vol. 14.12: песни протеста

Рефлекс:

1. Непроизвольная реакция живого организма на внешнее раздражение

2. Отражение оттенков окраски яркого предмета на теневой стороне другого, соседнего предмета

3. Бежать к воде, когда горишь

Сторона А       Хочешь мира — готовься к войне. Готовишься к холодной войне в отношениях с начальством — получаешь внезапную оттепель. После кинематографично нелепой встречи у Матвея последнее, чего Миша ждал, — это ночного сообщения-извинения за резкость и обещания впредь не позволять себе такой невежливости. Мише оставалось только подавить желание извиниться в ответ (был ли он тоже виноват? он не договорился с собой на этот счет) и отправить очередной абсурдный стикер из рандомного пака. Муравьёв лайкнул ответ в ту же секунду, и отныне ситуацию можно было считать разрешенной. С одним маленьким нюансом — когда Серёжа на него не злился, бороться с собственными внезапно оккупировавшими мозг чувствами становилось в десять раз сложнее.       Миша не был трудоголиком, а это значило, что если он хотел отключить мозги и потерять соединение с сервером проблем в личной жизни, он шел в бар и брал самые кислые шоты в мире, а не прыгал с головой в бесконечные чаты в Телеграме и таблицы с расписанием.Но отчаянные времена, как известно, требуют отчаянного количества кофе. И в этот раз Миша был счастливым обладателем полного комплекта из флэт-уайта с дополнительным шотом эспрессо, невзаимной влюбленности и бешеного рабочего ритма, который все только усложнял. Возможно, единственная вещь, на которой еще держалось его ментальное здоровье, — тот факт, что общение с Муравьёвым наконец приобрело приятно-деловой и временами даже не совсем формальный характер (Миша скидывал ему стикер с жабой, показывающей «окей», Серёжа лайкал сообщение, чего еще можно желать). Эти изменения очень хорошо сказались на работе над выходящим альбомом, они же очень плохо сказались на Мишиной влюбленности. Он чуть не зарыдал над линией муравьёвской челюсти на одной из свежих черно-белых фотографий — очень-очень плохо.       От работы над альбомом у Бестужева было непроходящее ощущение самого большого сюра в его жизни. Он, вчерашний выпускник-магистр, который никогда не держал в руках ничего серьезнее записанного в домашней студии диска инди-группы, участвует в продюсировании одного из самых ожидаемых рэп-альбомов года. Они, два десятка человек во главе с Сергеем Муравьёвым-Апостолом (который в сущности тоже самый обычный человек, но почему-то издалека напоминает бога), в бесконечной гонке с государством, которое ни догнать, ни перегнать, остается только тратить все силы на то, чтобы хотя бы не отстать окончательно. За первым чтением в Думе ненавистный цензурный законопроект — ожидаемо — легко проскочил второе, и Миша просто надеялся, что если машина репрессий их сожрет, то хотя бы подавится.       Миша не знал, как на это смотрит сам Серёжа, потому что, честно говоря, было не до концептуальных обсуждений, но ему vol. 14.12 напоминал последний вдох перед уходом под воду. Последний шанс выпустить музыку без утверждения в государственном комитете — потому что ну кто в своем уме утвердит треки Муравьёва? Господи, блять, боже, когда уже наступит прекрасная Россия будущего и как выспаться среди этой смертной работы, чтобы до нее дожить.       Общий ответственный подход Серёжи к делу и его новоприобретенная теплота скорее помогали, но не слишком: правок было много, людей, площадок, согласований и нервов еще больше, и Миша работал на износ собственных возможностей. Он никогда не думал, что это скажет, но магистерская за две недели написалась проще, чем выходил этот альбом. Впрочем, возможно, именно поэтому в день, когда законопроект (ни в коем случае не называть его законом, даже про себя, это пока лишь проект) беспроблемно проскочил и третье чтение, Миша лишь обменялся с Муравьёвым скорбным эмоджи с поднятым кулаком и вернулся к работе.       Временами Бестужеву казалось, что его наняли не менеджером большого артиста, а личным секретарем оппозиционного кандидата, и теперь сваливают всю грязную работу вроде организации протестных акций. Потому что выпустить этот альбоми подготовить пиар-стратегию— все равно, что собрать митинг. Миша часами переписывался с друзьями и врагами Apotre, прося о поддержке и напоминая, что делиться сомнениями по поводу рациональности цензурных законов — не уголовно наказуемо.       Серёжа не был дураком и едва ли рассчитывал на силу искусства в лице собственного написанного в бесконечных коллаборациях микстейпа. Но если он прав. Если альбом станет поводом и знаменем, под которым люди объединятся и остановят гребанный снежный ком. Миша почти поверит в чудо.       Жизнь состояла из бесконечных вращений между двадцатиминутным сном в метро, очередным совещанием и будь-она-проклята студией звукозаписи, где Миша даже обзавелся своей чашкой, потому что ему надоело выкидывать пластиковые стаканчики. Бестужев-Рюмин уже не помнил, когда последний раз звонил маме, трое суток игнорировал Матвея в Телеграме и совсем перестал слушать музыку, которую они бесконечно переписывают. Как люди, работающие в ресторанах, в них практически не ходят, так и для начинающего музыкального менеджера весь трек-лист альбома слился в один большой шумовой ком. Миша сам себе клялся и божился, что он послушает все скопом после релиза — сразу после того, как выйдет в поле и проорется. Ну, почти не соврал.       Время неумолимо пробежало мимо: и вот он выгружает утвержденный перечень треков на стриминги, внимательно сверяет каждый файл, отправляет все на проверку, захлопывает ноутбук и наконец очень медленно, но полной грудью выдыхает. Радоваться рано, впереди еще — пост-релизный пиар во всей его красе с бесконечными встречами и согласованиями публикаций. Но наконец можно сменить постельное белье и завалиться спать на ближайшие сутки — пока этого вполне достаточно.       Официальный релиз несколько дней спустя застал Мишу в состоянии аффекта. Пока прослушивания на вкладке с альбомом неумолимо увеличивались, мозг все еще пытался прогрузить осознание, что они реально это сделали. Если бы мироздание не тупило, на фоне заиграли бы Queen (хотя Бестужев-Рюмин был согласен даже на дурацкие фанфары со школьных линеек).       Миша, не задумываясь, зашел в переписку с Муравьёвым и радостно отбил: «Поздравляю!!» На секунду статус контакта Муравьев-Апостол поменбше «был недавно» сменился на «онлайн», но сообщение осталось непрочитанным. Может, отсыпается или уже празднует в большой компании. Миша подумает об этом позже.

//

      Миша надеялся взять выходной хотя бы на полдня: большая часть работы сделана, и если небеса не развернутся и не подкинут внеплановый факап, можно будет не только поспать, но и отдохнуть от зримого и незримого присутствия Муравьёва в своей жизни. План со сном удался на славу, но первой мыслью, когда он проснулся (зачем-то ни свет ни заря, хотя в кои-то веки мог поспать подольше) было понимание, что Миша так ни разу не послушал новый альбом по-человечески, целиком от начала до конца. Разумеется, он знал все о концепции и содержании треков и был на записи большинства из них, но это — не то. Да и в студии он часто присутствовал скорее формально: постоянно находились дела, требующие пристального менеджерского внимания — согласование расписания с артистами на фитах, контроль постов в соцсетях, организация сопровождающих выход альбома мероприятий (Муравьёв решил не мелочиться и объединил релиз с поэтическим вечером и перформативными выступлениями от коллег по цеху) и даже, прости господи, обсуждение происходящего с юристом. Трек на французском, который решили включить в альбом последним, Миша и вовсе не слышал. Сергей тогда сказал, что спокойно запишется один, и замыленный менеджер благодарно переключился на остальные задачи. Пора было исправлять позорное бескультурье.       Первый фит он помнил хорошо — на медийность его соавтора были большие ставки. Вторым же шел тот самый трек на французском. Муравьёв говорил, что планировал посвятить его родине, посмотрев на собственную страну с чего-то вроде эмигрантской дистанции. Только включив песню, Миша уже знал, что хриплый голос Серёжи, произносящий загадочные слова, надолго поселится в голове. Но в случае с Apôtre неплохо было бы разобраться и в содержании, и, чувствуя легкий укол совести за варварское обращение с текстом, Миша скопировал все в переводчик.       Я верил в победу рацио, я держал это небо один – слишком долго держал один       Ты делаешь меня мягче, я не знаю, хватит ли сил, чтобы теперь устоять.       Смысл терялся и уплывал, но это определенно не была песня про родину. Бестужев как никогда жалел, что не доучил французский до приличного уровня: переводчик усложнял понимание и без того абстрактных и слишком метафорических текстов.       Думаешь, что знаешь обо мне все, но это шелуха, плевела, а не зерна       Я думал, что зерна мертвы, но каждое твое касание пробуждает что-то внутри.       Я не знаю, что убьет меня быстрее – твой хаос, твои карие глаза или то,       Что я не могу тебе обо всем рассказать       В голове запустился рой мыслей — Миша ни в чем не был уверен, но сработала интуиция человека, который, кажется, узнал себя. Пальцы лихорадочно вбили чужой адрес в строку навигатора. Потому что если был хоть малейший шанс, что Сергей имел это в виду, то Миша должен ему ответное признание.

//

      От вида сонно щурящегося Муравьёва в домашнем спортивном костюме подготовленная речь застряла в горле. Так и стояли почти с минуту — Миша, нервно теребящий рукав, и Сергей, чье невозмутимое спокойствие еще никогда не казалось таким напускным. Желание развернуться и уйти пульсировало в голове, и с отстраненной усмешкой Миша заметил, что Муравьёв, кажется, тоже успел обдумать этот вариант.       — Проходи, — наконец сказал он, когда Миша почти окончательно решил, что все это было плохой идеей. — Обувь можешь не снимать.       Идеально чистый пол с этим предложением согласовывался плохо, поэтому кроссовки были оставлены на коврике с полустертым «Сначала скажи, за кого ты голосовал». Спина Муравьёва уже маячила в конце коридора, ведущего, по всей видимости, на кухню. Сергей не прогонял, не задавал вопросов — он молча включил чайник, который тут же откликнулся синеватой подсветкой, и отвернулся к окну, будто ему неинтересно вовсе, что в половине девятого утра в квартире делает его менеджер.       — В общем… — не отрывая взгляда от неустойчивого на вид дизайнерского стула, начал Миша. — Я слушал Russe. Только не хмыкай, пожалуйста, да, я переслушивал трек, точнее, первый раз действительно внимательно его послушал и посмотрел текст.— Миша чувствовал, что уплывает, слова наталкивались друг на друга. Он коротко вдохнул. — В общем. Ты его изменил? Переписал, когда я не слышал? Потому что, Сергей… Серёж.— Миша вообще-то собирался сказать не это, но совершенно дурацкая реплика вырвалась сама. — Не знаю, может, ты сейчас скажешь, что я уже схожу с ума со всеми этими поправками, релизами, договорами, рекламой, и будешь прав, но у меня карие глаза и…       — Не скажу.       Муравьёв стоял, неестественно прямой, напряженный, тронь — и рассыпется стеклянным крошевом. Вздохнул и медленно продолжил:       — Песня о тебе. Отрицать было бы верхом скотства.       Сердце ухнуло, как на самой высокой точке американских горок, перед тем, как помчаться вниз. Миша и не думал даже про такой расклад (хотя, ладно, если быть до конца честным с собой, то все-таки думал, но упорно не позволял себе надеяться, ведь… ведь… а что ведь?) Ведь по всем канонам дальше все должно быть хорошо, но почему тогда во взгляде напротив пополам с волнением читается сожаление?       — Ты действительно мне нравишься, Миша. И это ничего не меняет.       Бестужевская вагонетка все неслась и неслась вниз без остановки — пока не разбилась вдребезги о землю, потому что на эти американские горки кто-то забыл поставить предохранитель.       — Но ты тоже мне нравишься.       — И это тоже ничего не меняет.       — Я ничего не понимаю. Почему? И зачем тогда эта песня вообще написана? Это же… Я? Ты? Я думал…       — Потому что испокон веков деятели искусств черпали вдохновение из сильнейшего из чувств, — криво улыбнулся Муравьёв.       Миша молчал и в упор смотрел на Серёжу. Слишком многое хотелось сделать или сказать, поэтому в странном отупении он просто разглядывал выученное до каждой морщинки лицо, надеясь найти для себя хоть какой-то ответ. И когда показалось, что разговор на этом исчерпан, Муравьёв медленно заговорил:       — Я правда написал этот трек про тебя, но не для тебя, а для себя. Того, что я к тебе что-то чувствую, мало. Я не хочу все усложнять — не сейчас. Ты мой менеджер, и…       — И что?       — Не перебивай. Мы посреди процесса, результат которого важнее тебя и меня. Мы вообще не должны отвлекаться, тем более — друг на друга.       — Это единственная причина?       — Миша. — Хотелось бы никогда не знать, что Серёжа умеет смотреть так ласково, обволакивающе, выворачивающе все нутро. Глаза защипало, Бестужев отвернулся. — Миша, посмотри на меня, ты сам спросил. Я публичная личность, любое мое действие может быть — и будет — разобрано на каждый чих и стон общественностью. Я знаю, сколько грязи выливается на партнеров моих коллег. И… Я уже много лет не завожу никаких отношений на территории этой страны. Ты знаешь, почему. Я не могу представить, к чему, помимо уголовного преследования, нас обоих приведет слив, который рано или поздно случится. Можешь считать, что я так тебя защищаю.       — Или что ты струсил.       — Или что я струсил, — невозмутимо повторил Муравьёв, — как тебе будет легче. Нам работать вместе еще минимум две недели.       — И не тошно быть таким рациональным и умным?       — Не представляешь, насколько.       — Да пошел ты. — Муравьёв молчаливо согласился, Миша ни на грамм не имел это в виду. — Нет, правда, Серёж, иди на хуй. Лучше бы ты никогда… никогда, слышишь?.. не выпускал этот трек. И не брал меня на работу. Лучше бы ты…       Он чувствовал подступающие к глазам злые слезы, но из чистого упрямства запретил себе плакать. Болело везде, но сильнее всего в том уголке сердца, которым он понимал — Серёжа прав. Блядский мудрейший Муравьёв, разумеется, оказался предусмотрительнее его даже здесь. Осознание это, впрочем, все только усугубляло.       — Миша, мне жаль. Я бы очень хотел, чтобы все складывалось иначе. Но я так не могу. И если… если ты… — Серёжа облизал сухие губы, собираясь с мыслями. Миша глубоко и шумно вдохнул, подавляя рвущийся из груди всхлип.— Если ты действительно любишь настоящего Сергея Муравьёва-Апостола, а не картинку в своей голове, то ты не потребуешь у меня изменять самому себе. И уж тем более не станешь утверждать, что одноразовый секс в нашем случае приведет к чему-то хорошему. Ты нужен мне…       — …как менеджер, — Миша наконец действительно посмотрел на него, пытаясь сохранить хоть какое-то достоинство с раскрасневшимся носом и отчаянием в глубине глаз. — Я понял. И мне пора, — в его голосе не осталось ничего, даже обиды, только бессилие перед обстоятельствами и беспомощность перед собственными чувствами.       Если бы Миша согласился не щедрое предложение не разуваться, возможно, у него получилось бы уйти с гордой поднятой головой и сухими глазами, но в попытках зашнуровать кроссовки глаза застелили проступающие слезы. Комментировать это и прощаться Миша не стал, не зная, чего хотелось больше — чтобы Муравьёв его слабость проигнорировал или все-таки попытался утешить.       Оставленный у подъезда каршеринг даже не успели забрать. Бестужев с облегчением рухнул на сиденье и несколько раз от души ударил несчастный руль. Прооравшись до первого испуганного прохожего, Миша наконец позволил себе от души выплакаться. Ему было плевать, что приложение начало отсчет времени, он захлебывался в жалости к себе, ненависти к узаконенной гомофобии и попытках выкинуть Серёжу из головы.       За сотрясающими тело рыданиями Мише было невдомек, что все это время в окне четвертого этажа виднелся чужой силуэт. Он покинул свой пост лишь после того, как бестужевская машина исчезла вдалеке. Сторона Б       Трубецкому никогда не давались интерьерные (да и никакие) очерки, потому что на ум не приходило ничего, кроме избитых метафор и заезженных сравнений: виски всегда отливал в бутылках золотом, музыка вечно гремела на фоне, бармен, как писали одни советские авторы, только и занят был тем, что протирал стаканы.Неожиданным было другое: например, то, что он в баре ждет не симпатичного молодого айтишника для скучноватого разговора и хорошего, жаль, что одноразового, секса, а вообще-то пришел сюда на,уж себе можно было не врать, свидание; или неожиданным был тот факт, что свидание это официально называлось не свидание, а «Не-хочешь-сегодня-выпить-по-адресу» и предложено было Кондратием Рылеевым его собственной чарующей персоной.       Взгляд не цеплялся ни за что конкретное, и прочитанное уже три раза самое средне-обычное меню в памяти не задерживалось. Правда, возможно, все дело было в том, что мысли были заняты другим. Трубецкой не верил в существование типажей, но мог уверенно заявить, что рэпер в кожаной куртке его типажом не был. Это стало понятно с первого рылеевского взгляда и язвительной ухмылки, даже без подробных сравнений с Ним, хоть не сравнивать и не получилось (еще ни разу не получалось). Возможно, подумать обо всем этом стоило до того, как соглашаться и приезжать сюда, но до назначенного времени оставалось несколько минут, а блуждающие мысли очень плохо поддавались осознанному контролю.       Хороший университет, правильные друзья, высокооплачиваемая работа, полное собрание сочинений немецких классиков на полке в квартире с трехметровыми потолками, неоконченное высшее, случайные деньги от случайных подработок, чайный пакетик, используемый дважды, нужное, блять, подчеркнуть. Могло бы стать смешно от контраста между Ним и Рылеевым, но Сергей был слишком занят попытками разобраться в себе, чтобыоценить иронию.       Трубецкой долго думал, чтотеотношения держались на интеллектуальных беседах и вишневом «Сенаторе». В Рылееве не было ни этого культурного снобизма, ни искусственного пафоса — можно было составить список, чего в Рылееве не было, начиная от чувства вкуса и заканчивая общими с собой интересами. И все-таки Трубецкой какого-то черта забыл на этом не самом удобном диванчике и цедил воду в его ожидании.       От мыслей о бывшем (стоило признать, что человек, чье имя было так тяжело произнести даже в уме, в общем-то заслуживал обыкновенного статуса «бывший») в ожидании свидания с другим были странные ощущения: будто он завтракает с видом на речку Клязьма, а представляет себя в Париже, будто занимается сексом с одним и видит перед собой лицо другого.       У Него и Рылеева, впрочем, нашлось и что-то общее — ничерта кроме десятка фактов биографии Сергей про них не знал. Отчаянным жестом, которым Трубецкой допил остатки воды из стакана, было принято опрокидывать что-то покрепче.       Кондратий меж тем уже ощутимо опаздывал. Во рту горчило раздражение. «Еще пять минут — и ухожу», подумал Трубецкой, лениво покачивая второй стакан воды, принесенный официантом. Черт бы побрал въевшуюся привычку не начинать пить без компании, и черт бы побрал компанию, заставляющую себя ждать.       Внимание, утомленное недобрыми двадцатью минутами ожидания, рассеянно блуждало между барной стойкой и дверью-вертушкой и не замечало Рылеева вплоть до того, как он шумно упал на стул напротив.       «Я волновался».       —Ты опоздал. — Собственный голос показался безразличным и выцветшим, будто дело и правда было лишь в нарушении этикета.       — Так получилось, — Кондратий неопределенно повел плечом, — прости.       Трубецкой в несколько глотков допил остатки воды и огляделся. Если бы они были знакомы хуже (куда уж хуже), он бы подумал, что его избегают: эта короткая реплика, в три четверти отвернутая от стола голова, уж слишком показательная небрежность. Если бы они были знакомы лучше, спросил бы без обиняков. Оставалось проявлять хваленую журналистскую внимательность и искать, что же не так.       — Просто не хотел приходить? — Сергей хмыкнул. Искать проблему в себе самом никогда не было одной из его черт, но язвительность оказалась вшита так глубоко под кожу, что уже стала настройкой по умолчанию. В этом они с Кондратием друг друга стоили.       — Не проецируй свои желания на других, — Рылеев не поднял глаз, Рылеев не положил руки на стол, Рылеев ссутулился слишком сильно даже для него, и шутил он обычно смешнее. У Сергея медленно и с тонким свистом, с которым закипает древний чайник на газовой плите, заканчивалось терпение.       — Что-то случилось? — реплика, которая могла бы прозвучать заботой, обеспокоенностью, вместо этого отозвалась лишней напористостью и раздражением. (На кого он злился: на Кондратия за партизанское молчание или на себя, что ему не плевать?).       — Покурим? — никакой неловкости, несмотря на полное игнорирование предыдущего вопроса. Впрочем, Трубецкой начал привыкать. Был миллион причин, чтобы отказаться: и вообще он давно уже бросил, и лучше было бы поехать наконец домой выравнивать разломанный режим сна и читать последние приобретения из «Подписных».       — Ты же знаешь, что я не курю, — неуверенно возразил он, покорно выходя из бара за Кондратием. Если в прошлый раз полное неумение сопротивляться любимому мужчине Трубецкого не добило, то в этот определенно прикончит.       — Никогда не поздно начать. — Не для того бросал весь прошлый год. Кондратий кивнул, мол, принято, и отошел чуть дальше. Трубецкой выдохнул, осматривая внутренний дворик. Декабрь вышел аномально теплым, даже не хотелось по-человечески закутываться в шарф.       — Я тут работал на баре пару лет назад, — начал Рылеев, будто его спрашивали. — Мог бы сказать, что выбрал место из-за сентиментальной привязанности, но скажу, что тут не разбавляют.       — Что, и коктейли умеешь делать? — от того, насколько это игриво прозвучало, стало даже немного неловко.       — Ты ж барную карту вдоль и поперек изучил, какие тут коктейли. В знак особого расположения при случае угощу легендой современности — виски с колой.       Рылеев зашипел и потряс правой рукой, будто стряхивая что-то. Уличного света хватило, чтобы заметить, наконец, покрасневшие костяшки и два опухших пальца.       — Что, умудрился влезть в уличную драку, пока шел?       — Да тупо вышло. Сам дурак.       Трубецкой замер с ироничной улыбкой на губах: он совершенно не рассчитывал услышать серьезный ответ на очередную колкость.       — Серьезно?       — Нет, блять, руку о стену разбил, чтобы тебя впечатлить. А то ведь брутальность, маскулинность, решительность — именно то, что привлекает тебя в мужчинах, да, Серёж?       «Вообще в мужчинах — нет. В тебе — да».       — Покажи, — потребовал Трубецкой, из медицины имеющий представление только о дореволюционных анатомических атласах, которые брал у знакомого полистать из чисто исторического интереса.       — Заживет, и даже свадьба не понадобится. — Рылеев потушил окурок о стену здоровой рукой и следом вытащил вторую сигарету из пачки. — Точно не будешь?       — Это тебя убьет. — Сигареты или не доводящая до добра импульсивность, заканчивающаяся уличными драками? Сергей сам не решил. — Здесь есть аптека рядом?       Отказавшись поливать порезы водкой или, упаси боже, текилой, позаимствованной в баре, Трубецкой заставил Литератора прошагать вместе с собой 15 минут до ближайшего мигающего неоном креста. Из аптеки он вышел, почти победно неся прозрачный пакетик с перекисью, пластырем и бинтами. Необходимость обрабатывать чужие ссадины, сидя на какой-то сомнительной чистоты скамейке в подворотне пробуждала неловкое полузабытое подростковое чувство, что показываться перед родителями в таком виде никак нельзя.       Кондратий преимущественно молчал: саркастичное забрало уступило место какой-то вселенской усталости. Он даже не зашипел, когда струйка перекиси полилась на рассеченные костяшки. У Рылеева были красивые руки — под мозолями и ранами скрывались длинные и тонкие пальцы. Они не принадлежали и не могли принадлежать пианисту, но в этой неидеальности и скрывалась рылеевская привлекательность. Весь его природный магнетизм происходил от углов и неровностей, которые бросались в глаза с самой первой секунды самой первой встречи.       В ожидании, пока перекись перестанет пузыриться, Сергей медленно, не совсем осознанно и почти невесомо вырисовывал круги на чужой руке. Под одним из колец скопилась кровь.       — Ампутировать придется? — Кондратий беззлобно оскалился.       — Однорукий поэт — сильный образ. Почти Бетховен. Или Ван Гог. Все не зря, что ведет к величию.       Рылеев зашелся своим низким хриплым смехом, руку, впрочем, не отняв.       — Будьте моим агентом.       — Я предпочел бы работать не с сильными образами, а с талантами, — пробормотал Трубецкой, но скорее на автомате — он так больше не думал и не чувствовал.       Взгляд Сергея вернулся к чужой руке в собственных ладонях. Кольцо на пострадавшем пальце волновало — если опухнет, потом не снимешь. Прокручивалось оно свободно, но стягивать почему-то было страшно.       Прежде, чем мысль успела оформиться во что-то сознательное (прежде, чем какая-то мысль вообще успела оформиться, если честно), Трубецкой наклонился к руке и обхватил палец губами. Зубы слегка стукнулись о металл. Плавное движение головы, несколько странно-волнительных секунд, — и палец был спасен.       Как спасаться самому после таких странных порывов, Сергей пока не придумал. Выложенное на чистый кусок бинта кольцо поблескивало при даже при плохом уличном свете.       — Палец мог опухнуть. Потом бы не снял, — буднично объяснил мужчина, не открывая взгляда от кольца. Красивое. Наверное, винтаж и однозначно — серебро.       — Ага.       Тон у Рылеева был настолько нечитаемый, что пришлось поднять глаза. Пожалуй, этого выражения лица Трубецкой у него еще не видел: за легкой оторопью проглядывались интерес и хищническое ожидание — а дальше что?       Только вот Сергей не знал, что. Под тяжелым взглядом напротив он не мог ни придумать достойную реплику, ни объяснить даже самому себе, какого черта это сейчас было. Просто захотелось, как и всегда с Рылеевым, с самого первого дня их знакомства, когда он поймал себя на мысли, что близость Кондратия побуждает не думать, а просто делать. Трубецкой то ли забыл, то ли почти не знал, что так бывает.       Видимо, Сергей погряз в мыслях слишком глубоко и надолго, потому что совершенно для него внезапно подбородка не по-рылеевски мягко коснулись пальцы, вынуждая поднять голову.       — Если ты хотел...       — Мне пора, — перебил Трубецкой. Он выпустил Рылеевскую руку и вскочил со скамейки, неловко откашливаясь. — Увидимся позже?       Не дав Кондратию ответить, он быстро зашагал в предполагаемом направлении метро. В груди засело чувство стыда, а в голове звучало набатом: «Он собирался тебя поцеловать, и ты тоже этого хотел».       Тогда почему не поддался?