vol. 14.12: песни протеста

Любовь моя всегда выходила мне боком,

Ножом подставленным к горлу,

Ещё не больно, но страшно выдохнуть

Сторона А       — Что тебе объяснить на этот раз, старче?       Матвей всегда звонил только по одной причине: с просьбой перевести на человеческий новый мем, получая вместе с дешифровкой бонусный пакет шуток про свой преклонный возраст.       — Ты свободен сейчас? — звенящий от тревоги голос Муравьева-старшего разом сбил благодушное настроение и заставил заранее приготовиться ко всем масштабам личной катастрофы. — Мне буквально некого больше попросить: Серёжа в Париже, у Кати запись до вечера, а родителей пугать хочется в последнюю очередь…       — Да что случилось-то? — чужое волнение очень легко передавалось. Миша невольно сжал телефон чуть сильнее.       — Мой младший брат не умеет разбираться в людях, и поэтому сейчас где-то в районе Парнаса сидит без связи и денег. Я на встрече, которую готовили полгода, а ты… ты, кажется, не просто хороший человек, а хороший человек с водительскими правами. Отвези этого балбеса ко мне, если можешь. Буду должен.       Взгляд скользнул по вкладке с почтой. Муравьёв (не тот, с которым он говорил сейчас, и точно не тот, что пропал в ебенях) возвращался из внезапной трехдневной поездки только ночью — значит, до завтра срочных задач, скорее всего, не будет. Можно считать себя свободным хорошим человеком с правами.       — Скажи честно: ты просто хочешь, чтобы я, наконец, отдал дубликат ключей. — Миша и сам не понимал, как до сих пор умудрился не вернуть ключи после бдения за муравьевским котом во время командировки друга два месяца назад. Попытки были, но то связка не находилась, то встреча отменялась, то Бестужев, чего греха таить, забывал.       — Это будет приятным дополнением. — Матвей хмыкнул и осторожно уточнил: — Это да?       — Раз судьба хочет, чтобы я был ангелом-хранителем вашей фамилии, не буду с ней спорить. Куда ехать?       Права, полученные понта ради и выебонов для, может, и были, а на личную машину Бестужев пока не накопил. Молитвы об интернет-соединении в неторопливо спускающемся с двенадцатого этажа лифте были услышаны, и приложение каршеринга успешно загрузилось. Дальше повезло меньше: ближайшая машина в двадцати минутах пешком. Но, будто извиняясь, судьба послала широкий проспект, порадовавший отсутствием пробок, и уже через полчаса Бестужев припарковался у метро. Привычное внутренние ворчание о ненавистниках рода человеческого, заполнивших окраины одинаково уродскими новостройками, сменилось сосредоточенным сканированием толпы. Матвей, конечно, скинул фотографию брата, но поди разбери, кто именно тебе нужен из потока неулыбчивых парнасцев.       Через минуту озадаченного верчения головой Миша остановился взглядом на парнишке, с достоинством драной кошки сидящем на скамейке автобусной остановки. Больно знакомый точеный профиль и колючий взгляд.       — Эй, Поль? Привет. — Слова подбирались медленно: провалить знакомство с очередным представителем большой муравьевской семьи не хотелось. — Я Миша, друг Матвея. Тебя домой надо подбросить?       Подросток смотрел недоверчиво, хмуро, хотя по было видно, что еще полчаса, и он будет согласен и на машину с красными буквами «похитители детей».       — Позвонишь ему, чтобы не волновался? — Миша протянул свой телефон с набранным номером. Горящее на экране «Совсем Большой Муравьев-Апостол Жестб» заставило Ипполита широко улыбнуться и заметно расслабиться. Проверка на доверие прошла успешно, и самый маленький Муравьев-Апостол капец поплелся к машине.       — Ну, рассказывай, — тоном подвыпившего двоюродного дяди на застолье начал Бестужев, выруливая на шоссе, — какие сокровища нации утеряны?       — Телефон, кошелек со всеми картами, — пацан шмыгнул и угрюмо отвернулся, — сменная одежда, тетрадки с конспектами…       — За тетрадки особенно обидно, конечно. — Пальцы задумчиво отбивали марш на руле. — Паспорт?       Поль покачал головой, кажется, в душе гордясь этим достижением.       — Ключи?       — У родителей оставил.       — Самой печальной участи ты избежал, — констатировал Рюмин тоном человека, который терял из этого списка все и не единожды. — Не ссы, лягуха, болото будет нашим. Возьми телефон и позвони пока в банк, пусть заблокируют карты.       В диалоге Ипполита с представителем банка было объяснимо все, кроме внезапно прозвучавшего «шуруповерт». Миша даже от дороги отвлекся, вопросительно поднимая брови и глядя в стекло заднего вида. Пацан одними губами проговорил: «Кодовое слово».       — Приехали.       — Это… это не дом Матвея, — парень насторожился и еще раз посмотрел в окно.       — Конечно. По последним источникам, Матвей в полицейском участке не прописывался. Пойдем заявление писать. — Выражение лица подростка было настолько сложным, что Миша почти всерьез за него испугался. Наконец, парень кивнул, бросил короткое «хорошо» и вышел из машины.       — Гены пальцем не размажешь… — задумчиво протянул Бестужев в пустоту и вышел следом.       На составление протокола и оформление ушли недобрые полтора часа, за которые Ипполит успел изгрызть себе все ногти, а Миша — изучить памятки по соблюдению безопасности и проявлению гражданской ответственности, заботливо развешанные по стенам. Причинять добро не хотелось, но он по себе знал: с неприятными формальностями лучше разобраться сразу, пока есть хоть какой-то запас сил.       После предстоял долгий путь домой — к сожалению, не сериал, а сбор всех вечерних пробок Петербурга. Квартира Матвея в опасной близости от центра за рулем превращалась из легкодоступной в недосягаемую. Почти час дороги благотворно повлиял на пассажира, и к концу поездки Поль оживился до активного разговора с блиц-опросом о любимых сериалах, книгах и фильмах. Уже во дворе он внезапно спросил:       — Поднимешься? Я знаю, где Матвей хранит выпивку.       Короткий смешок удалось замаскировать кашлем и копанием в телефоне в попытках завершить поездку. Понравиться Муравьеву-младшему в конечном итоге оказалось несложно. Впрочем, Миша и сам знал, где хранятся алкоголь, аптечка и постельное белье, и на предложение без угрызений совести согласился.       Поскольку медовика в картонной коробке под рукой не оказалось, решено было заказать пиццу и десерт, которые уже несколько лет были базовым набором поднятия настроения. Ожидание курьера скрасилось оглушительным чиханием Ипполита и судорожным поиском противоаллергенного в несчастной аптечке. Аллергия на шерсть в квартире с самым шерстяным котом, которого только можно представить, — чем Матвей думал, когда просил привезти брата именно сюда?       К счастью Поля, на аллергии череда бедствий остановилась. К несчастью Миши, за спором о глубинном смысле последнего фильма Нолана и вскрытой бутылкой вина (они обсудят это с хозяином квартиры позже) последний поезд метро уехал без него. Матвея все еще не было (это люди имеют в виду, когда говорят, что работают по свободному графику?), и желание все-таки его дождаться удачно совпадало с нежеланием уходить. Нельзя оставлять нетрезвого подростка одного, Миша все равно уже долго сидит, тупо будет не пересечься, миллион раз уже ночевал — и другие аргументы для гостей без приглашения от владельца жилплощади.       За деловитой подготовкой ко сну и ликвидацией небольшого бардака звук проворачивающегося ключа застал их почти врасплох.       — А вот и наш муравей-трудяга! — Миша вплыл в коридор, готовый обрушиться в полупьяные объятия Матвея. — Я тут…       Конец предложения застрял в горле. Бестужев смотрел на застывшего Сергея Муравьева-Апостола собственной персоной и стремительно трезвел. Его начальник, судя по всему, был растерян не меньше, так и оставшись с пальто на одном плече.       Ну конечно, блять, ничего удивительного, они же братья. Рейс Сергея сегодня ночью, говорил, что вызывать такси не надо, Матвей говорил, что занят вечером. Все закономерно и предсказуемо, если бы ты, Миша, поднапряг мозги.       — Мы тут, кхм… тебя ждали, — невпопад закончил парень. Вместо гордости за сегодняшний альтруизм в груди поселилась вина подростка, устроившего погром в отсутствие родителей. Немую сцену разрушило появление еще одного участника, и внимание переключилось на вышедшего из соседней комнаты Ипполита. Бестужев выдохнул, поспешно ретируясь в тень фигурально и физически.       Матвей стоял посреди прихожей (этот, в отличие от брата, пальто все-таки снял, но до ботинок пока не добрался), слушал рассказ младшего, встревоженно хмурясь и переводя взгляд с него на Мишу и обратно, а герой дня нервно хрустел суставами пальцев и не мог отвести взгляда от человека, стоявшего у входной двери. Сергей почему-то отвечал тем же. Если бы Бестужев был склонен к красивым фразам, он сказал бы, что Apôtre не видел никого в комнате, кроме него. Сказал бы, что от серо-зеленых глаз, впервые за время знакомства смотрящих без отторжения, путались мысли; что ради такого взгляда он готов на подвиги посерьезнее, чем съездить через город и привести угрюмого потерявшегося подростка домой. Сказал бы себе, наконец, что идти на поводу у своего глупого сердца — это очень и очень плохая идея.       Но Миша ничего не говорил, только кивал словам Ипполита и переминался с ноги на ногу.       — Спасибо, — эта реплика из одного слова могла собрать сразу несколько наград: как первый звук, изданный Сергеем за вечер, и как первая благодарность, услышанная Мишей за все время работы на него. — Ты очень помог.       — Ерунда, — хотелось сказать что-то более весомое, но мысли разбегались в голове, как тракторы в «Тачках», отказываясь собираться в предложение длиннее трех слов.       Что ты за человек такой, Апостол, что я сам за человек рядом с тобой, почему ты так смотришь, почему ты раньше никогда так не смотрел, что у тебя в твоей чертовой талантливой голове и почему меня это так ебет уже который месяц к ряду, почему здесь так душно было же нормально я же окно на кухне открывал отвернись блять я не выдерживаю пожалуйста отвернись а как ты собрался выдерживать дальше Бестужев вали отсюда надо пока можешь пока не поплыл окончательно есть у тебя гордость в конце концов уходиуходиуходи.       — Я, пожалуй, пойду.       — Ты можешь остаться, места всем хватит. Он же может? — Ипполит перевел взгляд со своего нового лучшего друга на братьев.       — Не думаю, что это хорошая идея, — тут же подал голос Сергей.       Тело прошибло холодом. А чего Бестужев, в принципе, ожидал.       — Уже ухожу. — Собственный голос звучал неожиданно хрипло. А бардак они так и не разобрали. Неудобно получилось.       — Миша, я…       — Все в порядке. Мне завтра на работу.       Вскочить в кроссовки с неразвязанными шнурками — полмгновения, еще столько же на то, чтобы подобрать с пола рюкзак, а с крючка снять куртку. Пройти мимо все так же растерянного стоящего у двери Сергея, не дыша и не касаясь рукава дорогого пальто. За захлопнувшейся за его спиной дверью разом раздались голоса братьев. Не вслушиваясь, Миша вприпрыжку спустился по лестнице, на ходу вызывая себе такси.       Возможно, если повторять, что все хорошо, так и будет. Все и было бы хорошо, если бы что-то не было очень сильно не так. В общении ли, похожем на минное поле, в Сергее ли, похожем в своей холодности на античного бога, в Мише ли, так и не выкорчевавшем легкую влюбленность, грозящую перерасти во что-то более серьезное.       Возможно, ему хорошо удавалось решать чужие проблемы, потому что он понятия не имел, что делать со своими. Сторона Б       Из всего многообразия незнакомой светской толпы взгляд зацепился за знакомую потрепанную кожанку. Трубецкой усмехнулся. Это переставало казаться смешным.       Начало осени выдалось насыщенным на культурные мероприятия, каждое из которых было достойно внимания «Диктатора». С тех пор как журнал из студенческого взлетит-не взлетит стартапа вырос в официальное СМИ и даже стал обсуждаться в некоторых кругах, получать аккредитации и приглашения на культурные мероприятия стало в разы легче. Грех не гордиться и тем более грех не пользоваться. На десяток мероприятий, про которые Трубецой собирался написать для журнала, приходилось одно, на которое он приходил для себя. Всегда приятно послушать умных людей, посмотреть на красивые интерьеры и побыть частью коммьюнити — почувствовать себя особенным.       Сегодняшний вечер творческого объединения «Второй золотой век» был почти идеальным образцом такого мероприятия: безупречная организация и строгий отбор программы и посетителей. Для того чтобы получить на него приглашение, даже главреду «Диктатора» пришлось повозиться. Оставался только один вопрос: каким образом сюда попал Кондратий Рылеев?       Литератор МС раздражающе неуместно смотрелся среди выверенной до последнего официанта, до сочетающихся галстука с ботинками толпы (какое невежество — игнорировать дресс-код!). И зачем вообще далекому от элитарной культуры недопоэту-недомузыканту сдался этот вечер, и зачем Трубецкому сдался этот самый недопоэт-недомузыкант.       — Добрый вечер, — Сергей улыбнулся, сочтя присутствие Рылеева недостаточно веским поводом, чтобы не познакомиться с Александром Пушкиным, который организовал все это мероприятие. Александр [не Сергеевич] улыбнулся в ответ, хмуря брови, как будто пытался вспомнить имя. — Сергей, — подсказал мужчина, пожимая протянутую руку.       — Не верю своим глазам, — знакомая манера интонировать больше разумного выдавала говорящего без необходимости к нему поворачиваться. Конечно же, промолчать он не мог. — Сергей Трубецкой, какая встреча!       Сегодня Рылеев, в отличие от их последней встречи, был кристально трезв. На кудрях виднелись следы укладки, легкая футболка под не по размеру большой кожанкой сменилась на толстовку (петербургская осень никого не щадила), но темные круглые очки в помещении и раздражающая ироничная ухмылка были на месте. Все то же сквозящее презрение к миру условностей и пренебрежительное отношение к окружающим. Ожидаемо.       — Вы знакомы? Откуда? — Пушкин улыбался приветливо и показывал не все тридцать два зуба, но определенно к этому стремился.       — Имел честь, — Кондратий бросил цепкий взгляд поверх очков. Александр, кажется, ждал продолжения истории, но его не последовало.       — Схожие интересы в культурных развлечениях, — хмыкнул Сергей. — А вы?       Едва ли Трубецкой был достаточно близок хотя бы с одним из них, чтобы задавать такие вопросы, но это было сильнее его. Рылеев слишком настойчиво раз за разом врывался в его размеренную, почти идеальную жизнь, и Сергея это раздражало. Сегодня у него была возможность поговорить с Александром Пушкиным только потому, что предыдущие десять лет прошли в неизменных работе, самообразовании, развитии и других заботах уважающего себя члена интеллигентного общества. Чем заслужил такую возможность Кондратий Рылеев, для него оставалось выводящей из себя загадкой. Внутренний голос был уверен: абсолютно ничем.       — Знакомы с еще тех пор, как он рифмовал на глаголы, — рэпер усмехнулся.       — В далеком девятом классе в одну школу ходили, — с готовностью расшифровал Пушкин. Трубецкой кивнул с застывшей улыбкой. Сколько бы ты в жизни ни работал, всегда найдется Кондратий Рылеев, которому даже выглядеть хорошо не надо, чтобы находиться в центре событий. Просто ходили в одну школу.       Александр, видимо, был из тех людей, которые считали себя в силах сгладить любую неловкость, а потому он выбрал путь наименьшего сопротивления и переключил беседу на обсуждение прошедшего вечера. Лениво отмахиваясь от комплиментов собственным стихам, он отпускал многозначительные реплики про литературу и политику. Часть из них звучала настолько бездоказательно (и, кажется, стремилась скорее к форме, чем к содержанию), что Трубецкому очень хотелось возразить. Но собеседник на одной мысли долго не задерживался, и, несмотря на то, что робостью Сергей никогда не отличался, насмешливый тон Рылеева желание поделиться собственным мнением только подавлял.       Долгие беседы с организатором мероприятия чреваты тем, что рано или поздно в помещении вы остаетесь одни. Так, последними уходящими в этот раз и стала их тройка: талантливый поэт, амбициозный журналист и русский рэпер выходят на улицу — что за начало плохого анекдота. Александр, поблагодарив их за прекрасно проведенное время, договорился с Рылеевым «обязательно встретиться на пиво», пообещал Трубецкому подумать над сотрудничеством с «Диктатором» и исчез в комфорт-салоне заранее вызванного такси. Кондратий, недолго думая, чиркнул спичкой о коробок, закуривая. Сергей на протянутую ему пачку покачал головой. Мысль о том, на каком уровне вежливости должно быть их прощание, прервал хрипловатый голос:       — Ты почему ему не возразил? Хотел же, — еще одна из невыносимого набора черт Рылеева: беспардонность.       — Ты о чем? — собеседник слишком настырно пытался в потемках его души высветить фонариком очертания мыслей и объяснения, а Трубецкому эти яркие лучи только слепили глаза.       — Мы возвращаемся в средневековье, история движется по кругу, — пародировать голос друга ему удавалось хорошо, — что за популистская чушь? Ты не хуже меня знаешь, что, каким бы малопривлекательным не было наше будущее, оно все-таки впереди, а не позади. — Рылеев затянулся, держа сигарету большим и указательным пальцами. Это в некоторой степени ему шло.       — Зависит от точки зрения, например… — собственные глупые и бессмысленные принципы не позволяли просто молча согласиться, а культурологическое образование так и просилось быть выставленным на показ во всей своей красе. Очередное показательное выступление прервала звенящая трель, по-видимому, рылеевского телефона. Кондратий, пробормотав «извини», приложил телефон к уху.       — Да. Да, недалеко. Несложно, точно несложно. Буду через двадцать минут. — Звонок сброшен, брови хмуро сведены на переносице. Ни одного плавного движения, одна сквозящая небрежность. — В квартире свет рубануло, соседка дома одна, надо помочь, — Кондратий не оправдывался, а как будто просто держал в курсе. — Если хочешь продолжить нашу увлекательную беседу, можем прогуляться, тут…       — Недалеко, я услышал. — Резона соглашаться не было: Рылеев не собеседник его мечты, кот дома не кормлен, на улице темнеет стремительнее, чем хотелось бы. — Идем.       Приглашение пройтись было неожиданным, но минимально объяснимым, а вот Рылеев-альтруист, спешащий на помощь старушке вопреки собственным планам, в выстроенный образ вписываться наотрез отказывался. Чувство выбитости из колеи утомляло, а рядом с рэпером Трубецкой чувствовал себя так всегда.       Их словесный пикет по дороге (символами и согласия, и несогласия для Рылеева выступали касания чужого плеча, Трубецкой был против, но ни слова поперек не произнес) перетек в обсуждение классической литературы, и через лекции Быкова и школьную программу уперся в дискуссию о символах, составляющих культурный код города.       — … и ты, коренной петербуржец, никогда не был в коммуналках, о которых знает каждый второй турист? В этом я тебя обскакал, — и, не успел Трубецкой уточнить, что собеседник имел в виду, мужчина добавил: — мы пришли.       Улица в семи минутах от Лиговского и четырехэтажный дом старого фонда с обсыпающейся штукатуркой грязно-пудрового цвета были достаточно красноречивым ответом. Кондратию, в общем-то, это тоже шло: куда эффектнее студии где-то на задворках цивилизации.       Рылеев прокрутил связку ключей на пальце и легко добавил, отворачиваясь ко входной двери:       — Если хочешь, заходи на чай и продолжение.       Домофон пикнул, пропуская внутрь. Сергей, не успев обработать, продолжение чего, придержал дверь носком ботинка и нырнул в темноту парадной следом. Ему ли, жителю Петроградской, удивляться остаткам лепнины, еще не павшей от руки капитального ремонта жэка, и видам на исторический центр города из окна? Ничего нового не будет — это Трубецкой понимал, и все же почему-то продолжал подниматься по сбитым за столетие ступенькам. Это чувствовали дети, уходящие вслед за крысоловом?       Рылеев тем временем остановился у двери с начинающей облезать обивкой и россыпью звонков слева от косяка, только сейчас оглянувшись. Спокойно кивнул поднимающемуся Трубецкому и склонился над старой замочной скважиной. Только когда мужчина коротко и зло ругнулся, что-то щелкнуло.       — Голосовое управление, последнее слово в технологиях, — губы растянулись в кривой усмешке. Улыбающийся в ответ Сергей был пропущен вперед неоправданно галантным жестом.       — Кондраша, ты? — женщина лет семидесяти торопливо засеменила к не успевшему разуться Рылееву.       — Кто ж еще? — неожиданно тепло улыбнулся он. — Разберемся сейчас со светом, баб Зин, не волнуйтесь.       — Только стирку запустила, а оно выключилось, все заняты, всем не до меня… — понять из сбивчивого потока новостей и обид можно было в лучшем случае половину, но Рылеев только сочувственно кивал, направляясь к щиткам. Сергей остался стоять истуканом, не понимая, куда деться, и уже почти решил распрощаться, но зоркий глаз соседки как раз обнаружил незнакомого человека: — А вы Кондрашин друг? Ой, и не предупредил меня… Пойдемте, я вас чаем пока угощу!       Противиться всепоглощающей воле баб Зины было тяжело, а Рылеев, кажется, вообще пустил дальнейшее нахождение «друга» в коммуналке на самотек, заняв все свое внимание электричеством. Сергей, несмотря на свойственную ему брезгливость — а квартира, хоть и была скорее ухоженной, чем нет, вряд ли могла послужить образцом чистоты, — вокруг оглядывался все-таки с интересом. Угадал Литератор безошибочно: в коммуналках он и правду в жизни ни разу не был, хоть в вопросе их возникновения и устройства подкован был неплохо. Кажется, настало время подкреплять теорию практикой.       Прослушанные на научно-популярных порталах лекции, впрочем, имели свойство разбиваться о жестокую реальность. На воровство посудных крышек баб Зина не жаловалась, выключателей по количеству жильцов около туалета не было, счета за электричество на холодильнике не висели, веревки с бельем поперек кухни не наблюдались — кажется, традиционные маркеры коммуналок сгинули вместе с породившем их государством. Некоторые ожидания все-таки оправдались: три плиты нестройной печальной шеренгой стояли вдоль стены, напротив выстроились стиральные машины, холодильники и неустойчивый с виду стол с когда-то симпатичной, но изрядно выцветшей клеенчатой скатертью. Конструкция из разномастной посуды всех цветов и размеров на сушилках вызывала восхищение и разумные опасения за ее устойчивость. Минималистичные икеевские контейнеры с аккуратно выведенными этикетками перемежались с помятыми фабричными упаковками и засолами «смородина 2017». В голову пришла и прочно там укрепилась ассоциация с лоскутным одеялом: место, сшитое из попыток обустроить клочки пространства по-своему; личные хозяйства, сливающиеся в целое, не принадлежащее никому.       Чай в сероватой керамике остыл и оказался горьковатым, из коридора слышалось тихое бормотание, напоминавшее что-то среднее между пением, руганью и речитативом. А, может, Кондратий и тут применял свои новейшие технологии с голосовыми командами.       — …мы думали, шуметь будет, а он нет, тихий очень, не водит никого, возвращается ночами, правда, но всегда тихий, как мышка…       — Что, баб Зин, все сосватать меня пытаетесь? — Рылеев появился на кухне внезапно, не стесняясь горы посуды, открыл кран и тщательно намылил руки, не снимая колец. На остальные предметы одежды его образ, впрочем, поредел: куртка, толстовка и очки, видимо, остались в прихожей за ненадобностью. — Ему не сосватаете, поверьте, проверено.       Соседка неподдельно смутилась, затараторив:       — Да что ты, просто молчит твой гость, не рассказывает ничего.       Трубецкой внимательно следил за чужими руками, проводящими одна по другой и, задумавшись, остановил непривычно продолжительный взгляд на лопатках, выступающих из-под тонкой ткани. Кондратий, будто почувствовав внимание, обернулся и подмигнул.       Более простым в домашней обстановке Рылеев казаться не стал, но будто бы расслабился, сняв свой рэперский суперкостюм (метафору надо запомнить, может, для текста еще пригодится). Предложил выпить чего покрепче, в ответ на отказ соблазнил сигаретой. Баб Зина убедилась, что старенькая стиральная машина пришла в себя после остановки, и быстро ретировалась из кухни, предоставив мужчинам возможность, как школьникам, чуть не сталкиваясь лбами, курить в форточку. В этот раз почти что бросивший Трубецкой не смог удержаться от соблазна.       Образ рэпера, так тщательно выстраиваемый Трубецким в своих мыслях, стремительно выветривался вместе с дымом и хриплым смехом. А, может, и не было образа на самом деле, только набросок из раздражающих и потому бросающихся в глаза черт? Рылеев не был ни заносчивым, ни глупым — а каким был, неясно (вероятно, вдохновленным и красивым?).       Остаток вечера Трубецкой провел, совершая открытие за открытием — и собирая Рылеева заново.       Шутил Кондратий — стоило признать — забавно, про то, как пришел к жизни русского рэпера, не распространялся. Сергея же, честно говоря, интересовало не это, а чай или кофе, кошка или собака, Пастернак или Мандельштам. К ответу Рылеев подошел неожиданно ответственно.       Выходя в темный двор и вдыхая ночной воздух, Сергей знал, что за прошедшее время превысил все допустимые объемы разглядывания собеседника, но так же хорошо он знал, что их превысил и Кондратий. Внутренний голос издевательски подсказывал, что в следующий раз увидеть знакомую кожаную куртку на поэтическом вечере, в баре или на улице — бог свидетель, им до неприличного везет на встречи — он будет даже рад. Рылеев, будто зная, о чем он думает, улыбнулся, Трубецкой с готовностью пожал протянутую на прощание руку:       — Я, полагаю, до встречи? — было невозможно не заметить, что все последние два часа с Сергеем откровенно флиртовали. Было невозможно сопротивляться и не флиртовать в ответ.