vol. 14.12: песни протеста

Какой у тебя бэкграунд, кроме того, что ты андерграунд?

Сторона А       — Следующий.       Кажется, только что был установлен рекорд по самому короткому собеседованию. Но русские, в отличие от квартир, не сдаются.       — Добрый день, — невозмутимо ответил Миша, всё-таки закрывая за собой дверь и проходя в комнату. Он хорошо выполнил тестовое и получил приглашение на второй этап. Такие мелочи, как беспричинное недовольство непосредственного работодателя, его не смутят.       Под прицелами двух взглядов Рюмин прошел до стула, сел, закинув ногу на ногу, и улыбнулся как человек, который совершенно точно не подавал резюме по пьяной придури. Муравьёв фыркнул, молодая женщина по правую руку от него непонимающе нахмурилась. Либо поиском будущего менеджера занималась сама Бельская, и тогда ориентироваться надо на нее, либо Муравьёв не знал, чего хочет.       — Чай, кофе, вода? — Бельская А. В., с которой Миша за неполных три недели переписки уже почти чувствовал духовное родство, впрочем, явно держалась спокойнее всех в комнате.       — Ничего, спасибо. — Хотелось отсутствующее в меню шампанское и застрелиться.       — А я вот выпью что-нибудь, — судя по интонации, ей очень хотелось выйти и не возвращаться. С еле слышным нажимом девушка добавила: — Серёжа, не поможешь, пожалуйста?       Она вышла из-за стола, и стала ясна основная причина поиска замены — вряд ли легко совмещать такую работу с последним триместром беременности. То, насколько спокойно, можно сказать, учтиво Муравьев вышел следом, было даже удивительно.       Убеждать себя, что все идет по плану, становилось все сложнее. Миша остался один, стараясь не вслушиваться в доносившиеся из коридора раздраженные возгласы и не думать о том, что фактически его судьба решалась там. Лучше следить за бесплодными попытками мухи преодолеть стеклопакетный барьер всего в паре сантиметров от открытого настежь окна.       — … сам потом искать будешь! — донеслось особенно громко, а затем дверь открылась.       О том, что Анна была хорошим менеджером, свидетельствовал в частности стаканчик воды в руках — не забыла, под предлогом чего вышли проводить внеплановое совещание.       Весь вид Муравьева выражал недовольство, но в то же время взгляд, вскользь прошедшийся по собеседуемому, неуловимо изменился, будто иррациональная неприязнь (ну не мог он всерьез озлобиться на невинную шутку!) сменилась вселенской усталостью; будто одно Мишино существование было ложкой дегтя в персональной бочке меда, но сделать с этим было ничего нельзя.       При дневном свете татуировку на муравьевской шее, замеченную ещё в баре, можно было рассмотреть внимательно. Но, честно говоря, лучше бы было нельзя — 1825 размером с ладонь портила почти офицерский профиль одним своим, на Мишин взгляд, бессмысленным и беспощадным наличием. А там было, что портить.       — Спасибо за ожидание, — осторожно сказала Бельская. Миша поспешил перевести взгляд на нее до того, как превысил нормы приличия в разглядывании Сергея, — давайте начнём.       Держаться уверенно, но не самодовольно. Отвечать с юмором и смекалкой, но не дерзко и в рамках того, что от него хотят услышать. И главное, не ловить пристальный взгляд, от которого мысли путались, как провода под рабочим столом. Интересно, как он выглядит, когда улыбается? Улыбается же он когда-нибудь…       — Хочу прояснить: гибкий график в нашем случае предполагает то, что вы можете понадобиться и в семь утра, и в час ночи. Надо будет приехать несмотря ни на что. — Анна (можно просто Аня) бросила короткий испытующий взгляд. Ручка, которой со скоростью света вносились пометки поверх распечатанного резюме, повисла над бумагой.       — Одним из моих сильных качеств является отсутствие режима сна.       Муравьёв не удержался и фыркнул.       — Очень хорошо. Пара вопросов насчет вашего опыта работы…       Сергей, казалось, вообще не был заинтересован в происходящем, едва ли не демонстративно отвернувшись к окну. Только пальцы одной из скрещенных рук отбивали ритм на предплечье и чуть заметная морщинка то пропадала, то появлялась в зависимости от услышанных слов. Бельская, видимо, привыкшая и не к такому, невозмутимо продолжала собеседование, словно считывая настроение и невысказанные слова музыканта. Наверное, это и называется профессионализм.       — Спасибо. Я услышал, всё, что хотел. — Договорить, насколько он преисполнился в познании музыкального рынка, Бестужеву не дали.       Считается ли поведение бескультурным, если тебя морозили на протяжении всего собеседования, но делали это исключительно с достоинством? Миша не определился и, растерянно пожимая чуть прохладную руку потенциального работодателя, пытался понять: есть ли шансы? Сыграл ли хотя бы один (а их, признаться, было немного) из козырей, или они все это время играли в шахматы?       Муравьёв вышел, предоставляя Бельской разбираться с формальностями.       — Скажу честно: есть несколько кандидатов, и пока выбрать мы не готовы. Если вы подойдете, я позвоню в течение недели. Вы понравились мне, но этого недостаточно.       Не отлично, но и не ужасно. Миша искренне пожелал девушке хорошего дня, и отправился взбивать уличную пыль и пыхтеть на непривычно яростное для Петербурга солнце.       Хоромы съемной однушки на Беговой встретили тишиной и злорадно ждущей своего звездного часа грязной сковородкой в раковине. Решив, что лучше перебдеть, чем недобдеть, парень оставил несчастную посуду замачиваться на вторые сутки. Прошелся босиком по небольшой кухне, высыпал в рот остатки орешков из пакетика на столе, от нечего делать пощелкал горизонтальными перекладинами жалюзи.       А делать между тем было что. Собеседования с артистами такого уровня, как Apôtre, грели самооценку и приятно занимали июльский день, но неплохо было бы найти пару запасных вариантов — на тот гипотетический случай, если звезда отечественного хип-хопа, успевшая наточить на Бестужева зуб, не захочет брать его на работу. Не для того Миша выгрызал себе право отучиться шесть лет в Петербурге, чтобы потом просиживать жопу на подработках не по специальности.       Впрочем, обнаружив себя за просмотром одного из последних баттлов с Apôtre вместо выполнения очередного тестового, он даже не удивился. Любопытство на его внутренней чаше весов стабильно перевешивало что угодно, и увидеть Муравьева в естественной среде обитания хотелось нестерпимо.       —…и пока ты ищешь пути, как сделать отсюда ноги,       я вернулся из Франции, чтобы здесь умереть. Раунд!       То, что естественной средой рэпера окажется текст, для понимания которого понадобится высшее гуманитарное образование, оказалось неожиданностью. В то, что мужчина умел испытывать эмоции, вообще не верилось — но вот он, на видео, почти кричит на соперника и заводит толпу (и совсем немного — Мишу).       — Ёбушки-воробушки.       Работать на Муравьева захотелось ощутимо сильнее. Миша краем глаза видел тексты песен, читал страницу на Википедии — возможно, он гордился этим фактом чуть больше, чем следовало бы — но не знал, как Сергей выступает. И если даже чуждый ему баттл заставил пораженно притихнуть, значит, в рэпере определенно что-то было.       Бельская позвонила через пять дней, когда надежда на чудо почти вытеснилась проблемами насущными. Миша зажал телефон между ухом и плечом, пытаясь понять, откуда на совсем новом носке взялась дырка:       — Да?       — Миша, добрый день. Мы готовы предложить вам позицию. Сторона Б       Вне зависимости от бюджета и размаха мероприятия от кофебрейков всегда тянуло унылостью больших перемен в школе. Именно по этой причине Сергей Трубецкой их не любил, несмотря на то что законченная им самим школа носила гордое знамя одной из лучших в городе. Как и половина вещей в его жизни.       Обогнув столик с чаем во вставленных один в другой пластиковых стаканчиках и выцепив из тарелки с конфетами что-то ореховое, Трубецкой продолжил лавировать между людьми. Стоявший в зале негромкий гул голосов, с одной стороны, вызывал удовлетворение — было приятно, что стихи, которые ему самому нравятся, становятся объектом такого бурного обсуждения. С другой, присутствовало всегда догоняющее ощущение, что видят окружающие в текстах Владимира Одоевского не то, что следует, и считывают только половину от заложенных смыслов.       Огибая одно из кресел на пути к своей цели, Трубецкой заметил в отдалении знакомый — или только показавшийся знакомым — профиль. Мужчина растерянно моргнул несколько раз, вглядываясь внимательнее: что он тут делает? Сергей мотнул головой, обладатель статного, такого похожего, но чужого профиля пошевелился. Наваждение прошло. Нет, всё-таки совсем не он. Раскручивающуюся спираль воспоминаний прервал негромкий, но чёткий оклик.       — Серж! — Одоевский, который в каждый отдельно взятый момент времени обязательно был окружен людьми (поклонниками, друзьями, собутыльниками), заметил Трубецкого поверх головы собеседника и приветственно улыбнулся. Сергей внутренне поморщился — и всё-таки эти поэтические псевдосветские попытки жить на французский манер отдавали пошлостью.       — Привет, — Трубецкой пожал протянутую руку. Мужчина, составлявший компанию поэту, обронил в пустоту вопрос про выйти-покурить и, не дожидаясь ответа, в одиночестве направился к выходу из помещения.       — Ну, как тебе? — Одоевский качнул стаканом с чаем так, будто в нём было шампанское. Лёгкая ирония во взгляде, растрёпанные кудрявые волосы, заставляющие мужчину напоминать одуванчик, вопросы, не требующие ответа — поэт, как всегда, был верен себе.       — Как всегда хорош, Володя, — Сергей усмехнулся. — Первая полоса была бы твоей, если бы на нее уже не стояла очередь.       Трубецкой познакомился с Одоевским, работая над материалом про молодого поэта для своего журнала. Тогда в его редакции было в два раза меньше сотрудников, а охватить в статьях хотелось в два раза больше вещей. Сергей затеял регулярную рубрику с обзорами современной поэзии, и на четыре недовольных, полных критики рецензии приходилась одна восхищенная. Стихи Одоевского ему понравились сразу, да и сам автор при личном знакомстве, несмотря на поражающее отсутствие вкуса в некоторых бытовых вещах, оказался Сергею по духу близок. С тех пор Трубецкой старался не пропускать литературных вечеров Владимира, а Одоевский дарил ему уже третий сборник стихов с наилучшими пожеланиями.       — Над чем сейчас работаешь?       — Берём новую большую тему, думаю, несколько номеров ей займём. Первый в подборке, кстати, вышел на днях, прочитай, если будет время.       — Что за тема? — с ходу вклинился в разговор вернувшийся с перекура. Незнакомец, видимо, не обладал ни чувством такта, ни чувством прекрасного — по крайней мере, иных объяснений для сдвинутых на переносицу солнцезащитных очков в помещении и потрепанной чёрной кожанки на плечах, которая, наверное, застала августовский путч, не находилось. Смерив мужчину неприязненным взглядом, Трубецкой ответил:       — Рэп-культура как отражение современных общественных тенденций. Преимущественно упаднических.       Собеседник наклонил голову, глядя поверх очков:       — А вы случаем не ведёте какой-нибудь претенциозно-интеллектуальный журнал?       — Какой-нибудь — не веду. Но это я главный редактор «Диктатора», если вы об этом.       — Прелесть какая! — Мужчина коротко, но зло хохотнул. Причин для такого неожиданного веселья Сергей решительно не находил. — Тогда будем знакомы, Сергей. Кондратий Рылеев. — Названное имя мало что прояснило для Трубецкого, понимания не возникло и во взгляде Одоевского, но последний улыбался. — К слову, Литератор МС, а не МС Литератор. Негоже такому серьезному изданию допускать нелепые ошибки.       Трубецкой сразу сложил два и два, но это никак не помогло ему быстро найтись с ответной репликой. Каковы вообще были шансы?..       — И чем же вам, — пальцы Рылеева с потемневшими серебряными кольцами сжали стаканчик так, что тот хрустнул, — настолько не угодило моё творчество?       — Ничего личного, я говорю лишь о том, что с точки зрения искусства в веках рэп не останется, да и в моменте вы едва ли можете быть рупором революции, новым футуризмом или, простите за штамп, голосом поколения. Не достает ни глубины, ни новизны.       — А кто же тогда претендует на это место, кроме рэпа? Культура хип-хопа сформировалась в ответ на общественный запрос, мы выражаем всё то, с чем не справляются поп-дивы, авторы антиутопий и современные поэты. Вов, прости.       — При всем уважении, — Трубецкой снисходительно улыбнулся, — рэп нельзя отнести ни к поэзии, ни к музыке. Это суррогат, чуждый культуре как таковой, нашей — особенно.       Желчью в голосе Рылеева можно было снимать ржавчину:       — При всем уважении, Серёжа, для неглупого человека вы сморозили редкостную херню.       К большому сожалению и в то же время удовольствию Трубецкого, резко оборвать спор заносчивым «вы все равно в этом ничего не понимаете», когда собеседник отличает синекдоху от метонимии, не так просто. Интеллектуальный уровень оппонента скорее заставлял к нему прислушиваться. Рылеев приводил в качестве примера Маяковского (попса!), сыпал музыкальными терминами, сплошь и рядом заимствованными из английского (пустые понты), и не стеснялся разбавлять собственные аргументы матом — видимо, для доступности.       Сказать, что хоть одно слово Кондратия заставило Сергея сомневаться в собственных убеждениях, было бы лестью МС Литератору. Признать, что Трубецкой не заметил резко сократившееся между ними расстояние, было бы попросту ложью. Не повышая голос, в самых саркастичных интонациях из всех возможных, в странном напряжении, где Рылеев из-за очков окидывал собеседника взглядом с головы до ног, а тот не тушевался — за полчаса они так ни к чему и не пришли.       — Вот из-за таких как вы, Серёжа, мы вскоре и вовсе писать не сможем.       — Едва ли мы много потеряем, — о законопроекте, на который недвусмысленно сослался собеседник, Сергей слышал вскользь. Предложенная кем-то из депутатов система контроля над культурной деятельностью граждан уже пару дней активно обсуждалась всеми, кто не уставал ругать и хвалить государственную власть. Впрочем, между воплями о почти имперской цензуре и убежденностью в необходимости запретить любой досуг, кроме сериалов небезызвестного федерального канала, Трубецкой пока что не уловил сути.       — Мы с вами в одной лодке, и если вы не видите, что она тонет, вы еще глупее, чем я думал. — Развороту Рылеева на каблуках и его триумфальному шествию к двери не хватало только брошенного на прощание «карету мне, карету».