Looking/Наблюдение

      В какой-то момент жизни молчание было для Гермионы чем-то жутким. Во время бега в Лесу Дина, возможно, в самое тёмное время в её жизни, тишина казалась чем-то вроде прелюдии. Это держало её на грани, она наблюдала, ожидала малейшего треска ветки; её палочка была готова принять решение за долю секунды.       Тогда тишина была хрупкой вещью, способной сломаться без предупреждения.       Однако теперь, когда она закончила свой обход, когда коридоры Хогвартса опустели и погрузились в ту же тишину, если не считать стука её собственных туфель по истёртому камню, было что-то странно успокаивающее в отсутствии звука в месте, которое всегда было шумным.       Было, конечно, что сказать и о живости звуков, о постоянном напоминании о том, что жизнь, в сущности, продолжалась и после войны. Некоторые из учеников, которых она теперь обязана была защищать, никогда не знали острой боли утраты, никогда не чувствовали отчаяния, сражаясь на войне, как не более чем плохо обученный ребёнок. В каком-то смысле было утешительно, что почти год спустя после того дня, когда эти последние жизни были потеряны, она знала, что не все было непоправимо изуродовано. Конечно, на стенах замка сохранились следы сражений, но их восстановили. В конце концов, замок был живым, и он пережил больше, чем любой отдельный обитатель мог себе представить.       Какой-то звук вырвал Гермиону из её мыслей — что-то вроде стона. Оставаясь как можно более неподвижной, стараясь изо всех сил сосредоточиться на источнике странного шума, Гермиона почувствовала, как волосы у неё на затылке встали дыбом. Прежде чем она успела почувствовать это, палочка уже была у неё в руке.       Прошла секунда тишины, потом вторая.       Выдохнув, она уже собиралась возобновить свой обход, когда снова услышала его. Это было похоже на рыдание, сдавленное и прерывистое, и она бросилась к источнику прежде чем поняла, что её ноги двигаются. Ещё один пережиток войны, предположила она: действуй, потом думай.       Её ноги заскользили и остановились прямо перед дверью, которую она слишком хорошо знала, но было уже слишком поздно. Задыхаясь, она пыталась отдышаться, хватаясь за грудь, прислушиваясь — она знала, что никто не находится в непосредственной опасности. На самом деле всё выглядело как раз наоборот.       Целую минуту Гермиона просто стояла. Её ноги не двигались. Её глаза были сосредоточены на полоске пространства между дверью и косяком, и она просто слушала. Гермиона была умна, но не требовалось большого ума, чтобы догадаться, что происходит за дверью. Она знала, что означают эти звуки. Что-то внутри неё скрутилось и завязалось узлом в животе, когда она делала вдох за вдохом, пытаясь безуспешно не думать об источнике.       Сделав один маленький шаг, она сможет заглянуть внутрь. Всё, что ей нужно было сделать, это сдвинуться на несколько дюймов, и диван был бы виден в щели, через которую просачивались все эти непристойные звуки. — Что я делаю? — пробормотала она, переминаясь с ноги на ногу и отмечая, что пульс ещё не совсем успокоился.       В коридоре было жарко, её одежда была слишком плотной, и она не могла успокоиться, когда симфония звуков затопила её чувства. Прошло слишком много времени с тех пор, как она слышала эти звуки. Слишком давно она не чувствовала той предательской боли между бедер, которая пульсировала и оживала с каждой секундой.       Всё, что потребуется…       Как и несколько минут назад, её тело приняло решение без согласия разума, и она обнаружила, что прислонилась к дверному косяку. То, что раньше было просто огнём, превратилось в полномасштабное пламя, когда она заглянула в проём и затаила дыхание.       Не было никаких сомнений в том, что происходит.       Диван в общей комнате старост стоял лицом к двери, и она могла видеть два тела, прижатые друг к другу.       Драко Малфой с кем-то трахался.       Драко Малфой трахался с кем-то в их комнате.       Драко Малфой трахался с кем-то в их комнате, на их диване.       Школьная юбка таинственной девушки почти ничего не прикрывала, когда она оседлала блондина под ней. Гермиона увидела те же самые длинные, худые пальцы, о которых она думала не раз и не два, прижимая ладони к выпуклости задницы, которую она определенно не узнавала.       Резко втянув воздух, она задержала его, наблюдая, как они извиваются вместе. Стоны, стоны и шлепки по коже смешивались с его кровавым именем в греховной симфонии сюрреализма. Ведьма выдыхала его имя, когда он входил в неё снова и снова.       Гермиона не могла отвести глаз.       Она смотрела, застыв на месте, тяжело дыша, прежде чем сжала кулак, пока не почувствовала, как что-то внутри неё сломалось.       Гермиона понимала, что это неразумно, но она вдруг так разозлилась, что её разум затуманился.       Что давало ему право занимать их общее пространство и выгонять её из общей комнаты?       Что дало ему право пачкать их диван? Она никогда больше не сможет сидеть на нём, не представляя, как он трахает кого-то, сжигая её мозг!       Что давало ему право трахаться с любой желающей ведьмой?       Не имело значения, что он знал, что сегодня вечером у неё запланирован обход.       Не имело значения, что она не собиралась возвращаться ещё довольно долго.       Она стиснула зубы и сжала кулак, наблюдая, как одна из этих добровольных ведьм тяжело дышит и стонет, пока скачет на нём. Очевидно, его репутация была не просто кормом для сплетен, если звуки, которые издавала девушка, были хоть каким-то признаком. Это было не похоже ни на что, что она видела раньше. В отличие от всего, что она когда-либо слышала.       Между любовью и ненавистью была тонкая грань. Еще более тонкая разница между сексом и трахом, но Гермиона достаточно хорошо знала разницу. Она уже испытывала и то и другое, и то, что происходило на диване, на который она поклялась никогда больше не садиться, было, конечно, последним. Бёдра Драко с чувством безрассудной самоотдачи врезались в другую ведьму, вонзаясь в неё так сильно, что Гермиона видела, как его бедра сжимаются при каждом движении.       И в этот момент, наблюдая, как он трахает эту ведьму до полусмерти, и слушая, как её поглощает удовольствие, Гермиона поняла, что гнев был не единственным, что она чувствовала.

***

      Сильнее. Быстрее. Глубже. Дракооооо.       Сьюзен, или Шэрон, или кто бы она там ни была, выкрикнула его имя, когда он почувствовал, как её жар сжался от освобождения. «Наконец-то трахнул», — подумал он, набирая темп и врываясь в неё в поисках своего конца. Не то чтобы ему не нравилось трахать эту ведьму. Она была податлива, послушна и достаточно подтянута. Но каждый раз, когда она говорила, это напоминало Драко, что она не та ведьма, которую он действительно хотел. Она не была той ведьмой, которая месяцами сводила его с ума.       Секс никогда ничего для него не значил. Трахнуть ведьму было всего лишь средством для достижения цели, а тёплая желанная дырочка превосходила его собственный кулак почти в каждом сценарии. Эта особенная ведьма, которая теперь стонала так громко, что это было почти противно, преследовала его в течение некоторого времени. Драко знал, что ей нужно: его семейное имя, которое каким-то образом всё ещё сохраняло хоть каплю престижа, и состояние, которое пришло с ним, которое после войны сильно пострадало, но оставалось всё ещё значительным.       В кои-то веки ему хотелось, чтобы ведьма захотела чего-то большего, чем просто прозвище леди Малфой и галеонов в его хранилище, но он полагал, что не заслуживает глубоких размышлений для кого-то, кто имеет значение.       Но это не мешало ему хотеть этого — жаждать этого — от одной конкретной ведьмы, о которой он даже не должен был думать.       Закрыв глаза и сосредоточившись на ощущении её влагалища, всё ещё трепещущего от толчков, Драко попытался представить, что она была кем-то другим. Он пытался настроить голос этой ведьмы в своей голове на другую частоту, приближаясь всё ближе и ближе к освобождению. Но она снова открыла свой чёртов рот, и иллюзия янтарных глаз и вьющихся кудрей разлетелась вдребезги, когда она выкрикнула его имя, которое почему-то прозвучало ещё более кисло в миллионный раз. Сытый по горло этим притворством и щелканьем бёдер так сильно, что он думал, что может сломать её пополам, он протянул руку и засунул два пальца ей в рот, толкая её язык вниз. Её глаза широко распахнулись, но Драко едва увидел её в ту секунду, когда заметил какое-то движение за её плечом.       Не может быть.       Не может быть, блять.       То, что он увидел, было неожиданностью для них обоих: эти янтарные глаза, которые он представлял себе, были устремлены на него. Он замолчал на долю секунды, моргнув один раз, потом второй. Его неистовые толчки замедлились до длинных, томных толчков бёдрами, когда невольная ведьма застонала вокруг его пальцев. Прижимая их сильнее, чтобы заставить её заткнуться, он не отрывал взгляда от разгоряченного взгляда Гермионы.       Казалось, они были вовлечены в войну воль.       Он смотрел, как эти гибкие бёдра сжимаются вместе, взъерошивая её школьную юбку, которая выглядела слишком короткой на её новообретенных бёдрах. Он смотрел, как её зубы впиваются в выпуклость нижней губы, оставляя её почти белой от давления. Но что удивило его больше всего, так это не храбрый маленький гриффиндорец, стоящий там с откровенным желанием, горящим в этих великолепных глазах. Нет, в то самое мгновение, когда его яйца поднялись и он приблизился к своему пику, глядя через скудное пространство, он был удивлен, увидев её руку, засунутую под подол её юбки.       Она наблюдала за ним всё это время, практически вызывая его продолжать, а Драко никогда не отказывался от вызова — особенно когда его победа могла означать что-то настолько сладкое.       Он мог кончить с её именем на губах, и его глаза сверлили её.       Конечно, это было не так, как он представлял себе их первое свидание, но, наблюдая, как нетронутая принцесса гриффиндора прячет два пальца под кружевами своих трусиков, и наслаждаясь мыслью о нём, его кровь бешено закипала. Одной рукой он всё ещё держал Ширли за бедро (конечно, достаточно близко), а другой засовывал ей пальцы в рот, он подтягивал свои бедра к ней, наблюдая, как запястье Грейнджер изгибается в такт каждому движению.       Это было самое эротичное зрелище, которое он когда-либо видел, и ему пришлось заставить себя сдержать свой собственный оргазм, когда он потянул ведьму вниз сильнее, быстрее, наслаждаясь старостой, соответствующей его темпу.       Он хотел взорваться, но не раньше, чем увидел, что она сломалась первой.       Один, два, три взмаха бедер спустя, и он был так близко, что думал, что сможет кончить, если услышит малейший звук от ведьмы на другом конце комнаты. Если судить по её глазам с тяжелыми веками и слащавой ухмылке, она не сильно отставала.       Он, блядь, отказался прийти первым.       Вытащив пальцы изо рта ведьмы, Драко схватил её за плечи и притянул к своей груди, прошипев — «Тихо» — ей на ухо, наблюдая, как колени Гермионы почти дрожат от желания освободиться.       И тут, как вспышка молнии, ему пришла в голову блестящая мысль.       Это случилось внезапно.       Когда его яйца сжались, и он кончил, его рот сформировал имя, которое он не должен был знать так хорошо на призраке дыхания.       Шеннон толкнула его сильно — нарушая его транс.       Рука Гермионы была скользкой от собственного возбуждения, а глаза широко раскрыты. Ведьма, сидевшая у него на коленях, откинулась назад, но он не мог заставить себя взглянуть на неё. — Какого хрена ты только что сказал?       В мгновение ока Гермиона исчезла, и Драко остался плавать в видениях её нежных пальцев, скользких и мокрых, её глаза трепетали, когда она кончала. Это было прекрасное зрелище, которое он хотел бы выжечь в своём мозгу и вызвать в воображении в любой момент.       Его голос был низким, даже для его собственных ушей, грубым, поскольку он натянул хриплые голосовые связки, когда он сказал: — Убирайся.       Саманта запротестовала, но Драко был более чем доволен, оттолкнув её от своего члена. — Я сказал, убирайся к чертовой матери, — прорычал он.       Если бы он знал её, он, возможно, чувствовал бы себя плохо, но так же, как стая других ведьм, которые бросились на него в надежде захватить сердце, которое не было для захвата, он знал, что она хотела чего-то, что он не собирался ей давать.