vol. 14.12: песни протеста

Делай, что должен, и будь, что будет

Сторона А       В категории «Величайшие загадки человечества» Мишино трудоустройство занимало лидирующие позиции. То ли сроки с поиском поджимали, то ли не сложилось с другим кандидатом, то ли фея-крестная вышла из двадцатилетней комы и яро принялась за жизнь подопечного — словом, приличного объяснения не было и не предвиделось. До последнего казалось, что в бухгалтерии все перепутали и на самом деле выбрали кого-то другого, но собственная фамилия в трудовом договоре возвращала в реальность. Начинался новый этап жизни.       Матвей, одним из первых узнавший новости, обрадовался и посочувствовал:       — После такого тебе все двери будут открыты, если захочешь уйти дальше.       О движении дальше, впрочем, речи пока не шло — Мише бы угнаться за настоящим. Не успел он до конца разобраться в текущих проектах, как предстояло сопровождать Муравьёва на рабочей встрече (по напутственным словам Бельской, пока что требовалось только запоминать имена-пароли-явки и не давать Сергею-Иванычу-Сергею-просто-Сереже набрать столько работы, чтобы в сутках осталось меньше 7 часов на сон).       Глаза боялись, руки и вовсе пытались сепарироваться в автономную единицу, а ноги неумолимо несли к офису. Миша все рассчитал и появился в дверях за десять минут до начала, но для того, чтобы заслужить менее снисходительное выражение лица Apôtre, видимо, надо было ночевать на месте встречи. Его колючий оценивающий взгляд ощущался почти физически, заставляя чувствовать школьником на ковре у завуча. Вздернув бровь при виде разнопарных кед (и чего он взъелся, люди так носят!), Сергей вернулся к телефону и небрежно бросил:       — Миша, будьте добры больше не опаздывать.       Выяснить, по какому часовому поясу Муравьев привык жить, не удалось: дверь скрипнула, пропуская смутно знакомого мужчину лет тридцати.       — Пиздец, а не погода, — устало заявил он вместо приветствия. Муравьев в застегнутой по горло черной рубашке согласно кивнул, поднимаясь для рукопожатия. — Вечно вам, Сергей Иваныч, в самое пекло неймется.       — Сентябрь на дворе, Павел Иваныч.       Имени оказалось достаточно, чтобы вспомнить, откуда Бестужев мог его знать. Немец, он же Павел Пестель, он же один из основателей лейбла «1825», он же обладатель красноречивой татуировки «за Русь усрусь» через все предплечье, он же один из немногих сумасшедших, называющих себя друзьями Apôtre. Миша подготовился.       — Твой новый менеджер? Симпатичный, — изучающий взгляд Пестеля то ли сам по себе, то ли на контрасте с муравьёвским, казался тёплым. Мужчина пожал руку и улыбнулся, напоминая немного неровным оскалом большого, но доброго пса.       — Не за внешность брали, — глухо отозвался Муравьев, доставая бумаги (конечно же, рассортированные по файлам и закрепленные между разделителями в большой черной папке). При любви Apôtre ко всему черному становилось понятно, почему Мишина ярко-красная толстовка за сегодня получила большую дозу осуждения, чем от бабушек под парадной за всю его жизнь.       — Ну да… Юшневский и Волконский в пробке стоят, так что можем начинать.       Задача, судя по короткому ликбезу, полученному Мишей в Телеграме в полчетвертого утра — ни доброе утро, ни доброй ночи, ни почему мы еще не спим, завтра с утра важная встреча — предстояла по меньшей мере амбициозная: Apôtre выносил идею нового альбома. Как и всё, к чему прикасалась рука Муравьёва, продукт был сложным, концептуальным и не для всех. Философско-политический манифест (в народе, а точнее в Мишиной голове получивший наименование «историческая хуйня»), объединяющий под своим знаменем всех согласных, новая веха в андерграунде в частности и в культуре в целом. С одной стороны, острое политическое высказывание создателей, с другой — онлайн-митинг, который не прекратится, пока будет звучать в наушниках слушателей. Повод для выхода манифеста был предложен самой жизнью и теми, кто этой жизнью в стране управлял, — нашумевший законопроект об обязательной сертификации всей культурной деятельности и серьезной реорганизации контролирующих структур прошел первое чтение в Думе. Сергей себя поясняющими метафорами не утруждал, да и нужды не было: чем рэпу, искусству, культуре и стране грозило принятие закона о цензуре похлеще имперской, было ясно.       — …это и нас касается, Паш, ведь свобода слова — неотъемлемое право каждого человека.       — Да будто я против, — Немец поднял руки в защитном жесте. — Где подписаться?       — Там, где обычно подписываются.       Миша тихо хихикнул, из-за чего последний пункт в заметках превратился в «10-15 трековррррррррррррррррррррр». В любой другой ситуации это заставило бы рассмеяться еще громче, но его внимание внезапно даже для него самого оказалось приковано не к собственному телефону, а к продолжающему говорить Муравьеву. Такой бы штурмовать дворец за собой повел, и Миша пошел бы. Годы университета взрастили в нем любовь и уважение к умению обращаться со словом, и то, как весомо, ясно, искренне и правильно звучало каждое произнесенное в комнате предложение, было квинтэссенцией этого умения. Миша понятия не имел, что произошло в отношениях между ним и Сергеем, но человеку в таких отношениях с миром он помогать был готов.

//

      — Дорогая, это нездоровые отношения, из которых нужно как можно скорее валить, — печально вздохнул Рюмин, накручивая спагетти на вилку. Вымазав остатки томатного соуса с тарелки, он отправил последнюю порцию ужина в рот и продолжил: — Невные клетки не вошштанавливаютша.       Энн Хэтуэй на экране увещеваниям не поддавалась, продолжая гробить лучшие годы жизни на благо модного журнала. Собственный телефон тихонько зажужжал оповещением о новом сообщении. Муравьев-Апостол Поменбше Надо записать заглавный трек. Студия imperium, договорись о времени. Тебя тоже жду. Не успело набранное «хорошо» отправиться, как пришло еще одно сообщение. Интересная аватарка.       Миша возвел очи горе и шумно выдохнул. Ну поставил он какую-то срань вчера, но это же его личное дело! В конце концов, там все в рамках приличий. Кто бы мог подумать, что человек вроде Муравьёва будет таким доебчивым.       — Кажется, мы с тобой в одной лодке, Андреа.       Договориться о брони студии оказалось проще, чем думалось: некоторые фамилии и правда открывают все двери. Через час, перед тем, как отправить ответное сообщение с выбранным для записи окном, Миша, не выдержав напора собственного шкодливого азарта, клацнул на «изменить» в профиле. Теперь вместо фотографии с головой в пасти чучела акулы из краеведческого музея с экрана смотрел скан фотографии из паспорта — так достаточно неинтересно, Сергей? С чувством выполненного долга Бестужев вернулся к фильму, с недавних пор неприятно похожему на его собственную жизнь, разве что внешне Муравьев все-таки выигрывал у Мэрил Стрип.       Мишиным проклятием и благословением была его отходчивость (по крайней мере, Бестужеву было приятно называть это именно так). По дороге к студии было решено не играть в детский сад, а просто выполнять свои обязанности, вести себя сдержанно и профессионально. Никто не обещал, что будет легко.       Студия нашлась достаточно быстро, хоть и пришлось поплутать где-то в бесконечной рекурсии из дворцов-колодцев, служебных входов и подворотен, о которых ты не догадываешься, пока не подойдешь. Вверх по ступенькам, направо по темному коридору, дверь без таблички. В ответ на стук донеслось приглушенное:       — Заходи!       Другие студии, где Мише приходилось бывать (а среди них были и самодельные, с обитыми коврами чуланами и самой простой техникой), уступали этой почти по всем параметрам. Просторная контрольная комната с огромным микшерным пультом, мониторы и несколько инопланетного вида штук, о предназначении которых оставалось только гадать, — от разнообразия разбегались глаза. Да, у работы на музыканта с именем были свои преимущества.       Сидящая в кресле звукорежиссера молодая женщина приветливо кивнула и указала глазами на свободный раскладной стул рядом.       — Катя, будем знакомы, — и, зажав кнопку, сказала в микрофон: — все хуйня, Сереж, давай по новой!       Часы на экране уверяли, что до назначенного времени оставалось двенадцать минут. Муравьёв, уже стоящий в комнате для записи, судя по всему, считал время социальным конструктом и потому снова пришел раньше.       — Ты принес торт? Прелесть. В ящике были тарелки, поищи, — и снова кнопка, — Сережа, он прелесть! — Муравьев только закатил глаза.       О зажатом под мышкой торте в картонной коробке Миша успел забыть. Парень смущенно примостил медовик на краю стола, пытаясь вспомнить, почему идея устроить чаепитие на троих полчаса назад показалась привлекательной.       — Не захочет — съедим вдвоем, — будто читая мысли, заверила его девушка и вернулась к пульту. — Начинай по готовности.       Рядом с монитором лежала вторая пара наушников. Получив кивок на немое «можно?», Бестужев присоединился к записи.

Чтобы залечить наши раны, не наберётся соли

в мировом океане; мы с рождения приучены к боли,

здесь не Спас — вся страна на крови стоит, и то ли

ей, то ли телом христовым народ перекормлен.

Лёд под ногами майора трещит, но под нами проломлен.

      Сергей читал зло, порывисто, превращаясь в один звенящий от напряжения нерв. Новые слова (естественно, новые, он же буквально сейчас записывается) без текста перед глазами не запоминались, но отпечатывались где-то внутри. Миша шумно выдохнул. Больно, тоскливо, агрессивно, хорошо, как вообще описать это чувство?       — Неплохо, да? — тихо хмыкнула Катя, следившая за ним краем глаза.       — Это не неплохо, это…       — Я на перекур, — перебил чуть искаженный микрофоном голос.       — …гениально, — совсем тихо закончил Бестужев.       — За это и любим, — Катя не отвлекалась от экрана, колдуя со звуком.       Муравьёв, отказавшись от своей порции торта, проскользнул на улицу с лицом человека, не понимающего, чем он так насолил миру, что тот отказывается с ним сотрудничать. У Миши на этот счет было несколько предположений. Катя, к сожалению или к счастью, помимо прочего оказалась наблюдательной. Откинувшись на скрипнувшую спинку кресла, девушка хищно улыбнулась коробке и будто бы между прочим заметила:       — Ты на свой счет не воспринимай, если что. Мелкий с детства недоволен всем, что видит. — Ловким движениями медовик был порезан на ровные кусочки и разложен по тарелкам, не потеряв ни крошки на своем пути. — Как там было? Как лук, многослойный и может заставить плакать.       — Или как торт, — вместо нервного кашля, которому тут было самое место, последовала небольшая улыбка. Возможно, в следующую встречу стоит подробнее расспросить Матвея, сколько у него родственников и чем каждый из них занимается. А то с такими неслучайными совпадениями Мишины запасы удачи в край истончатся, и он обязательно облажается, чего с его работой допускать было нельзя. Сторона Б       Культурологическая экспедиция Трубецкого пролегала через гаражи и хипстерские кофейни — именно таким маршрутом карты предлагали добираться до небезызвестного несчастного «1825». Слышно бар стало раньше, чем видно, и, возможно, Сергей обманывал сам себя, но запах дешевого пива повис в воздухе еще за поворотом, перемешиваясь с ароматом не менее дешевого табака.       Куда идти, чтобы почтить своим присутствием, цитата, «самое грандиозное рэп-событие осени», конец цитаты, интуитивно понятно. Трубецкой осознавал, что от среднестатистического зрителя баттла, на котором сегодня выступает крупная звезда русского хип-хопа, он ощутимо отличается: был на пять лет старше, в пять раз дороже одет и чего уж, в столько же образованней. В полумраке бара сложно было не приобрести нежелательное знакомство, просто-напросто столкнувшись в упор, а духота вселяла неуверенность, что из помещения сегодня все уйдут на своих ногах. Видимо, все, как положено в русском андерграунде: неудобно, грязно, громко, отталкивающе.       Люди вокруг кричали и разливали на пол алкоголь. Знакомое каждому «дайте шума» — представление оппонентов (тот, ради кого здесь и собралась сегодня эта толпа, носил гордое звание «МС справа» и по жеребьевке выступал вторым) — заготовленные рифмованные тексты, которые должны задеть противника, но лишь заставляют его ехидно улыбаться. Сергей не чувствовал ни крупицы драйва в крови, но ведь ученый, наблюдающий за размножением пчел, не обязан их любить.       — …и на этой неделе я трахнул больше красоток, чем нулей в твоей зарплате.       Из всех услышанных за сегодня строчек (некоторые из которых авторства Apôtre Сергей даже был готов признать неплохими), в голове отчетливо отпечаталась именно эта. Толпа довольно взвыла, аплодируя ударами рук по груди; рэпер с претенциозным французским именем, пользуясь паузой, сделал несколько глотков из непрозрачной бутылки, переданной ему из-за спины — вода, чай, что покрепче, кто знает? Глаз Трубецкого, непроизвольно сканируя толпу за спиной Apôtre, зацепился за русоволосого молодого парня, который, не мигая, смотрел на рэпера, будто ожидал услышать что-то другое; единственного из публики застывшего с выражением полнейшего непонимания, легкого недоумения и сдерживаемого отвращения. В целом, понятная здоровая реакция. Сергей сжал пальцами переносицу, а затем развернулся, прокладывая себе путь на улицу чередованием локтей и просьб разрешить пройти, пожалуйста. Он увидел все, что хотел.       На улице, стоило сделать первый вдох ночного воздуха, до слуха донеслось знакомое — знакомое ли? — «Сергей!» От группы курящих неподалеку отделилась шатающаяся фигура. Островок света от фонаря дал окончательно убедиться в догадке: Рылеев. Кто же еще. Он когда-нибудь снимает очки?       — Какие люди и без охраны! — членораздельная речь явно давалась мужчине с трудом. — Чем обязаны такой честью?       — Птичка на хвосте принесла, что солнце такого человека, как Apôtre, восходит всего раз в году и это нельзя пропустить, — птичкой был «Инстаграм», ее хвостом — контекстная реклама, которая со всех сторон окружила Трубецкого, погуглившего всего пару баттлов во время написания материала. Пением можно было считать мысль о том, что он, возможно поторопился с выводами и категоричностью, вынося приговор целому направлению. Не поторопился.       Рылеев неспешно затянулся и прищурился.       — Дайте угадаю: пошло и вторично. — Выпущенное в сторону — какая галантность — облачко дыма таяло в и без того прокуренном воздухе.       — Не угадал: не безынтересно, но непоследовательно и без каких-либо шансов остаться в истории.       — Иногда люди просто не хотят оставаться в истории, Сережа.       Мужчина сделал пару шагов вперед, чтобы выкинуть окурок, и возвращаться на место не стал. Едва ли несколько десятков сантиметров между ними считались нормальным для формального общения расстоянием, но в мире, кажется, не было такой вещи, которая могла бы смутить Литератора МС. Трубецкой чувствовал смесь запахов чересчур резкой туалетной воды, тяжелых сигарет и алкоголя, исходящую от Рылеева, — и ему это не нравилось. Второе впечатление было ничуть не лучше первого, и решительно каждая деталь от тяжелых потрепанных ботинок до лохматых кудрей вызывала отторжение.       — Впрочем, для человека, который похоронил рэп как жанр, вы уделяете ему поразительно много внимания.       — А вы теперь заведуете рэп-канцелярией, что мне стоит перед вами отчитываться, господин литератор? — хотелось сделать шаг назад, а лучше два. Собеседник только усмехнулся, глядя на него поверх темных очков.       — Возражать бы не стал.       Мысль о том, что до Рылеева последним человеком, который обращал все язвительные комментарии Сергея в свою пользу, был он — эта рана когда-нибудь затянется? — заставляла дышать чуть более быстро и хотеть уйти чуть более яростно.       — Шучу, расслабьтесь, — Рылеев чуть качнулся на носках: проявляет эмпатию, прочитав смятение на лице собеседника, или берет короткую паузу, чтобы придумать очередную колкость? — Но попробуйте не делить мир на черное и белое, вдруг жить станет легче.       — Не нуждаюсь в советах, — в легких заскреблось желание курить — снова.       — Тогда почему вы все еще здесь?       Хороший вопрос.       — Мне, в отличие от вас, не чуждо чувство такта.       Плохой ответ.       От смеха, которым зашелся Рылеев, зачесались кулаки. Впрочем, приступ смеха прервался так же резко, как и начался.       — Прийти на Сержа Apôtre — умно, но это еще не все. — Что происходило в голове Рылеева? Хотя сейчас Трубецкой не был уверен, что происходило в его собственной голове.       — И кто же еще? Вы?       Нескрываемая издевка прошла мимо ушей адресата, и Кондратий неопределенно скривил рот:       — Да хоть бы и я.       На ответный хохот Трубецкой был не способен, но ироничная улыбка скрасила его губы так же естественно, как Рылеев нарушал правила приличия. В ленивом полушепоте музыканта просквозила неожиданная хрипотца:       — А ты выйди из состояния отчуждения, может, осознаешь что-нибудь, — из всех вещей в мире Рылееву нужно было упомянуть именно немецкую философию — слишком хорошо Сергею знакомую и вызывающую глубокое отторжение, настолько нагруженную воспоминаниями, что он узнавал Хайдеггера с полупредложения. Голову заполонило так много вопросов одновременно (откуда Рылеев в этом разбирается? Как на такое реагировать?), что на лице не отразилось ни единой эмоции. Собеседник только резко продолжил: — Но такие, как ты, слишком заняты упоением собственным превосходством, чтобы дать кому-то шанс. Красивый, богатый, успешный Сергей Трубецкой, дай угадаю — два высших образования, построил себя сам, любимая работа, кофе на завтрак, стрелки на брюках, каждый имеет то, что заслужил, без права на неидеальность… Без таких, как я и всей этой прозаической хуйни: жизни на ебанный косарь целый месяц, бесконечных попыток начать сначала, пива по вечерам в баре и для мечты пацана из провинции о чем-то большем. И знаешь…       Внезапной исповеди-проповеди, кажется, не ожидал и сам Рылеев. Мужчина оборвался на полуслове, кашлянул и мотнул головой, деланно невозмутимо глядя в темноту за плечом собеседника.       Кондратий жестикулировал так активно, что хотелось ответить ему той же монетой и ткнуть пальцем в грудь, но опускаться до этого Трубецкой не собирался, напротив, вкладывая в каждое слово столько выдержки, сколько у него было:       — Зачем тебе мое одобрение, мои шансы, мое согласие? Какое мне вообще до тебя и твоего рэпа должно быть дело? — Сергей совершенно искренне этого не понимал, и это выводило из себя сильнее нарушенного личного пространства и перехода на «ты».       — Потому что я хочу изменить мир.       От разговора все очевиднее веяло безумием. Рылеев был слишком пьян и увлечен своими идеалами, чтобы продолжать и без того ненужный Трубецкому спор.       — Ну, попробуй. — Сергей зашагал к метро, не прощаясь и не оборачиваясь.       Уже поздней ночью, когда Трубецкой сидел дома на мягком диване, задумчиво поглаживая вечно недовольного кота и дочитывая Эко, он понял, что Рылеев считает его красивым.