Looking/Наблюдение

      Щёки Гермионы горели —на самом деле чертовски горели — когда она почувствовала, как обжигающие слезы текут по её лицу.       Она была идиоткой.       Глупой, импульсивной. Очень. Храброй. Для. Своего. Блага! Чёртова идиотка.       Пробежав по коридорам, которые, к счастью, всё ещё были пусты, Гермиона поднялась по лестнице так быстро, как только могли нести её ноги. Она была потной и промокшей, её освобождение всё ещё было скользким между бёдер.       Что только что произошло?       Рационально она точно знала, что именно произошло, но Гермиона не могла начать обдумывать своё безрассудное решение, стоять там и ждать…       Покачав головой, она отказалась вновь пережить этот момент.       Она просто никогда не видела ничего подобного.       Да. Должно быть, поэтому она и приросла к месту.       Гермиона не могла признаться себе, даже на мгновение, что это было что-то большее, чем больное любопытство, она не могла заставить себя это сделать.       Общая комната Гриффиндора была благословенно пуста, учитывая поздний час. Несколько этажей отделяли её от кровати, и Гермиона быстро сотворила очищающее заклинание, стирая все следы своей неосторожности, прежде чем провалиться в сон без сновидений на бугристой кушетке.

***

      Очевидно, смущение было новым состоянием Гермионы.       После того, как ее разбудил краснолицый Невилл Лонгботтом, заикаясь о каких-то звуках, которые она якобы издавала, её щеки не переставали гореть. Она просидела весь завтрак, без палочки и без слов накладывая охлаждающие чары на щеки при каждом удобном случае, но, судя по тому, как Джинни изогнула бровь и ухмыльнулась ей, они работали не так хорошо, как она надеялась.       Она краснела, идя по коридору к Древним рунам.       Она краснела, когда садилась, и теперь, с открытой книгой перед собой и определенным набором серо-стальных глаз, бросающих взгляды, настолько ощутимые, что она могла их чувствовать, она снова покраснела.       Гермиона старалась не смотреть, как его пальцы сжимают перо.       Она старалась не думать о том, как выглядели те же худые пальцы, сжимавшие выпуклость плоти прошлой ночью.       И ещё больше она старалась не думать о том, что они могут чувствовать, прижимаясь к её коже или, что ещё хуже, коже под поясом трусиков.       Гермиона застонала. — Мисс Грейнджер. — Резкий голос МакГонагалл прорезал туман в её голове. Гермиона рассудила, что, по крайней мере, её румянец не будет казаться неуместным в первый раз за этот день, когда она переключила своё внимание на переднюю часть комнаты. — Не могли бы вы ответить на мой вопрос? — Конечно. — Она, конечно, не слушала, но её способности к дедукции были непревзойденными. Несколько рун были нарисованы на доске, которую она узнала, но хотел ли её профессор знать их значение или применение, или как они работают вместе среди миллиона других возможностей, всё ещё оставалось загадкой для Гермионы. Выигрывая время, она откашлялась и выпрямила спину. — Гм… ответ на ваш вопрос таков: … — Она снова откашлялась. — Я полагаю, что ответ, который вы ищете, — это Теория Элементальной магии, основанная в 1853 году.       От протяжного голоса Малфоя по спине Гермионы пробежали мурашки. — Правильно, мистер Малфой. Пять очков Слизерину.       МакГонагалл, как всегда, начала расхаживать перед классом, а Гермиона попыталась откинуться на спинку стула. Как будто вчерашняя ночь была недостаточно плохой, теперь он, казалось, хотел смутить её и в классе.

***

      К счастью, Гермиона делила с Малфоем только один урок по пятницам, но они должны были вместе закончить обход позже ночью. В течение всего дня, увидев в коридоре мелькнувшего блондина, она ныряла в ближайшую нишу или спешила на следующий урок. Избегать его остаток дня оказалось на удивление легко. Зельеварение закончилось на десять минут раньше, и ей удалось пробраться в комнату старост до того, как он вернулся с занятий. Зная, что он вернётся с минуты на минуту, она, не оглядываясь, промчалась мимо дивана и бросилась в свою комнату, заколдовала и заставила замолчать дверь, а затем бросилась на своё малиновое покрывало.       Их обход начнётся только через два часа, поэтому она решила, что у неё есть время взять себя в руки, но не раньше, чем она позволит себе оплакать своё нынешнее затруднительное положение.       Она не была каким-то неопытным ребёнком. Она и раньше бывала с мужчинами — правда, не очень часто. Секс всегда был… адекватным. Но то, как девушка прошлой ночью простонала его имя, словно растягивая свой вокальный диапазон, было совершенно чужим. То, чему она стала свидетелем, не имело ничего общего с её собственным опытом. Вместо того, чтобы стиснуть зубы и затаить дыхание, девушка была практически избита, её удовольствие контролировалось руками мужчины, который явно знал, что делает.       Звуки всё ещё преследовали её, эти хриплые стоны и заикающееся ворчание звучали ещё более непристойно, эхом отдаваясь в ее собственном сознании, и Гермиона сжала бёдра вместе от интенсивности своих воспоминаний.       Но это была не какая-то тёмная шевелюра под её веками.       Нет.       Сцена разыгрывалась в греховных обрывках светлой челки, зализанной и растрепанной потом, прилипшей к столь же бледному лицу. Костяшки пальцев так крепко сжимали плоть, что побелели. Точеная челюсть сжалась. Пронзительные серые глаза. Его рот сформировался…       Окей, нет.       Гермионе пришлось остановиться.       Она выровняла дыхание и приподнялась, чтобы сесть на кровать. Вообразить себе своего соседа и товарища по старостату было, пожалуй, самой худшей идеей, которая у неё когда-либо была. Она уже несколько недель напоминала себе об этом.       Тем более что этим волшебником оказался Драко Малфой.       Драко мог заполучить любую девушку, какую хотел, в стенах Хогвартса или вне его. Война, возможно, запятнала имя Малфоев, но, как и самое лучшее серебро, с небольшим блеском — в виде огромных репараций и пожертвований, которые, вероятно, едва составляли малую часть его богатства — оно оставалось таким же заманчивым, как и в течение прошлых десятилетий.       У Гермионы тоже было много поклонников. Однако с тех пор, как она вернулась в школу, она не стремилась ко всем ним.       Глупо было даже думать о том, чтобы трахнуть Малфоя. Каждый раз, когда она видела его, рядом с ней появлялась другая девушка со звездными глазами. За исключением нескольких встреч с префектами и ночей, когда они оба оставались в общей комнате с их соответствующими исследованиями, он постоянно хлопал ресницами и падал в обморок. Это было действительно отвратительно, она должна была пойти и развеять это бесконечно малое… очарование блондином. Он был невыносим, совершенно неприличен с этой глупой ухмылкой и слишком ровными зубами. Эти зубы, которые могут вонзиться прямо в… Постой, нет. Она не это имела в виду. Очевидно, кипя в собственном гневе, она не делала ничего, чтобы подавить растущее желание каждый раз, когда она закрывала глаза и находила в памяти его образ.       Снова посмотрев на часы, она застонала.       Ещё целый час.

***

      Гермиона Грейнджер раздражала по многим причинам. Её рука, поднимаясь вверх, практически разрезала воздух, когда она знала правильный ответ на любой вопрос. Её тон приобретал вес, когда она чувствовала себя властной, что казалось слишком тяжелым для этого стройного маленького тела — как староста, это, казалось, было чаще, чем нужно. Она всегда была права, даже когда ошибалась. Но, несмотря на все её неприятные качества, а их было слишком много, чтобы он мог адекватно перечислить их в своем нынешнем состоянии раздражения, Драко не мог перестать думать о ней.       Задолго до того, как в пылу вчерашнего вечера её глаза цвета виски впились в него, Драко считал свой интерес к самому знаменитому книжному червю волшебного мира чем-то вроде постыдной тайны. Тайну, которую он намеревался хранить в тёмных комнатах, самых тайных глубинах сознания.       Но всё изменилось.       Несмотря на его многочисленные попытки выследить её в начале дня, она каким-то образом скрывала от него эту пушистую голову снова и снова. Постучав костяшками пальцев в дверь, он понял, что, по крайней мере, ей наконец-то придется встретиться с ним лицом к лицу. — Скоро начнется обход, Грейнджер.       Он подождал немного, не встретив ничего, кроме тишины, пока она, наконец не позвала. — Проходи. —Пока нет — подумал он, и ухмылка искривила его губы при воспоминании о прошлой ночи: видеть её руку под подолом юбки, видеть, как её глаза закрываются, когда она приближается к кульминации, изучать точную форму её рта, когда она кончает.       Блять.       Он уже снова становился твёрдым.       Это становилось чем-то вроде проблемы.

***

      Драко подумал, что с Гермионой шутки плохи.       Шагнув чуть ближе, заговорив чуть тише, даже позволив их рукам соприкоснуться, он вызвал у неё самые восхитительные реакции. Он намеревался встретиться с ней, как только они начнут обход, но они обнаружили неподобающее количество студентов, нарушающих комендантский час в разных коридорах. Она ещё ни разу не встретилась с ним взглядом с тех пор, как они покинули их общую комнату, но он был достаточно терпелив.       Драко наклонился, подстраиваясь под её шаг и ожидая подходящего момента, чтобы заговорить. — Узнала что-нибудь?       Наблюдать за тем, как она подпрыгает, было, возможно, одной из самых комичных вещей, которые он когда-либо видел, увенчанной только лёгким писком, который она издала в тот же самый момент. — Прошу прощения? — Из последней пары, конечно. Даже ты должна признать, что то, как они извивались, чтобы вписаться в этот альков, требовало немного… — Драко помолчал, облизывая губы, — мастерства.       Гермиона усмехнулась. — Я не должна признавать ничего подобного, и я очень сомневаюсь, что эти двое знали что-то достойное того, чтобы учить кого-то ещё. Судя по всему, они сами что-то нащупывали.       Драко рассмеялся лающим смехом. — Значит, ты всё-таки хорошо разглядела, как я понимаю? — Нет, — ее протест был быстрым — слишком быстрым. Покачав головой, она по-детски скрестила руки на груди. — Конечно, нет. — Конечно, Грейнджер. —Ты… Я… — Гермиона резко обернулась, масса каштановых кудрей закружилась в воздухе, когда она развернулась на каблуках. Её губы сжались в тонкую линию, а глаза расширились от ярости. Она выглядела взвинченной, как будто могла просто подойти к Драко и ударить его. Он мимолетно вспомнил, как вспыхнули её глаза прошлой ночью, когда она окончательно потеряла контроль. — Я отказываюсь говорить об этом.       Между ними был только шаг, единственное пространство, где её палец обвиняюще завис в воздухе. В одно мгновение он обхватил её запястье и подошёл к ней. Конечно, они были в середине коридора, но они всё равно приближались к концу своего обхода.       Он был достаточно терпелив, и, судя по беглому взгляду, в данный момент они были одни. Она всё ещё не сдвинулась ни на дюйм. Хотя ее подбородок был вызывающе вздёрнут, а губы сжаты так плотно, что казались почти белыми, грудь тоже вздымалась, а рука начинала дрожать. Сжав пальцы, Драко опустил её руку. — Хм, отказываешься? Это то, что ты можешь сделать? Сунуть свой слишком упрямый нос в чужие дела, а потом отказаться говорить об этом снова? — Она опустила глаза в пол, и его пальцы крепче сжали её запястье. — Если ты не хочешь говорить, так тому и быть. Мне есть что сказать по этому поводу, но, в отличие от тебя, мне не нравится идея проветривать частные разговоры в продуваемых сквозняками коридорах. Мы продолжим этот разговор, но я предлагаю закончить и вернуться в наше общежитие. Так или иначе, обход почти закончился, Грейнджер. Не успеешь оглянуться, как мы останемся одни.       Её челюсти сжались, а глаза сузились. Очевидно, она знала, что он прав.

***

      Они не прошли и фута, как она прижалась спиной к стене рядом с дверью. То ли пережиток войны, то ли просто хорошо отточенные инстинкты, но она выглядела готовой сбежать в любую секунду.       Если бы это был кто-то другой, любая другая ведьма, которая смотрела на него так прошлой ночью, с рукой, спрятанной под юбку, и грудью, покрытой потом освобождения, он мог бы прижать её к дверному проему и поцеловать, заставив добровольно подчиниться.       Но Гермиона была загадкой даже в самом простом смысле.       Физически все очевидные признаки указывали на её интерес. Но её глаза выдавали вынужденное самообладание, и, несмотря на вызывающе сжатую челюсть, он увидел смятение на её лице. — Ну, тогда выкладывай. — Жало её слов было в лучшем случае покалыванием в сочетании с трудным подъемом и падением каждого вдоха. — Очевидно, тебе есть что сказать, так что давай.       Когда он ничего не ответил, она тяжело вздохнула и прошествовала через комнату, оставив его стоять неподвижно, пока в его голове шла война.       Сможет ли он это сделать?       Его никогда не называли храбрецом, но притворной бравады всегда хватало для замены.       Оглянувшись, он проследил за звоном кружки и увидел, что она стоит спиной к нему, готовя себе чашку чая. Это был сигнал, что она готова лечь спать, последняя отметка в её обычной ночной рутине, и это просто не годилось.