vol. 14.12: песни протеста

      Сергей Трубецкой всегда был падок на мужчин постарше, никогда не мог проигнорировать приятную культурную отсылку в чужой речи и слишком легко уплывал, когда слышал, что он особенный. Поэтому когда Николай Романов обратил на Серёжу внимание, тот сдался без боя и права на отступление.       Николай никогда не скупился на похвалу: особенно, Серёжиному интеллекту. Он делился с Трубецкими зубодробительными философскими трудами, которые тот читал по ночам, чтобы только не разочаровать любовника, и учил смотреть на мир через призму тяжеловесного интеллектуального бэкграунда. Серёжа быстро научился не спорить (иначе Николай мог и ни слова за целый день ему не сказать, пока Трубецкой не извинится за свое такое неправильное мнение) и не прощать чужое невежество (а уж свое собственное тем паче). И влюбился.       За их не такие долгие, но все-таки нескольколетние отношения, Серёжа научился думать, говорить и смотреть, как Николай. Друзья Романова, с которыми Серёжу время от времени знакомили, любили повторять: «Да он твоя копия!» Наверное, это могло бы звучать обидно, но тогда Серёжа гордился тем, что соответствовал Николаю, несмотря на разрыв в 10 лет и одну научную степень.       Единственное, что Серёжа так и не смог побороть — что он не мог так легко игнорировать, в отличие от Романова — это желание. Да, он не должен был о таком думать. Это интеллектуальные, глубокие, сложные отношения: снова и снова одолженные у Романова книги, старые нуарные фильмы, разговоры о политике в сумраке машины и не закончившиеся даже спустя год бессонные ночи в попытках стать достойным Николая.       Он продолжал об этом думать. Когда рвано целовал его в парадной на прощание, когда надевал самые узкие брюки в своем гардеробе на очередное свидание, когда в пылу спора ловил взгляд Николая на своем кадыке. Потому что Романов никогда не одобрял даже непубличное проявление чувств (и как будто сами эти чувства) и жил внутри шахматной партии. А Серёжу влюбленность окрыляла сильнее наконец понятого Гегеля.       Трубецкой хотел зарыться руками в николаевские вечно идеально уложенные волосы, хотел почувствовать руки Николая, сжимавшие его торс, хотел получить от Романова что-то, кроме слегка высокомерного одобрительного взгляда, если получалось подобрать неплохой аргумент.       Серёжа хотел делать ему больно и боялся этого желания.       Он хотел, чтобы Николай (он так никогда и не стал называть его иначе, чем Николай) делал ему больно в ответ.       Трубецкой хотел чувствовать вес тела Романова на себе, хотел оторвать пуговицы с его идеально выглаженной рубашки и расцарапать его белую спину, хотел закрыть глаза и чувствовать тяжелое дыхание Николая над своим ухом.       Серёжа знал, что опыта у Романова во много раз больше, и Серёжа хотел, чтобы Романов этим воспользовался. Чтобы на руках его носил, чтобы не говорил, какой он красивый, а выцеловывал эту красоту своими идеальными губами на его шее.       Трубецкой хотел после, завернувшись в его белую простыню, курить его импортные сигареты и обсуждать с ним последние мировые новости. Хотел, чтобы Николай замолкал на несколько минут, пристально смотря на него, пока Серёжа нес уже совершенную чушь, а потом завлекал в очередной поцелуй и требовал повторения.       Серёжа хотел, чтобы эти отношения были не только о Мартине Хайдеггере, но и о любви. Он доверял Николаю все самые сокровенные и важные мысли и был готов доверить ему и тело.       И он получил все, чего хотел, — ну или почти все. Получил возможность видеть на шее Романова собственные засосы, которые не скрывал воротник рубашки, получил право сидеть на столешнице на его кухне и получил николаевские руки на собственном ремне.       А потом отказался от всего этого, потому что Николай не выстанывал его имя, зарываясь пальцами в волосы, не думал о нем, подставляя ключицы под поцелуи, не мечтал о нем, стоя под душем. Романов вообще ни о ком не мечтал и Серёжу в ответ никогда не любил.       И, возможно, перестрадать Серёже Трубецкому помогли бы лучшие песни группы «Нервы», но прослушивание русской попсы больше не входило в его культурный круг. Потому что эти отношения в первую очередь всегда были о Мартине Хайдеггере. А с ним Серёжа мог разобраться и в одиночку.       Трубецкой готовился к разговору несколько недель, подбирал слова поточнее и поудачнее. Это ощущалось предательством себя, но на самом деле было последней возможностью спастись. И спустя почти восемь лет память услужливо подкидывала, как стучала в ушах кровь, дрожал голос и как (он до сих пор за это себя корит) он надеялся, что Романов переубедит его и пообещает, что все еще наладится.       Но Николай только равнодушно пожал плечами.