неоднозначным, потому что сопровождалось сильными галлюцинациями, которые порождали смешение реальности и Изнанки. Как два антагонистичных течения — горячее и холодное — они столкнулись в агрессивной схватке, являя моим глазам картину, как горит подземельная скверна, чёрным пеплом осыпая моё лицо. Пламя быстро съедает тёмные тоннели и вскоре поглощает меня вместе с ними. Эта горячая масса погружает в агонию, снедающую внутренности. Вместе с этим я помню, как в глазах мелькали оранжевые полоски, словно нагретые клинки из металла, которыми кто-то размахивал перед моим лицом. Они оставляли блестящие полоски, причиняющие боль глазам. Мне всё время кажется, что пот, покрывающий тело служит кипящим маслом, на котором моего мучителя поджаривали потоки нагретого до предела воздуха. Кульминация наступила в виде пронзительной боли в боку, от которой у меня в глазах что-то вспыхнуло, а затем я потерял сознание. Совсем скоро я почувствовал, как на смену боли пришло изнуряющее изнеможение. Я попытался открыть веки и увидел в щёлочках глаз тёмную незнакомую комнату. Едва заметив, что я пришёл в себя, мама с Джонатаном затянули меня в объятья и дали понять, что всё закончилось. Было понятно, что мы распрощались с чудищем-тенью, и теперь я мог обрести над собой контроль. Вместе с этим казалось, что контроль было брать не над чем — сил не было ни в одной части тела. В какой-то момент стоящая перед нами лампа озарила нас мощным светом. Напряжение оттуда доносилось до нас в виде шипящего электрического звука, от этого в соседней комнате громко выбило лампочку. Внутри меня в последний раз засаднило тяжёлое ощущение, от которого во рту мгновенно пересохло, но вместе с тем, как свет потух, оно отпустило меня. Будто кто-то лёгким движением пальца опустил вниз выключатель, после чего разом всё закончилось — страх, агония, опасность. Приходя в себя в окружении мамы и Джонатана, я упивался наступившим покоем, открывшим мне доступ ко всем ощущениям. Недолго наслаждаясь им, вскоре в мою голову стали проникать мысли о происходящем — о том, где я находился, где мои друзья и были ли все в порядке. Это вопросы породили в животе едкую смесь из беспокойств, поэтому я оживился и стал внимательнее осматривать помещение. Подняв глаза к окну дальней стены, я увидел тёмную фигуру Нэнси, обнимающую себя за плечи. На её вспотевшей коже бисером блестел пот. Беспокойно жуя нижнюю губу, она резко прижала рацию к губам. «У вас всё в порядке? Где вы?» — спросила она. Голос её звучал взвинчено. «Мы... мы едем. Едем к вам», — в рации отчётливо послышался голос Стива, который пытался неуверенно объясниться и делал длинные паузы между словами. Черты лица Нэнси изобразили лёгкое возмущение, будто она хотела услышать более вразумительный и подробный ответ. Пока её глаза беспокойно осматривали меня, Джонатана и маму, в рации зазвучала неясная совокупность большого количества говорящих. Неразборчивый лепет превращался в звук морского прибоя. «Уилл, Уилл, — среди шума я смог различить бодрый голос Майка, который, видимо, отобрал рацию у Стива. — Ты цел?» — послышались голоса друзей на заднем фоне, невнятно пытающихся что-то донести. Сначала я растерялся и несколько мгновений продолжал быть в ступоре, смотря в ответ на Нэнси, которая протягивала мне рацию с доброй полуулыбкой. Неловко подорвавшись с места, я всё-таки взял в руки кусок пластика, с трепетом в груди подал знак своего присутствия и добавил, что был в порядке. В ответ на мою реплику посыпались голоса друзей, которые поддались общему торжественному безумию и пытались рассказать мне о том, что происходило за время моего «отсутствия», но я на первых порах не мог собрать урывочные сведения в какую-то цельную картинку. «Пристегнитесь, ради всего святого!» — посреди динамичного рассказа Дастина вдруг послышался строгий голос Стива, который, судя по всему, сидел за рулём и пытался утихомирить пыл ребят, отвлекающих его от езды. «Когда приедем, то всё расскажем! Скоро будем на месте», — сказал по рации Лукас. После сказанной им фразы удалось услышать несогласие Стива, но связь тут же оборвалась и все голоса смолкли. Пока часы тикали и незаметно ускоряли время встречи, наши тела стали остывать, поэтому вскоре пришлось облачиться в куртки и одеяла. Моя полностью промокшая от пота больничная рубаха заставляла меня острее чувствовать прохладу на своей коже, поэтому я оставался на кровати и, прижав колени к груди, усиленно пытался сохранить тепло. В помещении, где мы находились, повисло странное облако из неоднозначной печали, будто мне что-то было неизвестно до конца; будто существовала какая-то ситуация, которая не позволяла всем присутствующим почувствовать покой и вкус победы над злом. Несмотря на эту угнетающую атмосферу, я внимательно слушал голос Джонатана, рассказывавшего мне о тех приключениях, происходивших с ними в то время, пока мы были порознь. Оказалось, что они с Нэнси ездили в другой штат к одному журналисту, который вёл собственное расследование о проделках лаборатории и обстоятельствах гибели Барбары Холланд. Он сказал, что это в дальнейшем окажет большое влияние на освещение проблемы со стороны СМИ, а также наконец покончит с замалчиванием. Это были хорошие новости. «Так что, возможно, что после того, как об этом все узнают, лабораторию могут закрыть навсегда, — добавила Нэнси, чья рука лежала на плече моего брата. Сказав это, она словно обратилась ко всем нам. — Они принесли слишком много жертв…» — Нэнси взяла Джонатана за руку и посмотрела на нашу маму, которая всё это время стояла в стороне и бесстрастно разглядывала пол. После слов Нэнси она оживилась и слегка задрожала, будто в её сторону резко подул сквозняк. От этого судорожного движения я вдруг сам едва вздрогнул. Она намеренно избегала взгляда с нами и старалась справиться с охватившей её тоской, и тогда я почувствовал, как воздух стал тяжелее. Мои пальцы стали непроизвольно мять тонкую ткань рубахи. В ту же секунду у меня в голове пронеслась мысль о Бобе. Где он был сейчас? Всё ли было в порядке? Знал ли он обо всём, что происходило сегодня? Словно в ответ на мои мысли, мама закрыла глаза ладонью, отвернулась от нас и молча подошла к окну. Моё сердце пропустило один тяжёлый удар. Джонатан взял меня за руку и беззвучно произнёс губами: «Боб». Я всё понял. Практически сразу после этого из прихожей стали доносится шум и голоса. С улицы в дом ввалилась толпа ребят, которые были все перемазанные и растрёпанные, но с горящими и чрезвычайно живыми глазами, жадно изучающими комнату и нас вместе с ней. Не успел я опомниться, как друзья окружили меня и вовлекли в радостные объятья. Увидев и почувствовав их рядом с собой, я проникнулся долгожданным и упоенным спокойствием, которое как укол обезболивающего проникло в мышцы. «Если бы не Дина, то Стива и Дастина разорвали бы в клочья демогоргоны!» — изумляясь от собственных слов, говорил Майк, поймав на себе в последствии шокированный взгляд Нэнси. Моё дыхание сбилось после того, как я услышал имя Дины. Озадаченный этим, я упрямо смотрел на Майка, выжидая, когда он остановиться подробнее на этом моменте. «В каком смысле разорвали?» — спросила она, вскинув брови. От сердитого взгляда Нэнси Майк стушевался, как будто он понял, что ему следовало выражаться более осторожно. Он потупил взгляд, чуть откашлялся и продолжил рассказ, понизив голос. «Ну… Мы спустились под землю в Изнанку, чтобы помочь Дине с Хоппером и отвлечь от них внимание демогоргонов», — сказал он. «Что значит спустились в Изнанку? Мы же договорились, что Стив не пойдёт на подобные авантюры! — Нэнси суетливо ходила вокруг и активно жестикулировала. — Я же просила, чтобы он следил за вами! Где Стив?» «Послушай, Нэнси, — начал Дастин, демонстрируя ладони в знак успокоения. — Он не виноват в том, что мы поехали туда». «Да, дело в том, что к нам пришёл Билл Харгроув, они подрались, и Стив вырубился», — продолжил Лукас. После его слов воцарилась мрачная тишина, заставившая развеяться прежнему чувству радости от встречи. Я вдруг стал понимать, как много всего пропустил. «Что ж, — начала было Нэнси, пытаясь собраться с мыслями и взглянуть на ситуацию без излишних эмоций, которые её захватывали. — И вас отвёз туда Билли Харгроув?» — спросила она. «Нет, Билли усыпила Макс, когда вколола ему шприц в шею,» — пояснил Майк, будто теперь вслух понимая, как это всё звучало не в их пользу. Нэнси с Джонатаном многозначительно переглянулись. Мама выглядела так, будто хотела что-то сказать, но слова застревали у неё где-то в гортани, превращаясь в аритмичные выдохи и вздохи. «В общем, мы перетащили Стива в машину, Макс села за руль, и мы вместе доехали до ямы, которую выкопал Хоппер», — сказал Майк, тем самым логически завершая историю. В ответ на это Макс криво улыбнулась и, видимо, уже собиралась начать оправдываться, как вдруг её перебила Нэнси. «А где, собственно, Стив?» — спросила она, скрестив руки. «Он не захотел заходить и остался в машине, — ответил Лукас. — Сказал, что ему надо выезжать, чтобы вернуть тачку Билли. Тот уже, наверное, пришёл в себя» — Лукас, переглянулся с Макс, которая от этой мысли выразила демонстративное беспокойство. «Мне тоже, пожалуй, пора возвращаться», — смущённо сказала она, словно чувствовала себя здесь лишней, и снова попыталась выдавить из себя неуместную улыбку. Информации было много. Информация была шокирующая. Присутствие Макс среди нас мне тоже казалось непривычным. Я понимал, что эти дни перевернули её представление о мире, и то, что она увидела сегодня — изменит всё раз и навсегда. Глаза Макс всё ещё отражали застывший испуг, какой бывает у животного, впервые увидевшего людей в среде своего обитания. Пытаясь подавить в себе чувство дискомфорта, она сжимала плечи и смотрела на свои пальцы, покрытые чёрной пылью. «Это просто безумие, — проговорила она, осмелившись поднять взгляд на окружающих. — Спасибо за всё», — она протянула кулак Лукасу, который он отбил своим. В ответ на её слова остальные лишь грустно кивнули в знак солидарности, будучи не в силах вообще что-то добавить. Лица у всех были посеревшие, изнеможённые, с отпечатком пережитого стресса в глазах. Макс пришлось принять их молчаливое прощание, и, как только она приоткрыла входную дверь, чтобы выйти наружу, из неё появились ещё одни гости. За порогом стоял суровый шеф полиции в дутой куртке и кудрявая девочка, с приглаженными по бокам волосами. Её субтильную фигуру обрамляло длинное шерстяное пальто, на кистях рук были повязаны платки и какие-то браслеты. Круглые глаза девочки пугливо обвели комнату, затем она утёрла ладонью коричневые следы под носом, и, когда её взгляд остановился на Майке, то веки её трепетно дрогнули. Я сразу узнал незнакомку. Я не мог перестать смотреть на неё и ловил каждое мельчайшее движение, параллельно отмечая, что мне становилось душно. Кукольное лицо девочки выглядело уставшим, мягкие черты её лица заостряли тени, залегавшие под глазами и скулами. Как кошка, она беззвучно подошла к Майку и буквально упала без сил в его объятья, обвив свои тонкие руки вокруг его шеи. «Вам всем лучше быстрее уезжать отсюда. Мы наделали много шума и нахождение здесь может быть опасно», — сказал Хоппер, окинув глазами собравшуюся публику. Я оторвал глаза от картинных объятий и заметил маму, смиренно качнувшую головой и поджавшую губы, словно соглашаясь с тем, что нам лучше отправиться домой. Дастин и Лукас тоже оживились и обменялись между собой взглядами, как бы говоря этим самым, что пора. Люди вокруг стали суетиться, Джонатан помог мне встать. Когда я оказался на ногах и принял вертикальное положение, то понял, как я был слаб — каждый мускул казался оцепенелым; у меня с трудом получалось совершать естественные плавные движения, из-за чего я, наверное, выглядел как оловянный солдатик. Невзирая на эти чувства, я продолжал следить за Одиннадцать. Вскоре она заметила мой пристальный взгляд и вонзила в меня свои зрачки, которые смотрели в самую суть и были мне уже давно знакомы. «Уилл, это Оди. Та самая, которая спасла нашу жизнь уже много-много раз», — Майк посчитал нужным представить нас друг другу. Голос его был осторожный и крайне любезный, какой у него бывает редко. Оди сначала долго рассматривала меня, словно не до конца понимала, как ей поступить в ситуации, когда два человека знакомятся. Затем в лице её промелькнуло какое-то понимание, она на миг прикусила губу и несмело протянула руку, что выглядело как-то излишне формально. Вдруг я понял, что её суета возникла лишь потому, что я долго молчал и не давал ей понять о своей реакции. Тогда моё тело тоже пропустило небольшой разряд тока, и я взаимно пожал её ладонь, крайне неловко сотрясая наше рукопожатие в воздухе. Мне казался очень необычным факт её присутствия; было странно, что она жива и существует в той же реальности, что и я. С крайним любопытством я подмечал все детали: прохладную влажность её пальцев, смазанные чёрные следы под глазами, подрагивающие от холода или стресса плечи. «Я видел тебя раньше», — вымолвил я, незаметно для себя самого. Фактически, я не знал её раньше. Я не видел её живую и никогда не видел, как ложилось освещение на её лицо, какого оно было цвета и как оно изображало различные эмоции. Но саму суть её внешности я знал ещё давно. Я даже узнал прохладу её руки. Раньше всё это казалось ускользающим и призрачным, а поэтому не складывалось в цельную живую оболочку, которую я лицезрел перед собой в момент знакомства. Мои слова не удивили её. Она лишь смотрела на меня, словно чувствовала тоже самое, что и я. «Я рад, что вы наконец познакомились», — радостно сказал Майк, сдерживая на губах улыбку. Он взял Дину за руку и с нежным придыханием посмотрел на неё. Я немного опешил из-за того, что Майк держал за руку другого человека, потому что не видел этого раньше. Оказалось, что к этому моменту дом уже почти опустел. Мама позвала меня и кивнула головой в сторону выхода, намекая на то, чтобы я тоже покинул дом. Хоппер перебирал в руках шляпу и покусывал щёку изнутри, что выдавало его неловкость. «Пора идти, — сказал Майк, медленно отступая назад. — Надеюсь, мы скоро увидимся», — обратился он к Дине, взглядом выражая редкую и особенную ласку. Затем он жалобно посмотрел на Хоппера, будто это именно от него зависели их дальнейшие встречи. Офицер неопределённо кивнул, после чего мы с Майком вышли на улицу. В ту ночь мне не снилось то, что обычно. Во сне я видел происходившие сегодня события, перемешанные между собой и порой пугающие. Так огонь, пожирающие подземные коридоры Изнанки, смешался с картинкой появления Дины; пронзающий свет электрических ламп — с круглыми и блестящими от слёз мамиными глазами; предостерегающие об опасности крики Майка слышались на фоне того, как меня обнимали мама и Джонатан после того, когда всё плохое, казалось, было позади. На утро у меня болела голова. Я не пошёл в школу и старался проглотить ком из пережитых событий.