Я не предам твоей любви

      Дорога до Пиренеи кажется непозволительно короткой. Призрак, гонимый бурей собственных многочисленных и противоречивых чувств, не замечает ничего вокруг: ни хлесткого дождя на выезде из Парижа, ни шквалистого ветра, преследующего его весь путь. Гнев, ненависть и жажда крови застилают собой остатки здравомыслия, сердоболия и жалости. Он знает — совесть будет пожирать его каждую ночь до конца дней. Однако выбора нет — ведь иначе его никогда не отпустит страх, животный и липкий, душащий своей силой изнутри, гнетущий, уничтожающий возможность полноценно жить.       Купола шатров виднеются за кромкой леса и почувствовавший прилив сил Эрик подгоняет коня. В этот ответственный миг он не может прекратить вспоминать о своем верном спутнике, Цезаре, вырвавшем их с Кристиной изможденные тела из плена безжалостных цыган. Его нынешний жеребец, безусловно, очень вынослив и силен и точно так же предан своему хозяину, но это уже не то. Цезарь был товарищем, единственным другом долгое время, он был частью их с Кристиной истории, и воспоминания о его потере, о последних секундах его жизни, о его испуганных глазах лишь сильнее разъяряют Призрака. Крепче стиснув пальцами поводья, он тормозит коня и ловко спрыгивает на землю.       Как Эрик и планировал, он прибывает к табору после заката солнца — большинство цыган уже мирно дремлют в своих шатрах, а снаружи совсем никого нет. Скрываясь в тени, мужчина двигается к табору. Он передвигается осторожно, совсем не желая привлекать к себе внимания — ему необходимо остаться незамеченным до самого конца. Замерев за кустарником близ палаток, он внимательно оглядывает каждую из них, прикидывая, с которой следует начать. Внимание привлекает самый длинный шатер и Эрик отчетливо вспоминает, что именно в нем было расположено больше всего спальных мест. Кивнув собственным мыслям, он двигается именно к нему.       Стянув с плеч сумку, Эрик вынимает из неё купленную в Париже объемную канистру и прихваченные из дома влажную бечевку и трут: деревянную стружку, высушенную кору и траву, пергамент. Прикинув необходимое на все шатры количество, он покрепче обхватывает пальцами канистру и, открутив дрожащими от напряжения пальцами крышку, начинает поливать керосином каркас первой палатки.       На секунду все вокруг освещается яркой вспышкой, а в небе раздается продолжительный раскат грома. Призрак чертыхается — если пойдет дождь, все его старания будут напрасны. Он начинает торопиться и быстро завершает обход всего табора. Удостоверившись, что керосином щедро политы несущие конструкции каждого из шатров, Эрик хватается за трут. Из-за спешки все валится из рук и он делает глубокий вдох, прикрывая глаза и стараясь успокоиться. Отсчитав несколько секунд, он приподнимает веки и его взгляд сменяется с обезумевшего на хоть сколько-то осмысленный. Собравшись с силами, он продолжает подготовку — в течение нескольких минут трут оказывается выложен по периметру всей территории цыган. Остается последняя деталь — пологи шатров. Неслышно он подкрадывается к каждому отдельному входу и надежно фиксирует укрывающие его занавески толстой веревкой, плетеной из мокрых бечевок, лишая цыган последнего шанса на спасение из огня.       Когда Эрик возвращается к спальному шатру, он сглатывает подступивший к горлу ком. Вся решимость вмиг улетучивается, когда он вспоминает о том, что в таборе могут быть и ни в чем неповинные дети, растущие, однако, не менее жестокими и бессердечными, чем их родители — потерянными людьми. Несколько томительных секунд размышлений и метаний между «нужно» и «нельзя» — из ступора выводит вновь прозвучавший раскатистый гром. Призрак вмиг вспоминает о том, зачем сюда пришел. Вспоминает о том, что его ребенка стремились убить вместе с матерью самой мучительной и несправедливой смертью. Вспоминает о том, как десятки раз желали убить его, еще совсем ребенка, оставшегося без родителей, без семьи, без единой близкой души — костлявые пальцы уверенно обхватывают огниво.       Решительное движение руки, тихий щелчок и огонь мгновенно вспыхивает у ног Эрика, тотчас поднимаясь по тросам несущих конструкций, двигаясь по периметру всех шатров. Его охватывает эйфория от наблюдения за тем, как языки пламени с жадностью пожирают трут, как перекидываются затем на стены палаток, как клубы дыма взмывают вверх над чертовым лагерем.       С ощущением выполненного долга, Призрак шагает в сторону оставленного у леса коня. За спиной начинают раздаваться чьи-то испуганные визги — цыганские голоса сливаются в бессвязный, отчаянный шум. Тонкий слух мужчины вдруг улавливает в ворохе отвратного ему клекота мальчишеский крик и прерывистую, перебиваемую надрывным кашлем мольбу, лишенную всякого акцента, на чистом французском языке. Сердце, кажется, пропускает удар, когда он понимает, что это зов мальчика, совсем юного и уж точно никак не заслужившего страшной кары. Проклиная себя, Эрик срывается с места, попутно вынимая из ножен кинжал. Он сразу понимает, что голос доносится из того же шатра, где держали его и Кристину. В этой палатке всегда истязали провинившихся или непослушных «зверьков».       Одним движением Призрак рассекает еще не полностью охваченную огнем подвесную стену и шагает в задымленное помещение. Цыган внутри не оказывается, а на полу, в окружении огня, обнаруживается свернувшийся калачиком ребенок, из последних сил делающий рваные вдохи. Быстро сократив расстояние до него, Эрик бросает взгляд на купол, с которого начинают падать куски тлеющего полотна, и, сделав глубокий вдох, преодолевает пламенный порог. — Есть другие похищенные дети? — спрашивает Эрик, подхватывая откашливающегося ребенка на руки и с силой прижимая к своей груди.       Мальчик только мотает головой и от взгляда Призрака не укрывается, как сильно обожжено его лицо. Спрятав ребенка под собственную мантию, он двигается к успевшему воспламениться выходу. Собравшись с духом, он прижимает укрытую капюшоном голову к плечу и шагает сквозь огненную стену прямиком на спасительный воздух. Мантия вспыхивает в один миг и Эрик спешно стягивает её с плеч, оставляя себя и мальчишку в одних лишь легких рубахах.       Опустив парнишку на прохладную землю поодаль от полыхающего табора, Эрик устраивает его на спине. Дав ему откашляться, он подает прихваченную из дома флягу с водой и тот благодарно принимает её из костлявых рук, чтобы сделать несколько жадных глотков. — Спасибо, — бормочет севшим голосом ребенок, в смущении отводя взгляд, — Вы, должно быть, тоже пострадали из-за меня.       Мужчина поджимает губы, не находя в себе силы, чтобы сказать ему правду. Он с сожалением оглядывает обожженное лицо мальчишки и, протянув флягу к его голове, омывает свежие ожоги. — Неподалеку есть коммуна, — с неприкрытой виной в голосе говорит Эрик, неловко сидя на коленях рядом с ним, — там смогут позаботиться об этой ране, а потом помогут отыскать твоих родителей, ладно? Я знаю там пару очень хороших людей. — У меня их нет, — совсем поникает мальчишка, отводя слезящиеся глаза в сторону, — я сирота.       Поджав губы, Призрак возводит взгляд к совсем помрачневшему небу — времени на долгие раздумья совсем нет, поэтому он решает действовать по обстоятельствам, но никак не под готовыми разразиться ливнем тучами. — Сможешь в седле держаться? — спрашивает Эрик, помогая мальчику подняться с земли. — Д-да, — отвечает он, стушевавшись под внимательным взглядом необычных глаз, светящихся в прорезях маски, — хотя я никогда не пробовал… — Не бойся, — кротко улыбнувшись, откликается мужчина и, подхватив мальчишку подмышки, усаживает его верхом на своего коня.       Устроившись позади ребенка, Эрик хватается за поводья и направляет коня вперед, к Перрос-Гиреку. Мальчик испуганно вскрикивает, когда жеребец переходит на галоп, на что мужчина лишь усмехается, неловко приобнимая его со спины. — Вы возьмете меня с собой? — спрашивает малец, оборачиваясь на мгновенье на замолкнувшего Призрака.       От надежды, засквозившей в детском голосе, Эрику становится совсем тоскливо. Он окидывает ребенка задумчивым взглядом. На вид ему не больше семи лет отроду; большие, яркие глаза бирюзового цвета навевают воспоминания о такой же маленькой, осиротевшей Кристине, которую он некогда прибрал под ангельское крыло; совсем свежие, пугающие своим видом шрамы на лице дают ему понять — теперь, по его же вине, мальчику будет очень непросто. Однако он будто и не понимает вовсе последствий произошедшего пожара — темные, спутанные волосы, неизбежно липнущие к ранам, развеваются на ветру, а сам он искренне, как свойственно лишь самым чистым душам, улыбается Эрику. Словно не замечая его сероватой, отторгающей одним своим видом кожи за каймой маски, его болезненной, устрашающей худобы, вызывающего у многих дрожь взгляда. Призрак решает, что покровительство над оставшемся наедине с целым миром малышом могло бы стать искуплением за свершенное им возмездие. По крайней мере он сделает все, что будет в силах. — Да, возьму, — кивает Призрак, окончательно решившись на этот шаг. Он знает — сердце Кристины однозначно растает при первом же взгляде на этого мальчишку и она обязательно поддержит это спонтанное, но кажущееся абсолютно правильным решение.