Эскизы о двух фольклористах

      Мойры. Жестокие, неотвратимые, уродливые. Один глаз на троих, но видят всех и всё. Выпрясти, отмерить, отрезать — вот их смысл жизни — и суть жизнь человеческой.       Они сидели в палате: брат и сестра, Месяц и Солнце.       Солнце сегодня должно закатиться, тонкая нить сестры — оборваться.       Клото спряла девушке тонкую алую ниточку.       Старшая Шингуджи с рождения была больной, будто сама была тонкой, хрупкой, хрустальной.       Лахесис отмерила ей длину — до юности.       Старшая Шингуджи вплетала стежок за стежком жизнь свою в зелёную плотную ткань.       Айса надевала глаз и брала в руки ножницы.       Сегодня за окном моросил дождь.       Брат диктовал одну из записанных им колыбельных, сестра — записывала за ним.       Она выглядела сегодня бледнее, чем обычно. Щёки и глаза впали, а длинные чёрные волосы уже не блестели так ярко.       Она что-то чувствовала внутри.       — Корекиё, братец, — слабым голосом она отвлекла его.       — Да? — он обернулся к ней с каким-то напряжением.       Прозрачные и холодные руки взяли его за лицо. Он ощущал по одним только костлявым, но аристократичным пальцам, насколько исхудала Миядера.       — Посмотри мне в глаза, братец.       В солнечных глазах старшей Шингуджи гасли светила — так догорает раскалённый уголь. Они всё тускнели.       Присутствие Айсы передалось и младшему Шингуджи. Его глаза-луны всё отчётливее видят ножницы.       Он заплакал. Она тоже. Капли стекали по нежным пальцам.       — Миядера…       Миядера не слышала — смотрела в единственные родные глаза.       Она вздрогнула.       — Братец, у тебя глаза кровоточат.       — О чём ты?..       — Ты погибнешь из-за меня.       Она всхлипнула, не отводя стойкого взгляда.       — Обещай, что не бросишь меня. Я не хочу умирать одна!

Резь— Ножницы отрезали нить.