Архив памяти

Чего, Высочество, ты снова загрустил? Чего опять не можешь мне сказать? Когда ты улыбался — я забыл, А должен был тебя бы развлекать. Не должен. Знаю. Дело-то не в том. Я не тебе ведь должен, а себе. Позволь побыть немного мне шутом, Что нагло ржет наперекор судьбе. Мне вовсе не приелась эта роль, Не прячусь я за арлекинской маской. Ну, зубоскалю, да, в ответ на боль, Тебя отвлечь пытаясь глупой сказкой. Очередной, но что с меня возьмешь?.. Другого способа, увы, просто не знаю. Мне, правда, страшно наблюдать, как ты ревешь, И потому, уж как могу, так отвлекаю. Шучу, пою, пиявлю и пошлю, Держа упрямо образ шутовской. Все потому, что я тебя люблю, И потому, что вправду вот такой. Зачем тебе все это объясняю, Сейчас ума и сам не приложу. Звучит паршиво. Даже сказки я лучше сочиняю. Одну из них тебе, пожалуй, расскажу. В ней не как у людей все. Ну и пусть. У нас иначе ведь и не бывает. Развеет это, верю, твою грусть, И, может, улыбнешься мне, кто знает. ~*~*~*~*~*~ Эта история о королевской чете. Ну, как, чете?.. Так сложно их назвать. Синоним подобрать бы, да все слова не те, И не выходит это срифмовать. В одном королевстве с детьми королева жила. Куда король пропал — сам черт не знает. Та королева умницей была. Считала, дура та, кто править не мечтает. Другая королева жила чуть-чуть южней. В то время еще дочь она ждала. Они с подругой порешили дружить против мужей. Война им очень на руку была. Посовещавшись малость, подруги все решили, Заблаговременно на карте сметав страны в одну. Интриг понаплели, советчиков купили, А после проводили супругов на войну. Бои, по правде, быстро прекратились. Один король убит был, ну, а другой пропал. На родину живые возвратились, В Вальхаллу проводив всех тех, кто пал. Казалось бы, ну, вот он и финал. Правители в Вальхалле, а жены их у власти. Никто о заговоре так и не узнал, А на объединенных землях мир да счастье. А нет, финал пока что далеко. Бунтующее войско не так просто унять, И, чтобы контролировать легко, Его нужно куда-нибудь послать. ~*~*~*~*~*~ Не смейся. Шлях Изюмский ни при чем. А впрочем, смейся. Даже лучше так. Сосредоточься. Сказка ведь о том, Что все можно решить, судьба в наших руках. Достойно вдовы правили, пока войска сражались, Крестьяне сеяли, а няньки возились с их детьми. Смеялись, плакали, мирились и ругались, Но это — за закрытыми дверьми. Та, что постарше, королева Кая, Взяв щит и меч, сама ходила в бой. Войска легко и быстро поднимая, Не раз вела бесстрашно за собой. Вторая, Фрида, их детей растила, Подруги возвращения ждала, И так ее безумно, так искренне любила, Как в жизни раз лишь женщина могла. Вернувшись, Кая ей подарок привезла, Парнишку побежденного, свой боевой трофей. Как что-то отвело, и Кая не смогла Безжалостно его прикончить поживей. В глаза взглянула, что-то екнуло в груди. Во взгляде того парня что-то было. Будто Судьба шептала ей: «Постой ты, подожди» — И Кая выдохнула, меч свой опустила. Парнишка тот красиво рисовал, Был всех учителей куда добрей, Еще латынь прекрасно тоже знал, И королевских стал учить детей. ~*~*~*~*~*~ Шли годы, дети потихоньку подрастали, Никто уже ни с кем не воевал, Правительницы в замке наблюдали, Как их учитель постепенно угасал. За десять лет все сильно изменилось, Художник вольным человеком стал, Лишения, война и горе — все забылось, Вот только что с той волей делать, он не знал. Село родное выжжено, все близкие убиты, Да и живым он не был нужен им такой. Зато все горести и беды здесь забыты, И дети королевские ему стали семьей. Ну, не семьей, конечно. Это сложно. Происхождение никто не отменял, Но просто допусти ты, что, возможно, Им он за эти годы близким стал. Он чах, а принцы недоумевали. Принцесса думала, художник захворал, А королевы лишь плечами пожимали, И, что с учителем, никто не понимал. Показывали лекарям, шамана, Придворной ведьме тоже пару раз. Никто не знал, что делать с недугом его странным, А сам учитель догорал и гас. И вот, однажды Кая с Фридой порешили, Хандры учительской причина понятна и проста, И королевы в замок пригласили Бродячего артиста, заморского шута. ~*~*~*~*~*~ Шут был не молод, зато пел с душой, Стихи забавные десятками читал, И перед королевскою семьей Ни разу пестрой маски не снимал. Шутил он очень странно, никак, бессмертным был, И вовсе не боялся ни дыбы, ни оков, С усмешкою ехидной говорил: «Боги хранят бесстрашных дураков». Он врал безбожно. Сам был не дурак. Весьма, порою, сложно казаться дураком, И далеко не каждый сумел сыграть бы так, Но надо соответствовать, раз стал уже шутом. Его послушать собирался двор. Шут сказки на ходу свои все сочинял, Читал баллады все под перебор, Да только не плясал — уж больно он хромал. С три сотни переслушал художник его песен, И с задержавшимся артистом часами говорил, Был Арлекин ему невесть чем интересен, И кто-то явно чудо сотворил. Не шут. Ведь не волшебник он нисколько. Кого куплетами своими он мог бы излечить?.. Паясничать да зубоскалить умел, пожалуй, только, И люд придворный временами веселить. Художник сам, того не сознавая, То чудо сотворил. Ведь он поверил, Что может, свои лекции читая, Жить столько, сколько бог ему отмерил. ~*~*~*~*~*~ Шли месяцы, художник поправлялся Так, словно с разговоров энергию черпал. Шут прочно при дворе обосновался И песни своему художнику писал. Длиннющие стихи, коротенькие сказки, Все личные, да, вот, не юморные. Когда с лица содрать не можешь уже приросшей маски, Не получается стихи писать смешные. Да как содрать-то?.. С кожей? Через боль? И что мог шут художнику сказать? «Ты знаешь, я пропавший тот король, Что уходил когда-то воевать»? Что рассказать он мог? Как предан был женой? Как чудом не подох в заснеженных горах? Как сухожилье повредил, и что теперь с ногой, И как лечил его не светлый вовсе маг? Что маска, вросшая в лицо — это цена? За все в мире любом приходится платить, И, если черный маг спасает, то сполна Придется отстегнуть, раз очень хочешь жить. Король хотел, по правде, когда стоял у края. А кто не хочет у последней-то черты?.. И на проклятье согласился, умирая. Чтоб снять его, условия просты: Любовь — только она все побеждает — Взаимная, горячая, что, всем смертям назло, Почти что с того света возвращает, И прошлое стирает, коль в жизни не везло. ~*~*~*~*~ Любовь была. Ее вполне хватало, Но, как проклятье снять, паяц не знал. Чтоб выяснить, всей жизни было б мало, Да он о том, по правде, не мечтал. Ему учителя хватало просто видеть, Смотреть на блеск в глазах и слушать тихий смех. Боялся шут своими чувствами художника обидеть, Который стал ему давно дороже всех. Ему и дружбы ведь хватило бы с лихвой, Шут думал, и она-то — потолок. Только художник был совсем другой, И он устал читать все между строк. Он без того достаточно прочел, Не знал, зато давно предполагал, И навестить ведунью нужным счел, Но сделать это так, чтоб шут не знал. Придворная колдунья свой век почти прожила, И на вопрос любой могла найти ответ, Отварами лечила, на рунах ворожила, Шаманила почти что сотню лет. Она все поняла, раскинув свои руны, Спросила у художника, на что же он готов, А после попросила с гитары шута струны, Три капли крови, слезы и болиголов, Стеблей вербены, листьев аконита, Три пригоршни лавандовых цветов, Ну, а когда все будет раздобыто — То, чем художник заплатить готов. ~*~*~*~*~*~ Давно известно, в каждом из миров, Чему угодно есть своя цена. Художник это знал и был готов К тому, что высока весьма она. Душа в оплату ведьме не годилась. Старуха б ее вытрясти, пожалуй, не посмела, А вот на меньшее охотно согласилась, Ведь кое-что себе у парня присмотрела. Не голос вовсе. Ну, к чему он ей?.. Колдунья век жила и шибко постарела. Она была умнее и хитрей, Лишь молодости пару лет его хотела. Песка немного из часов судьбы чужой, Песчинок-лет, чтоб жизнь свою продлить. Учитель не святой был, не герой, Но вот такую цену готов был заплатить. Старуха заговор на струны начитала И в полнолунье зелья наварила, В него их от щедрот душевных помакала, И все художнику подробно объяснила. Художник сделал все, как ведьма научила, Забрав все струны, в замок он вернулся, Его наверх старуха с усмешкой проводила, И парень поутру совсем седым проснулся. Он испугаться даже не успел, И не успел понять, насколько же все плохо, Как слух по замку, словно вихрь, пролетел, Что отравили ночью скомороха. ~*~*~*~*~*~ Шут накануне вечером гитару все искал, Ругался, но никак не мог найти, А после долго что-то сочинял, Часов, примерно, эдак до пяти. В своей каморке запершись, негромко он бренчал, Нашептывая строки из стихов, К ним музыку усердно подбирал, И королевам петь почти уж был готов. Тогда как раз и лопнула струна, И пара капель крови упала на паркет, Оставив пятна цвета красного вина, А шут еще подумал: «Странный цвет…» — И отключился, на пол оседая, Пытаясь как-то морок отогнать, Уснул он, даже не предполагая, Что очень долго может так проспать. Наутро нашли тело, все Кае сообщили, И сразу королева за лекарем послала, Тот лишь взглянул, и заключил: шута их отравили, Но Кая, не поверив, вердикт колдуньи ждала. Старуха с подземелья долго поднималась, Раскинув карты, хмыкала, молчала, И Кае странно молодою показалась, Но королеву это мало волновало. Слова колдуньи много важней были. Старуха стерла с пальцев шута кровь И сообщила, что артиста не травили, А чары наложили, что снять может любовь. ~*~*~*~*~*~ Посовещались Кая с Фридой и решили, Негоже будет так шута бросать. Велели, чтобы тело в гроб хрустальный уложили, И, по традициям всех сказок, стали ждать. В часовню у дворца гроб поместили, И многие шута там навещали. Девицы всех мастей туда ходили, Но, как артиста разбудить, они не знали. Расщедриваясь, Кая заявила, Ту, кто сумеет чары с шута снять, Она не только б щедро одарила, Но и спасенного в мужья могла б отдать. Давно уже влюбленных, что, правда, в звон монет, В округе обнаружилось немало. Они к часовенке тянулись, забрезжит лишь рассвет. Беднягу в день десятка два баб точно лобызало. По вечерам художник приходил. У гроба сев, устало он вздыхал, И говорил с шутом, прощения просил, Все уверял, что ничего не знал. Шут спал спокойно, мирно, как и прежде, Словно художнику с невестами назло, Тянувшимися к гробу в призрачной надежде, Но как-то чудо все-таки произошло. Художник, по традиции, заговорил у гроба, Скатилась по щеке его слеза. И как же удивились они оба, Когда, очнувшись, шут открыл глаза. ~*~*~*~*~*~ С паяца чары схлынули волной, И с треском пополам распалась маска. Шут снова прежним стал, самим собой, И тут должна закончиться бы сказка. «Все жили долго, счастливо, не ведая печали, Вернувшийся король стал править вновь с женой…» Как ни крути, но в самом же начале, Что так не будет, знали мы с тобой. Король художнику ни слова не сказал, Неверяще коснулся прямых седых прядей, Но тот и сам всегда все понимал, И знал, что чары снял тоской своей. Он знал, кто перед ним в гробу сидел, Знал, что жена б его легко узнала, Король пропавший ведь почти не постарел, Все было, как колдунья обещала. И, чтобы все же бога не гневить, Чтоб не испытывать чье-либо им терпенье, Придумал шут, как лучше поступить. Учитель, выслушав, одобрил то решенье. Всему, что знал, уж научил он детвору, И так порядком в замке задержался. Они с шутом теперь не ко двору, Один лишь выход им двоим остался. Письмо оставив, они город покидали. Художник свято верил, их Кае не найти. Но обе королевы все изначально знали, Только решили не стоять на их пути. ~*~*~*~*~*~ Что было дальше — толком я не знаю. Вернее, знаю, но зачем писать о том?.. Все эти строки для тебя ведь сочиняю, Вот, и придумай, что с учителем, шутом, Что было с королевами, с детьми, Что дальше стало с северной страной, Кому достался трон, земля с людьми, И кто дружину Каи водил в бой. Шут и учитель, лишь скажу, на запад уезжали, И лед летел из-под копыт их черных лошадей, Пока они в объезд трактов скакали Меж гор да вдоль заснеженных полей. А дальше будет все, как сочинишь. Я здесь свое уже отсочинял. Ну, что ты злишься и опять молчишь?.. Я лишь прошу, чтоб сказку дописал. Лишь эту, ладно. Будут и другие. Те допишу все сам, пусть и с пинка. Героев выберешь, сюжет, миры любые, И текст польется, за строкой строка. Я напишу тебе, о чем угодно. Любую сказку, только не сейчас. Попозже, когда вновь вдохну свободно, Тебе я новый сочиню рассказ. А этот за меня уж допиши. Признаться честно, зверски я устал. Закончи сказку. От души и для души. И верь, вернусь я, чтоб прочесть финал.