От смерти до любви шаг и сорок секунд.

— Как… убили? Убили?! — волосы цвета шоколадной глазури раскинулись по плечам после резкого поворота головы в сторону открытой двери. — Как вы смогли допустить это? — Мне очень жаль, мисс. Мы… — Не успели, не смогли, не сильны? Что вы? — глаза заполонили слезы. — Немедленно звони Хуперу. Мужчина, стоящий в дверном проеме, удивленно вскинул брови: — Хуперу? Мисс, н-но мы не мож… — Все мы можем! Или ты хочешь лишиться слова божьего*? — глаза словно побелели от злости, а кожа напоминала мертвеца. — Я все еще помню твое полное имя, Оак. Холодный пот окатил спину мужчины, что пятился назад, отрицательно кивая головой. Ледяные руки с когтями провели по шее, оставляя заметную розовато-красную полосу, когда дьявольский шепот разъел ухо: — Бог послал меня перед вами, чтобы оставить вас на земле и сохранить вашу жизнь великим избавлением**. Так поклонись же мне.

***

Звук пищащих приборов вырвал душу на землю от глубокого сна. Свет рая постепенно перерос в свет от яркой белой лампы, освещающей небольшую больничную палату. Голова гудела, казалось, будто она вот-вот взорвется от надоедливого шума. За дверью слышны суетливые шаги и чьи-то голоса, звук от проезжающих каталок и шарканье обуви. К рукам прикреплены капельницы, ноги чувствуются, но двигаться не желают, малейший вздох эхом разносится по больной черепной коробке, а повернуться и посмотреть по сторонам кажется чем-то запредельно сложным. Глаза медленно закрываются, грудь с тяжестью набирает воздух и мозг отдает сигнал открыть глаза вновь. Легче. На полпроцента, но легче, а значит теперь можно хотя бы сделать попытку и повернуться в сторону двери. Головокружение наваливается на и без того обессиленное тело, заставляя отказаться от идеи разузнать свое местонахождение и положение в целом. Тяжесть обрушается на веки, погружая мир во тьму, а мозг — в спокойствие. Никто не узнает, что он проснулся спустя три дня.

***

Автобус. Почему не такси? "Вынужденная мера". Вид из окна поистине красивый: алое, словно кровь, закатное небо, изредка проходящие мимо люди, уже включенные фонари, яркие вывески и нежные, как объятия матери, рыжеватые облака. Небо превратилось в акварельный лист, куда художник поместил все теплые цвета, оставляя холодные в своей душе. Как и Лайт оставил Холод в безопасности, а сам направился прямиком к кровавому Аду. Отель «The Fire» показался в чистом окне автобуса. Выход, одна остановка пешком, проверка на слежку и роскошные двери отеля оказываются напротив подростка. Лифт, длинный коридор с темно-бордовым ковром, — будто кто-то устроил тут массовую кровавую бойню, — и нужная дверь с тихим скрипом отворяется. Один шаг и мрак окутывает подростка, выбивая пол из-под ног. Время замедляется, а сердце теперь стучит в ушах, болезненно давя на голову. Напряженный тяжелый воздух не дает сделать вдох, из-за чего легкие пронзает жгучей болью. Ощущение такое, словно вот-вот наступит смерть, но пытка все продолжается и продолжается, оставляя Ягами в полном неведенье. — Есть слежка? — Нет. — Славно. Комната постепенно проясняется, удушье отступает, а на смену тьме приходит теплый свет от зажженных свечей. Ощущение бесконечного падения проходит, — теперь Лайт сидит на мягком диване. Почему он здесь? Что это за место? Где Эл и почему подросток не видит лица говорящей девушки? Холодный пот страха заставляет вздрогнуть от мурашек, пробежавших по телу. Здесь слишком холодно. Словно в объятиях мертвеца. Он мертв? Но если его сердце и впрямь остановилось, то почему он находится здесь, а не в сводящей с ума черной вязкой бездне? Персональный ад? "Мило". — Ты должен это сделать, — женский голос прорезал тишину комнаты, доносясь одновременно со всех сторон, словно из колонок. Слова казались смутно знакомыми, но почему Лайт их помнил? Подросток в панике замотал головой в разные стороны, стараясь найти изначальный источник звука, но тот лишь распадался на еще больше частей, нарастая в пронизывающий страхом шепот. — Сделать что? — парень не мог контролировать свою речь, слова словно сами вырывались из приоткрытых губ, что пугало еще сильнее. Мысль о приближающемся конце, — и хуй ты поймешь, какой именно это конец, — вызывала судорожные боли в животе, паника и тревога нарастали с неописуемой скоростью. Ощущение такое, словно ты смотришь фильм ужасов и закрываешь уши, осознавая скорое наступление скримера или громкого крика. Но ничего не последовало. Вместо крика или смеха комната отеля озарилась тихим перелистыванием страниц и безэмоциональным вопросом: — Ты ведь знаешь, как его зовут? И снова это ощущение дежавю. Неужели он уже тут был? Но когда? И кто, черт возьми, это говорит? — Не знаю. Ядовитый смех эхом отразился в ушах. "Про кого мы говорим? Про Эл?" С каждой секундой вопросов становилось все больше, а страх смешивался с кровью, образовывая коктейль смерти. Внезапный толчок отбросил подростка в сторону. Горло сковало ледяными пальцами, длинные ногти впивались в нежную кожу, а ядовитый смех усиливался, желая оглушить Ягами. Легкие горели, вдохнуть не получалось, к глазам подступили слезы. Лайт никогда не боялся смерти, но умереть от рук неизвестной ему дамы, лица которой он даже не видел, желания не было. Новый толчок и теперь лицо разрывает от боли. Что-то вязкое течет по щеке, спускаясь по шее к ключицам. Дрожащие руки подбирают алый яд с щеки, пока сам Ягами содрогается от заливистого кашля. Горло дерет до слез в глазах, рана на лице болит так, словно ее подожгли, а не нанесли чем-то острым. Стук каблуков отходит на второй план. Мозг приказывает встать, но сделать это просто не получается. Глухой звук. Что-то упало совсем рядом, можно рукой достать, но она не слушается. Звук каблуков нарастает. Шуршит подол платья, ногти стучат по недавно упавшему предмету, а ледяной шепот над самым ухом сковывает новым спазмом страха: — Убей Эл. Горло раздирает приступ кашля, из-за резких толчков головы та начинает до ужаса раскалываться. Знакомый писк приборов бьет по барабанным перепонкам. Скрип двери заглушается хриплым кашлем, но даже сквозь него подросток улавливает встревоженный слабо знакомый голос. — Очнулся…? Очнулся! Мисс Гро, Лайт очнулся! Глаза щурились от яркого света ламп, а сильное головокружение заставляло молить подростка о новой порции сна, ну или смерти, раз уж на то пошло. "И почему меня не добили во сне?" "Сон. Это был сон". Мозг постепенно входил обратно встрой, сразу настраиваясь на мозговую активность. (Ну, знаете, это в его стиле — не давать отдыха для подросткового мозга ни во сне, ни на гране жизни и смерти). Прокручивая диалоги и события кошмара, Лайт начал с нарастающей паникой осознавать незначительный, но безумно важный момент — подросток больше не мог контролировать свое сознание во время этого сна. Как только кошмар начинался, Ягами сразу забывал о том, что уже видел его, от чего забывал и такие важные детали, как диалоги, цель сна и все события, происходящие в нем. Более того, сам сон преобразился. Добавились новые моменты, позволяющие воссоздать хронологию событий, но от этого становилось только страшнее. Неужели грядет конец? — Позови нейрореабилитолога, — новый скрип двери огласил появление второго, но теперь точно неизвестного подростку голоса. Лайт судорожно выдохнул, закрывая глаза. "Нужно попытаться восстановить все детали". — Мисс Гро, вы меня звали? — Да, Ягами очнулся. Нужно проверить и зафиксировать компоненты сознания. "Я ехал в автобусе, так как это была вынужденная мера, видимо, для избежания слежки, в отель, — голоса переросли в поверхностный шум. — Очевидно, там у меня была встреча с кем-то, о ком не должен знать Эл, но почему? По голосу то была девушка, намеренья у нее явно недобрые, если заставляет меня столько лет убить Эл, но зачем я вообще с ней вижусь, раз она заставляет меня погружать в бесконечный сон единственного близкого человека?" — Лайт, ты меня слышишь? Открой глаза, — мягкий женский голос послышался в близком к уху расстоянии, но он не был похож на стальной шепот из кошмара. С небольшим трудом подросток вернулся в реальность, попытавшись вникнуть в происходящее. Ореховые глаза задрожали и медленно приоткрылись, фокусируя взгляд на светловолосой улыбчивой девушке в медицинском халате. Та осмотрела зрачки и, утвердительно кивнув, проговорила более спокойным и медленным тоном: — Отлично, ты понимаешь меня? Можешь поднять руку или пошевелить пальцами? Подросток моргнул в знак соглашения. Сознание не до конца прояснилось, но Ягами понемногу начал приходить в себя, понимая слова и воспринимая предложения целиком, чего раньше уловить не мог, извлекая только некоторые слова на уровне шума. Руки и ноги были словно каменными, поднять и что-либо сделать получалось с трудом. Воспоминание беззащитности из сна, когда парень не мог ничего сделать, начало выводить из себя. Лайт напрягся, стараясь подвигать рукой и доказать себе, что он больше не во сне, что он может контролировать свои движения и мысли. Вспотевшие руки вздрогнули, и правая поддалась подростку, чуть приподымаясь и шевелясь. Это слабое движение окончательно лишило сил подростка, но неизвестная Лайту девушка с уже знакомой благодаря чужому разговору мисс Гро были явно довольны результатом, что-то передавая рядом стоящему человеку. "Нужно срочно поговорить с Эл". Ягами осторожно повернул голову вбок, замечая рыжую макушку. Высокий парень повернулся спиной к подростку, но Лайт сразу вспомнил эту надоедливую потрепанную черно-красную выцветшую футболку со времен детства. На правом боку небольшая дырочка от бурных игр в догонялки, когда на тот момент еще подросток зацепился за ветку дерева во дворе приюта, а на лицевой стороне белым маркером выведен кривой грустный смайлик от Лайта, сделанный по глупости, когда оба решили прогулять уроки и нашли под партой заброшенного кабинета маркер. "Почему я не замечал, как сильно же ты вырос?" "Значит ли это, что я тоже больше не маленький счастливый мальчик? Хотя никогда я им и не был". — Хэй, — единственное слово, что проронил подросток за последнее время, далось ему сложнее поднятия руки. Обрывая монолог доктора, Мэтт развернулся к Ягами, счастливо улыбаясь. Парень хотел подлететь к другу, но вторая девушка, проверяющая подростка, положила ему руку на плечо, что-то сказав, после чего лицо Мэтта стало серьезным и хмурым. Кивнув врачам и подождав, когда они уйдут, парень вновь повернулся к подростку и сел рядом на стул. Выражение его лица явно не сулило ничего хорошего. Лайт не мог отделаться от чувства, что он пропустил и забыл что-то слишком важное, то, что забывать никак нельзя. К тому же нужно было узнать, каким мать его образом он попал в больницу, но истощенный подростковый организм был слишком слаб, и все, что мог сделать Ягами, это молча слушать монолог друга, надеясь узнать нужные ему вещи. — Ты можешь воспринимать и запоминать информацию? — голос заметно дрогнул, хоть парень и старался это скрыть. Увидев медленный кивок, Мэтт глубоко вздохнул, опуская взгляд на сцепленные в замок руки. — Дело в том, что… Нет, не так, — собраться с мыслями оказалось сложнее, чем он думал. — Я так волнуюсь, потому что ты был в коме три недели. Ореховые глаза расширились, не веря услышанному. "Три недели? Да что такого могло случиться, чтобы…" — Ты вмешался в поимку Освальда и… После того, как Стоукс выстрелил в Эл, ты, по словам Ватари, впал в бешенство, вышел из своего укрытия и девять раз выстрелил в этого уеб… ну ты понял. Мир вокруг резко замер, погружаясь во тьму. Лайт больше ничего не видел — только слышал бешено стучащее сердце. В голове в бесконечном потоке немого крика крутилась лишь одна мысль: "Мертв". Множество картинок алого оттенка закрутились вихрем перед глазами, проходя насквозь тела подростка, буквально заставляя прочувствовать боль и страх того дня заново. Но вместо долгожданного сладкого чувства победы Лайт почувствовал обжигающие слезы на щеках, а вместо всплывших в памяти девяти выстрелов сознание отобразило только один. Жгучий, ядовитый и неописуемо одинокий выстрел в парня, что заменил Ягами жизнь. В парня, что боролся за счастье подростка. В парня, что потратил половину своей жизни ради спокойствия, казалось, совершенно чужого, но до больного родного подростка. В парня, что всем сердцем любил этого подростка. В парня, что пожертвовал собственной жизнью для жизни подростка. Для. Лайта. Ягами. От воспроизведения в голове собственного имени к горлу подкатила тошнота, а кровь наполнилась неконтролируемым отвращением, да таким, что мысль выблевать все содержимое желудка вместе с органами не казалась мерзкой, а скорее наоборот — единственным верным выходом для решения проблемы. Суета рядом с кроватью, отдаленный взволнованный голос Мэтта и теперь еще кого-то, кто бесшумно зашел в комнату. По сравнению с другом силуэт слишком четкий, но неестественно светящийся. Словно светильник, что освещает мрачную комнату в ночи. Кто это? Лайт его знает? Лайт хоть кого-то знает? Есть хоть один человек на земле (или уже под ней), кого он мог знать? Являлся ли таким человеком Мэтт, Эл или сам Ягами? "Ни черта подобного". А силуэт все приближался и приближался, будто сам контролировал все вокруг. С каждой новой секундой не только голос, но и сам Мэтт испарялся, рассыпался, превращаясь в песок, а полупрозрачный светящийся силуэт становился четче и будто бы…роднее? "С ума". "Я определенно схожу с ума". — Ты давно не в своем уме, — слишком родной голос. До больного родной. — Лайт, ты убийца. В курсе? — Я не… Что? "Говорить не могу. Почему?" И правда — слова слетают с языка, но их совсем не слышно, словно пустота поглощает все звуки вокруг, а тьма все сильнее и сильнее расползается вязкой слизью по некогда белоснежной комнате. От пустоты и тьмы должно быть ощущение спокойствия и легкости, но Лайт чувствует только отвращение и желание смыть эту слизь, теперь больше похожую на собственную кровь. — Руки. Твои руки в крови, посмотри на них. Слишком тяжелая голова с дичайшим усилием опускается, устремляя взор на руки. Такая же вязкая слизь тьмы, что покрывает медицинскую палату, теперь медленно стекает струйками с дрожащий рук, ставшими слишком тяжелыми. — Бах, бах, бах… — Что ты..? — Бах… Бах, бах… Каждое слово, сказанное на ухо подростка, замедляло сердце, приостанавливало на одну секунду, но потухнуть не давало, лишь слегка мучило. На руках все больше тяжелой слизи, но опустить их не получается, будто кто-то плотно держит. Силуэт испарился, но Лайт точно знал, что он как паразит забрался прямиком в мозг, медленно его разъедая. — Бах… Бах… БАХ! — Ягами? Ягами, вы слышите? Лайт? Глаза режет яркий свет лампы и слишком белоснежные стены. Тягучая вязкая тьма пропала, руки больше не болели от невыносимой тяжести, но сердце будто все еще не могло восстановиться после постоянных остановок, коих на деле просто не было. Голова вновь раскалывается на части, но ни силуэта, ни паразита внутри головы Ягами не ощутил. Лишь отдаленное эхо девяти выстрелов все еще одиноко бьются о барабанные перепонки. Головокружение от легкого поворота головы окончательно дает понять, что Лайт находится в реальности, но тревожное ощущение где-то в глубине под ребрами все еще заставляло поглядывать на белоснежные стены — мало ли. — Лайт, я мисс Гро, ты уже меня знаешь. Давай немного поболтаем? Как ты себя чувствуешь? Сколько пальцев я показываю? — чуть полная мексиканка с самой искренней улыбкой, что подросток только видел у докторов, показала три пальца. — Не говорите со мной так, будто я ребенок. Три, — Ягами принял попытку приподняться, но тело начало заваливать на бок. — Эффект от препаратов не до конца ушел, лучше не двигайся, — девушка помогла переместиться в полусидячее положение и отошла за карточкой к столу. — Работа у меня такая — вести себя по-доброму, как с детьми. Не обижайся. Лайт тихо фыркнул, вдруг вспоминая доктора Вамми — Сару, что не раз хотела его убить из-за частого появления в ее кабинете благодаря голодным обморокам. Вот она уж точно не вела себя по-доброму. Зато была честной и честно желала придушить Ягами, если тот еще раз к ней заявится. — После разговора с Мэттом ты… Немного расстроился и… Слишком переволновался? Так что я вколола тебе пару успокоительных и около месяца ты должен их принимать после выписки, но уже в виде таблеток или сиропа, как тебе угодно. — Могли просто сказать, что я шизик. Так быстрее и объективнее, — Лайт с нечитаемым выражением лица следил за действиями над капельницами от доктора, хотя сам желал выдрать из руки одну из игол и воткнуть в сонную артерию. — Почему я был в коме? Мисс Гро неуверенно взглянула на подозрительно безэмоционального подростка, но сказать все же решилась. Присев рядом на стул, девушка тихо застучала подушечками пальцев по медицинской карте подростка. — Если коротко, у тебя сильная черепно-мозговая травма, появившаяся во время…во время вашей драки с Освальдом, — ледяной взгляд подростка велел продолжать. — Ладно, раз так хочешь, то… Детали драки мне неизвестны, но ты поступил к нам с тяжелой открытой-непроникающей черепно-мозговой травмой, находясь уже без сознания. Так же у тебя нашли обильное субарахноидальное кровоизлияние и перелом двух ребер. На КТ определили зоны неоднородного повышения плотности, перифокальный отек головного мозга и гематомы. Пострадавшему с нарушением сознания 8 баллов, как у тебя, по шкале Глазго показана интубация трахеи, но из-за угнетения сознания до комы ты находился под контролируемой ИВЛ с 50% кислорода. Все начали переживать, ибо даже с тяжелой ЧМТ лежат в коме максимум две недели, в то время как ты пролежал чуть больше трех, но нейрореабилитолог Карен, думаю, ты помнишь ее, провела небольшой тест вчера и сказала, что оба компонента сознания у тебя в норме, так что тебе прописывается лишь физиотерапия и немного успокоительных, — девушка чуть улыбнулась заметно удивившемуся подростку. — Несмотря на тяжелую ЧМТ, твои показатели вполне хороши, твой организм способен хорошо восстанавливаться, так что ужасающих прогнозов можешь не ждать. У тебя не сильные нарушения когнитивных функций, настроения, физического благополучия и поведения, так что через 10-12 месяцев эти симптомы существенно сгладятся или полностью пройдут. — Воу, — впервые за час подросток сменил холодную агрессию на удивление. — Звучит так, словно я умер. "Ты всегда был мертв". "Вспомни: ты никогда не жил, лишь существовал". "Тогда лучше бы я окончательно умер". — А насчет не сильного нарушения когнитивных функций вы правы, — Лайт потер голову так, словно там был ушиб. — Мой мыслительный процесс работает так быстро, что еще немного и я сойду с ума. "Ты стал психопатом еще задолго до этого". — У нас тут прекрасные психотерапевты между прочим! Мы всегда рады вылечить твою прекрасную головушку, причем во всех смыслах, учитывая события последних трех недель. Спор с самим собой о психическом состоянии слишком сильно выводил из себя. Оставаться внешне спокойным, когда в твоей явно нездоровой голове сознание расщепляется на второго отдельного человека, которому хватает смелости спорить с настоящей личностью Ягами, безумно сложно. Поэтому на очередное незваное мнение о здравом рассудке подростка от самого себя Лайт лишь шумно выдыхает, прикрывая глаза. Мисс Гро наверняка восприняла это на свой счет, чуть улыбнулась, махнула рукой на прощание и вышла за пределы белоснежной палаты-тюрьмы. Больше приступов сонливости и какую-либо усталость подросток не чувствовал, хотя единственное, чего он хотел, это лечь и больше не просыпаться. И ребенку будет понятно, что после серьезной травмы и комы организм будет истощенным и весь распорядок дня должен выглядеть как «проснуться, поесть, заснуть». И отчасти это действительно было правдой — Лайт был безумно уставшим и сил не было даже на то, чтобы встать с кровати, что ему делать и так запретили (теперь по понятной для него причине), но при этом спать он не хотел совершенно. День за днем на протяжении недели выглядел как попытка либо убить себя силой мысли, либо попыткой поговорить с гостями, что навещали его чаще, чем пролетали птицы за окном, коих тут было слишком много. За долгих семь дней Лайт смог осилить всего девять часов сна. Возможно это было неосознанное желание сбежать от неизбежно приснившегося кошмара, а возможно подросток действительно умер, его тело начало разлагаться, а значит и сон ему больше не нужен. — Около двух месяцев назад ты сказал мне взять у тебя книгу из комнаты, прочитать и позже обсудить ее с тобой, когда ты вернешься, но раз жизнь сложилась не самым веселым образом для тебя, я подумал, что мы можем обсудить ее сейчас, а заодно ты начнешь восстанавливать когнитивную работоспособность своего золотого ума. Подросток с волосами цвета незапятнанного кровью снега открыл потрепанную книгу, поднимая взгляд на Ягами, что полулежал на кровати, даже не смотря в сторону прибывшего гостя. Мысли были забиты совершенно другим образом, скорее силуэтом, что появился один раз и исчез навсегда, унося с собой что-то настолько важное, но настолько бесполезное и неестественное, что голова была готова просто взорваться от переизбытка непонятности и раздражающей неизвестности. — Итак, Лайт, ты помнишь начало книги? Но больше всего раздражала не неизвестность, а сам силуэт. Прозрачный, но плотный, а яркий свет от него будто оставался чем-то мягким на языке, чего подросток не мог понять. Вокруг него летало что-то вроде светящейся пыли, но неокрепшее сознание решило действовать в одиночку, не слушая Ягами и забывая такие мелкие, но важные детали. Хотя весь этот силуэт можно было назвать неважной деталью, ведь главное — голос. — Ниа, я сейчас усну от твоего тона, мы будто на уроке литературы у профессора Эйвиза. История началась с неизвестного убийства в доме 19 века. И то долгое описание криков и беганья туда-сюда меня ужасно утомило, хотя сама книга безумно интересна и достойна большей известности. Голос. Низкий и бархатный, слишком родной, но при этом до боли в груди чужой, словно их и не связывает ничего. А слова-обвинения, сказанные в адрес Лайта и вовсе отпечатались обжигающей раной на сердце. Ягами стал тем, кого ненавидел и презирал. Ягами стал тем, кто ненавидит и презирает самого себя. Ягами стал тем, кого положено сажать в тюрьму или казнить. — Убийца. Ты помнишь убийцу? Длинные волосы цвета растопленного шоколада, темная футболка, что постоянно спадала с плеч из-за большого размера и явно похудевшего тела, ореховые глаза, выражающие животное желание пролить чужую кровь и имя, обозначающее свет, но только на бумаге, ведь на деле ничего, кроме ошибки этого мира, ни подросток, ни его имя обозначать не могут. "Лайт Ягами". — Да, помню. Кажется, это был дворецкий по имени Фрэнк? Мутный тип, но описание его внешности определенно завораживает. Ничтожество, что посмело родиться, теперь еще и приняло решение встать на сторону крови и убийств. Но Лайт когда-нибудь говорил, что стыдится или боится этого? Называл ли он себя ничтожеством из-за этого? Нет. Подросток называл себя ничтожеством только за то, что решился убить Освальда так поздно, разрешая долгих девять лет ходить с ним по одной земле и дышать одним воздухом. Девять лет, девять выстрелов, девять кругов ада, которых предстоит пройти Стоуксу. Это можно перечислять до бесконечности, но у всего есть конец, как и у судьбы убийцы. Убийцы Освальда, убийцы Ягами. Да, у судьбы Лайта тоже есть конец, но парень уверен почти на сто процентов, что этот конец будет еще более болезненным и мучительным, чем сама жизнь. — Да, описан он достойно. Ты помнишь его мотивы? Честно говоря, это моя самая любимая часть произведения. С другой стороны, а какая вообще разница на конец? Лайту бы взять себя в руки и накопить силы хотя бы дожить до этого конца, не то что испытать его на себе. — Может, конец это и есть новое начало? И поэтому до конца нужно именно дойти, чтобы обрести его начало, а не дожить, как многие считают? Ниа, а ты видишь разницу между «дойти до конца» и «дожить до конца»? Подросток закрыл глаза, тихо вздыхая. Книга мягко захлопнулась, разнося ветер по палате, что заставил белоснежные пряди чуть подпрыгнуть и спокойно опуститься назад. — И как давно ты находился в гостях у собственного сознания? — С самого начала. Поняв, что все сказанное Ягами было лишь заученными ответами, — конечно, после неоднократного визита Ватари, Мэтта и Мелло Лайт с легкостью догадался и о приходе Ниа, — парень с нечитаемым выражением лица встал с неудобного стула рядом с кроватью, пожелал скорейшего выздоровления только ради приличия и испарился в стенах бесконечно большой больницы. Ягами вздохнул с уставшим облегчением. Тревожная тяжесть под ребрами не проходила, и плевать Лайт хотел на запись в собственной медицинской карте о двух односторонних переломах третьего и четвертого ребер. Это чувство явно было вызвано не обычными травмами, нет. Подросток не мог спать из-за этого чувства, бессонница настигала его не из-за нарушенного мозга и восприятия сна, а из-за слишком ледяной, будто мертвой тревоги, поселившейся где-то под ребрами, да так глубоко, что невозможно нащупать и понять очаг проблемы, только сиди и мучайся, зная о ее существовании, но не зная изначальной причины. Все посчитали своим долгом отравлять каждый день и без того ядовитой жизни Ягами своим присутствием. Все. Вечно улыбающаяся и желающая помочь доктор анестезиолог-реаниматолог Гро; нейрореабилитолог Карен, заходившая каждый день ровно в два часа пятнадцать минут, хотя в 60% случаев ее помощь попросту не требовалась; Мэтт, уходящий только для того, чтобы на его место пришел кто-то другой (серьезно, он тусуется тут в прямом смысле день и ночь, и порой Лайт уверен в том, что больной тут не он, а Мэтт); Мелло, что пришел из вежливости один раз, да и то из-за просьбы своего парня, а под конец Лайт чуть его не убил; Ниа, которого не хотели пропускать два раза в палату из-за подозрительно странного выражения лица, что безумно насмешило Лайта. Даже Ватари приходил каждый день перед сном проведать, хотя каждый раз молчал, попросту не находя слов, и подросток прекрасно понимал его. Порой казалось, что пробудь Ягами тут хотя бы еще день, и весь приют Вамми соберется в больнице кроме одного единственного человека. Эл. Все навещали его будто с целью отвлечь от чего-то безумно важного. От того тяжелого чувства под ребрами, не иначе. Но для чего? Сколько бы подросток не спрашивал — в ответ лишь молчание и нервный взгляд в сторону. "Серьезно, мы будто в немом кино". Вся ситуация смутно напоминала прошлые четыре года, когда Лайт жил в постоянном стрессе из-за бесконечных путешествий детектива по больницам. О, а как маленький мальчик устроил истерику и поехал в первый раз во Францию ради Эл, что лежал на грани жизни и смерти? Да, Ягами явно не так хотел впервые посетить эту страну. А потраченные нервы Ватари, когда мальчик заставлял связываться по видеозвонку каждый день, оставляя ноутбук один на один в палате с Эл? Или когда Ягами думал, что детектив мертв, а позже выяснилось, что просто никто не удосужился поговорить с ним и рассказать правду? Если так подумать, то все детство Лайта выглядело как что-то похожее на злую шутку свыше, но вспоминать это было забавно, особенно когда в очередной раз умираешь от тревоги из-за неизвестной судьбы детектива. Уже не столь раздражающие, как просто надоевшие птицы вновь защебетали давно известные Лайту песни. Сегодняшний день был слишком солнечным и жарким, но Ягами все же выбрался из постели, осторожно пробираясь к окну. Проблем с ходьбой у него не было, но вечно кружащаяся голова, рвотные позывы и чуть болезненные вдохи из-за не до конца восстановившихся сломанных ребер не позволяли так просто взять и начать разгуливать. Единственный плюс больницы — прочные большие подоконники. Вид из окна на небольшой парк со скамейками на территории больницы и чуть видная часть парковки вызывали теплое одинокое чувство, заставляя слегка улыбнуться. Вид и даже этаж совпадали с видом из комнаты в Вамми. Кровь наполнялась грустью и ностальгией по временам, когда еще совсем маленький мальчик, что еще не познал понятия поехавшей крыши, сидел в солнечные и пасмурные дни в одиночестве на подоконнике, смотря вдаль сквозь деревья так, словно за ними находилась спокойная и счастливая жизнь. "А на деле единственная часть моей жизни, которую можно было назвать спокойной и отчасти счастливой, была в самом приюте, из которого я так стремился сбежать". Вспомнив былые времена, когда он еще помещался на маленький подоконник в своей комнате, Лайт полностью открыл окно и с усилием запрыгнул на через чур высокий подоконник, перекидывая одну ногу в пустоту. Хотелось бы перекинуть две и прыгнуть в мягких поток ветра и спокойствия, но умирать в больнице в день выписки даже для суицидника нелепо, а он явно не хотел наклеивать на себя такой ярлык. Несмотря на столько мыслей и несколько попыток свести счеты с жизнью, — забавно, но все они должны были закончиться полетом с высоты, которую Ягами боялся больше всего, — подросток не хотел называть себя суицидником. Он не любил жизнь, но и не ненавидел ее. В голове никогда не было плана закончить жизнь, наоборот, Лайт хотел подарить себе спокойствие, а не ледяную бездну небытия с отдаленным звуком падающей земли на гроб. Просто хотелось все закончить, но каждый раз кто-то не позволял этому сбыться. Порой казалось, что даже сама Смерть не давала себя прикончить, хотя звучит слишком абсурдно для правды. Но и сама правда порой бывает абсурдна, так что это просто зацикленный круговорот философии, хотя для Лайта это скорее повод выпить прописанные успокоительные и сходить к психотерапевту по совету доктора Гро. Плюнув на все мерки приличия для человека, который хоть как-то берег свою никчемную жизнь, Ягами перекинул вторую ногу через окно, чуть болтая ими. Теплый, но не душный воздух наполнял легкие и будто оставался облаком на языке, чего Лайт не мог объяснить. Солнце приятно грело в объятиях, словно подростка обнимал кто-то до боли родной и любимый. Левая рука, покрытая неизвестными для Ягами синяками, прорезала воздух, маяча перед глазами. Серебряное кольцо теперь было с небольшими царапинами, слишком мелкими для возможности их с легкостью увидеть, но слишком видимыми для ореховых глаз, что прекрасно знали причину их появления. Чуть помедлив, подросток снял украшение, держа на том же уровне правую руку с крутящимся на цепочке старом кольце. Старое кольцо — маленькое, все еще блестящее и без единой царапины, в то время как новое превратилось в серебряный комок боли и жестокости, непонимания и ненависти, страха и чувства защищенности, отторжения и любви. Ягами не знал, почему все еще носит оба кольца с собой, но каждый раз, когда в бессонную больничную ночь подросток захлебывался в собственной тревоге и слезах, цепочка с кольцом всегда сжималась в руке, оставляя красный круглый след, а кольцо на левой руке плотно прижималось к губам. Лайт никогда не признает это вслух, но только чертовы кольца помогли еще хотя бы одной рукой держаться за выступ относительно здоровой ментальной жизни. И сейчас, когда жизнь человека, что подарил их, находится в неизвестном для Ягами статусе, сердце после каждого удара останавливается на вечность, а затем запускается вновь. На достаточно пустой парковке для будничного больничного дня появилось слабое движение, привлекшее внимание подростка. Машины Ватари и Роджера подъехали ровно в тот момент, когда дверь в палату открылась, но вместо криков последовал уставший голос Мэтта, что на выдохе, наверняка привычно потирая переносицу, произнес: — Слушай, я все понимаю, но свали нахуй с подоконника, мертвец ходячий. Лайт повернул голову, но уходить не собирался, лишь закрепил цепочку на шее и начал вглядываться в болтающиеся в воздухе ноги и выставленные руки: — Почему как мертвец? О, или ты тоже читал мою медицинскую карту? Вот после прочтения действительно начинаешь думать, что ты нежилец. Явно измученный жарой и уставший от жизни с таким другом, как Лайт, подросток закатил глаза и достал из шкафа сумку Ягами, о которой парень даже не подозревал. — Пока ты был в коме, я и Ватари съездили в штаб и забрали твои вещи. Самые важные я сложил сюда и привез за пару дней до того, как ты очнулся, а главный чемодан вместе с Дави уже в Вамми. Лайт наконец оставил занятие разглядывания своих конечностей на наличие признаков мертвеца, теперь удивленно поворачиваясь и слезая с подоконника. Ребра сковало чувством тревоги, что росла с каждым приближающимся к сумке шагу. Мэтт неуверенно сглотнул и выложил пару сменной одежды: — Переодевайся и выходи со всеми вещами, я подожду тебя в коридоре. — Мэтт, что происходит? — Ягами сжал в кулаке черную футболку. Парень низко опустил голову и быстро вышел, оставляя друга один на один с поглощающей его тревогой. Она корнем обросла вокруг каждого ребра и поползла вверх, разрывая кожу и обвиваясь вокруг тонкой шеи подростка. Вся палата стала нечеткой, будто погруженной в воду, а сам Ягами едва держал себя на ногах. Сердце бешено стучало в груди, когда Лайт вышел с Мэттом на улицу. Несмотря на солнечный и, казалось, хороший день, все были слишком подавлены, и никто не решался заговорить первым. Мэтт заламывал пальцы сзади подростка, не решаясь заглянуть другу в глаза, Мелло прожигал взглядом асфальт, будто чувствуя себя виноватым перед главным врагом за скрытие правды, Ниа облокотился на капот машины заместителя директора, наматывая на палец белоснежные пряди с нечитаемым выражением лица, сам владелец автомобиля, Роджер, опасливо поглядывал за подростком, очевидно боясь еще одного странного выпада в свою сторону, а Ватари хмурился не то от солнца, не то от сложного принятия решения. "Нет, мы определенно точно попали в немое кино". — Вы ждете полицию, которая заберет меня за убийство, или скорую, которая отвезет меня в психушку? — Ягами раздраженно выдохнул, но моральных сил на шутки у него просто не осталось. — Я уже привык к вашему странному поведению, но может быть из всех присутствующих хоть одна особа соизволит мне объяснить всю ситуацию и положение дел? Ватари замялся, явно стараясь мягко подобрать слова, когда Роджер нервно улыбнулся, вставая напротив директора, и начал размахивать руками: — Г-господа, давайте просто вернемся в Вамми и поговорим в более… — под пристальным взглядом Ягами у заместителя директора начал дергаться глаз, — … с-спокойной об-бстановке. Ниа слез с капота машины, не спеша садясь на заднее место. Мелло же буквально влетел в салон, захлопнув дверцу так сильно, что Роджер подпрыгнул на месте, решив поспешить к водительскому месту. Увидев уходящего, как и заместитель, Ватари к припаркованному автомобилю чуть дальше, Мэтт забрал у Лайта сумку, едва прикоснулся рукой к спине и чуть подтолкнул подростка ко второй машине. Ягами буквально чувствовал изменившийся запах весеннего воздуха на агрессивную ревность из первого автомобиля, где сидел Мелло, что хоть немного позабавило тревожного парня. Подождав, пока Роджер вырулит с парковки, Ватари поехал следом, чувствуя на себе пристальный взгляд ореховых глаз. В отличие от держащего лицо директора Мэтт выглядел так, словно перспектива прыжка из летящей по оживленному шоссе машины была самой лучшей из тех, что смогла предложить его рыжая голова. В любой другой момент своей жизни Лайт закатил бы истерику, требуя все рассказать, или устроил бы погром, как делал раньше, но сейчас что-то в нем изменилось. За последние два месяца подросток узнал слишком много скрытой от него жестокой правды, едва не разбился на машине, явно осознанно, — хоть этого и не помнит, — выпустил девять пуль в человека, сломавшего его жизнь, а затем попал в кому, так еще и бредить начал. Серьезно, Ягами даже расстроился, что не успел за время пребывания в больнице попасть к психотерапевту, потому что с его головой явно не все хорошо. Все явно скрывали от него что-то важное, связанное с детективом, но что именно? По рассказу Мэтта Лайт понял, что в Эл выстрелил Освальд, после чего подросток и вышел из себя, но что случилось с самим детективом? На самую очевидную и логичную мысль о судьбе парня сознание Ягами поставило непробиваемый блок, а для продумывания более запутанных развитий событий Лайт был слишком утомлен. Да и что мог придумать подросток? За основу он мог взять лишь те события, что уже случались с Эл, но все они брали свое начало с предсмертного состояния, а заканчивались в больнице. Тогда может ли это значить, что если Лайта положили в самую лучшую местную больницу, то и детектив лежал там, просто подростка всячески отвлекали, чтобы тот не побежал искать его по всей больнице? "Господи, ну мы же не в дешевом сопливом фильме, — Ягами взглянул на перепуганного Мэтта с едва еще держащимся Ватари, — хотя может оно так и есть. Только актеры слишком переигрывают". Погода за окном автомобиля начала портиться. До этого стоящая духота теперь сменилась на пронизывающий до костей ветер и слишком чистый, но тугой воздух. Да, именно тугой, ведь Лайт буквально слышал скрежет тяжело прорезающегося воздуха, что наверняка оставил следы от когтей на черной машине. Ягами даже был уверен, что попросту не сможет выйти из автомобиля на улицу, потому что воздух просто его не пропустит. — Лайт, — голос старика прервал рассуждения подростка, заставляя обратить на него внимание. Оказалось, они давно приехали, и теперь Мэтт с Ватари несколько минут наблюдали за отключившимся от мира подростком. — Лайт, дело в том, что в штаб ты больше не вернешься, потому что… — Ватари низко опустил голову. — Потому что Эл мертв. Пуля попала ему в грудь, врачи две недели боролись за его жизнь, но в итоге он впал в кому, из которой не смог вернуться. Ты долго не приходил в себя, поэтому похороны уже пр… — Когда? — ни голос, ни лицо не выражало никаких эмоций, словно они говорили о погоде, а не о смерти единственного родного человека, который был у Ягами. — Когда прошли похороны? — В день, когда ты очнулся, — теперь голос подал Мэтт, что вжался в угол сиденья. — Я тогда уехал на один день в Вамми на похороны, хотя до этого вообще почти не выходил из твоей палаты, а потом вернулся за час до того, как ты пришел в себя. Прости, Лайт, мне не хватило смелости сказать тебе, прости всех нас, мы просто… Знаешь, вы были слишком близки, мы… Мы просто не знали, как ты отреагируешь и… — Просто отвезите меня к нему вечером, ладно? Ягами вышел из машины, идя по высыпанной мелкими камнями дороге. На каждом чертовом шагу всплывали воспоминания: вот здесь, на том месте, где сейчас стоит машина Ватари, четыре года назад Эл прощался с одиннадцатилетним мальчиком, уезжая из Вамми во взрослую жизнь; поднимаясь по ступеням на крыльцо, Лайт почувствовал фантомные холодные руки детектива, что лежали на плече и спине в тот день, когда парень выпал из соседнего от Эл окна, а тот увел Ягами в старый заброшенный музыкальный зал; зайдя в холл, Лайт увидел самого себя несколько лет назад, что стоял у самой дальней колонны и смотрел на то место, где сейчас стоит подросток, и провожал взглядом Эл, окруженного детьми; на главной лестнице они постоянно пересекались во второй половине дня в момент пятилетнего молчания, когда Ягами пускал ядовитые шары пламени из глаз, а детектив ловко от них уворачивался; решив сократить путь через коридор, где жил Мэтт и Мелло, подросток увидел впереди Эл, что легко поздоровался с охранником и бодро зашагал дальше с маленьким Лайтом на плече. Воспоминания были на каждом шагу, Ягами даже не заметил ни одного удивленного взгляда из толп в коридорах приюта, так сильно погруженный в прошлое. Пройдя мимо очередного воспоминания, когда мальчик разговаривал с детективом рядом со своей комнатой, подросток вошел в нее, захлопывая дверь слишком сильно, хотя в потоке шумного дня вряд ли кто-то это услышит. В комнате все осталось на своих местах, даже даваллию поставили ровно на то место, где она стояла до уезда в штаб. Даваллия. Эл отдал ее Мэтту для того, чтобы тот подарил цветок Лайту. — Чертов Эл. Нет, серьезно, тебя слишком уж много в моей жизни, — подросток кинул сумку в сторону, падая на кровать. — Теперь ведь я могу говорить с тобой вслух? Теперь я не кажусь психически больным, верно? По правде говоря, Лайт не до конца осознавал реальность. Поставленный на тему смерти Эл блок так сильно въелся в голову, что подросток просто не мог принять смерть, как конец всей истории. Всегда ответственный и неимоверно умный детектив ведь не мог спустя столько лет просто умереть от одной пули человека, на чью поимку потратил чуть меньше половины своей жизни? Ну не мог же? "Мы не в чертовом кино. Это жесткая реальность, где человеческая жизнь слишком хрупкая и может оборваться от любого действия и неверного шага". А может Лайт на самом деле тоже давно мертв? Подросток будто перенял все эмоции детектива. Всегда эмоциональный и вспыльчивый Ягами вдруг стал напоминать непробиваемую стену. Это даже нельзя было назвать безэмоциональностью или апатичностью. Состояние подростка было похоже на пустоту — даже такого понятия как «ничего» Лайт не мог испытать. Словно все части мозга, отвечающие за выделение и выражение эмоций, просто пропали в той поглощающей пустоте, в которую попал сам Ягами. Впервые за месяц подросток подошел к зеркалу. На человека он был похож только наличием рук и ног, но даже это его не спасало: и без того похудевший на фоне стресса Лайт теперь весил точно на килограммов шесть меньше, выразительные скулы виднелись еще отчетливее, темные синяки под глазами детектива теперь уступали первое место Ягами, потому что с его черными дырами не сравнится ничто на земле (иронично, правда?). Лайт теперь без шуток напоминал ходячий труп, точнее скелет, обрамленный слишком отросшими волосами. Волосами, что хранили в себе всю боль и одиночество проведенных годов без детектива, но есть ли в них смысл сейчас, когда самого виновника больше нет в мире? Лайт лениво, будто делал это каждый день, накрутил прядь волос на палец и отрезал ее до линии неестественно выделяющейся для обычного человека скулы, не переставая смотреть себе в глаза через зеркало. Прядь оставалась в руке, подросток чувствовал слабо врезающиеся в ладонь отрезанные волосы, но в зеркале оставался прежний Ягами. Слабый, беспомощный Ягами с длинными волосами цвета растопленного шоколада, словно слезы капающего на плечи и уходящего дальше до лопаток на спине. "Мерзкий". Звук разрезанных несбывшихся грез и прядка за прядью летит на белоснежный ковер. Лайт мог поклясться, что слышал всхлип и последний вздох каждого отрезанного волоса, что умирал навсегда вместе с частью подростка. Да, Ягами делал это не в целях переродиться и начать жизнь с чистого лица, а чтобы окончательно забыться в мертвом сне. Парень слишком устал. Слишком. "Слабак". Резиньяция*** заполнила вены новой, будто потускневшей кровью, безразличие на лице поменялось на уставшее повиновение. Возможно вот он, конец всего? Вот она, точка невозврата, которая настала так внезапно, но так ожидаемо. Но, быть может, это и к лучшему — теперь подростка не будет тревожить вещий сон, ведь он уже сбылся, а Лайт даже не попытался его предотвратить. Он не смог ничего. Отрезать длинные волосы и забыться в мертвом сне — вот спасение, но спасение кого? Себя? А не слишком ли эгоистично? "Слишком". Ореховые глаза взглянули на мертвенно стеклянные в зеркале. Вот теперь от прежнего Ягами осталось только имя. То черное, прогнившее мерзкое имя, с коим был вынужден ходить подросток всю оставшуюся жизнь, но не потому, что не мог его поменять, ведь сделать это было крайне легко, а потому, что должен был помнить всю боль, что принес невинным людям. Заслужил ли жить с такой болью Мэтт, вынужденный оберегать от самого себя жестокого Лайта? Нет. А заслужил Ватари, вытащивший Лайта с глубин ада и подаривший новую жизнь? Нет. А Эл? Эл заслужил купаться в боли и жестокости подростка просто потому, что любил, а теперь лежит в земле? — Нет… Нет-нет-нет! НЕТ! Блок затрещал по швам. Затрещал и раскололся окончательно от пронизывающего до костей крика Ягами, что закрыл лицо руками, падая на колени рядом с зеркалом. Зеркалом, показывающим всю его гнилую оболочку и внутренности. Показывающем настоящего монстра, что все это время жил внутри него и наконец вырвался наружу. И Лайт увидел его — дьявола в крови с дичайшей улыбкой, но глаза оставались такими же, что и девять лет назад: ледяной оболочкой с примесью злости, за которой скрывались накопленные годами слезы боли и чувство нескончаемого одиночества. — Почему… Почему я такой?! Почему?! Спокойно воспринимая нереальные ведения, Ягами теперь не мог воспринимать реальность. Согнувшись пополам на полу, он поднял голову, и лицо в слезах, отражающее раскалывающуюся на части боль, исказилось в страшной гримасе смеха и безнаказанности с ярко алыми, буквально прожигающими кровью стекло, глазами. Обрезанные волосы застыли бурей на голове, наполненные слезами глаза наливались болью, руки закрывали рот, чтобы заглушить непрекращающийся истерический крик, но в зеркале по-прежнему оставался дьявол. Он был словно вырезан на нем, следил за каждым движением Ягами и в точности повторял их, не вселяясь при этом в самого подростка. Голова раскалывалась, Лайт путался в собственном сознании, нереалистичной реальности и реалистичной нереальности. Одна рука продолжала сдерживать крик, вторая пыталась облокотиться на рядом стоящий шкаф, чтобы подняться, но сил попросту не осталось. Легкие горели так, словно их и вправду кто-то поджог, но затмевающая физическую душевная боль не давала это понять. Лайт в истерике метался по полу, пытался встать, падал, ломал отросшие ногти о деревянный шкаф, на котором наверняка оставил пару царапин от ногтей (когтей?); глаза окрасились в красный от полопавшихся капилляр, а в ушах стоял сводящий с ума белый шум, из-за чего подросток не услышал открывающуюся дверь и падающего рядом друга. Испуганный чужой крик, граничащий с жестким приказом остановиться и прийти в себя вывел подростка из кошмара наяву. В плечи больно впивались чужие пальцы, Мэтт пару раз встряхнул Ягами, чтобы испуганный стеклянный взгляд выветрился из ореховых глаз. Лайт выглядел как загнанный зверь, но не в клетке, а скорее запертый в собственном зеркале по ту сторону, где процветал чужой искаженный мир. И сам крик Ягами больше походил на всхлипы маленького потерявшегося ребенка, требующего возвращения домой в теплые объятия матери. — Лайт, посмотри сюда, — Мэтт обхватил руками лицо метавшегося из стороны в сторону подростка. — В глаза мне смотри, Ягами! Помутненный рассудок постепенно возвращался, как и долгожданное ощущение жестокой, но родной реальности. Подросток даже смог уловить очередные слова друга, сказанные в приказном, но обеспокоенном тоне. — Дыши глубже и реже, успокойся, все в порядке. Ты в порядке. Ягами слабо кивнул, начиная с редкими всхлипами и рваными выдохами учиться заново размеренно дышать. Грудь разрывало от такого резкого всплеска эмоций, а голова вот-вот взорвется от накопившегося в ней давления. Лайт повернулся на пару сантиметров и этого хватило, чтобы увидеть измученное худое лицо. Истощенное, мокрое от слез лицо, не запачканное страшной дьявольской улыбкой и каплями чужой крови, как было раньше. — Эт-то… Это я? — дрожащая рука потянулась к зеркалу, будто прощупывая его плотность, — а вдруг это муляж и старый дьявольский облик появится вновь? Не ожидающий такого вопроса Мэтт повернулся в сторону отражения подростка, не до конца понимая сам смысл существования данного вопроса и его важность, но все же берет лицо друга в руки, поворачивая к себе, и твердо отвечает: — Это ты, Ягами Лайт. Ты собственной персоной. И никто иной. Отголосок хриплого собственного смеха прохрипел над ухом словно в напоминание о том, что он остался собой только на время. Лайт крепко зажмуривает глаза, считает до пяти, — потому что пока считаешь до десяти может произойти слишком много вещей, что уже нельзя будет предотвратить, — резко встает и как ни в чем не бывало смотрит сверху вниз на друга: — Ватари все еще готов меня отвезти? — А ты уверен, что в таком состоянии сможешь поехать? — Мэтт не перестает удивленно таращиться на слишком быстро меняющего эмоции друга, часто моргая. — Ну ты же сам сказал: «Это ты и никто другой», значит, я вполне могу контролировать эмоции и спокойно поехать, — подросток хватает со стола пилочку для ногтей, будто специально не поворачиваясь на друга и место, где была истерика, с разбросанными рядом волосами прошлого. Мэтт еще некоторое время наблюдал за подпиливающим ногти и будто ожидающим, пока его вновь оставят одного, Лайтом, что отошел в сторону, облокачиваясь на подоконник. Встав с белоснежного ковра, усыпанного длинными, теперь уже давно мертвыми волосами, парень отряхнулся и кинул напоследок с легкой улыбкой: — Тебе очень идут короткие волосы. Давно тебя таким не видел. — Вот уже четыре года как, — Лайт слабо кивнул, смотря на закрывающего дверь парня. — Точно… — Мэтт останавливается, чуть опуская голову, будто вспоминая старого Ягами, которым подросток больше никогда не сможет стать, даже поменяв длину волос. — Я попрошу Ватари подготовить машину и, с твоего позволения, позову уборщицу убрать волосы, а то ты ведь тут их так и оставишь. Оба усмехаются, Лайт качает головой, молча соглашаясь, и Мэтт все понимает: тихо закрывает дверь, прекрасно помня о ненависти подростка к скрипящим и как-либо шумящим вещам, и оставляет его в одиночестве, не беспокоясь о состоянии, — все равно ведь ничего изменить не сможет в случае чего.

***

Выложенная камнем дорожка кладбища ведет по прямой к каждой из могил, раскидываясь на множество ветвей, ведущих вглубь и превращаясь в подобие лабиринта. Лайт подмечает, что он был бы не против однажды вот так прогуляться в этом лабиринте и потеряться в попытке отыскать секретный проход в мир иной. И он в самом деле чуть не теряется, — узнав расположение могилы детектива, подросток настоял, чтобы Ватари остался в машине, а сам едва может самостоятельно найти еще не покосившуюся со временем плиту, на которой нет не единого слова, только дата «1986-2008». — Хм, а я думал хотя бы после смерти узнать твое полное имя, Эл. — Подросток подавил активно подходящий к горлу ком, решая, что на сегодня слез хватит. Свежая могила освещалась уходящим на (у)покой солнцем, вдали, на закруженной в лабиринт дорожке включились фонари, но закатный свет их затмевал. Лайт встал напротив мраморной плиты, неуверенно держась одной рукой за другую в районе локтя. Неуверенность и страх сковали подростка, Ягами переминался с одной ноги на другую, бесполезно пытаясь заставить мозг придумать хоть что-то. Темное пальто лежало на плечах — Лайт не решился надеть его полностью. Перед самым выходом из приюта, Ватари догнал подростка в коридоре и отдал пальто Лайту со словами «Он был бы рад, если бы ты это носил». Сказанное стариком казалось Ягами чем-то смешным и нелепым, к тому же верилось с трудом, что такой холодный человек, как Эл, мог хотеть, чтобы его вещи носил кто-то другой, но и отказываться подросток не стал. И все же надеть его полностью Лайт не мог, — казалось, будто и не заслужил вовсе. Внезапно появившийся сильный ветер покачнул едва стоящего на ногах подростка, что решил сесть на скамейку напротив, боясь упасть теперь по-настоящему, но не от ветра, а от собственного истощения. — Честно говоря, я не могу просто представить сам факт того, что тебя нет, — Лайт собрал последние силы, но говорил слишком тихо, так, что даже ветер не мог его услышать. — Все произошло как-то скомкано и быстро. Я столько не успел тебе рассказать, а ты хочешь мне сказать, что я говорю с человеком, который спит мертвым сном под землей в метре от меня? Это ж, блять, пиздец какой-то… Подросток смотрел куда угодно, — по сторонам, на чужие могилы, на небо, на фонарные столбы, на стоящую вдали у входа черную машину директора приюта, — на все, кроме могилы Эл. Он был уверен, что один взгляд на камень его сломает окончательно. — Прости, но я назову тебя эгоистом. Нет, это ж надо было сначала молчать пять лет, потом поговорить пару дней и уехать из Вамми, затем ненадолго вновь появиться в моей жизни, опять забить на меня на четыре года, потом как ни в чем не бывало забрать меня жить к себе на месяц, а теперь просто взять и… И… Умереть?! Нет, ты серьезно? — Лайт стер скользящую по замершей щеке слезу, наконец поднимая взгляд на могильную плиту. Солнце окончательно ушло с трона, позволяя луне завладеть этим городом. Подросток не заметил, как окоченевшими от холода руками сжал пальто, буквально укутываясь в него, как в одеяло, и вдыхая еще не выветрившейся запах детектива. Больше не контролируя катящиеся слезы, что помогали не видеть мраморный мертвый «дом» Эл, Ягами поднялся с холодной лавочки и, откинув короткие волосы с глаз, повернулся к могиле в последний раз, прежде чем уйти: — Сейчас я скажу тебе что-то очень глупое, слишком нереальное и очень детское, но… — Лайт закусил губу и закрыл глаза, словно боясь услышать живой смех в лицо от этих слов. — Когда два месяца назад я, рыдая в своей комнате, сказал это, ты вновь появился в моей жизни и забрал к себе, так что я скажу это еще раз. Эл, если ты хочешь знать мое мнение, то...я хочу, чтобы ты вернулся. Услышав в ответ очевидное молчание, Ягами развернулся и быстрым шагом направился к машине старика. Наступившая еще днем резиньяция окончательно приняла смахивающего слезы подростка в свои объятия. — Да, мы скоро вернемся, — Ватари повернулся на звук открывающейся задней двери автомобиля. — Нет-нет, он держится даже лучше, чем мы думали… Хорошо, тогда я передам Хупперу нужные бумаги… Думаешь? В таком случае, ему точно нужно будет их передать, если мы хотим втереться в доверие. Совершенно незаинтересованный в чужом и крайне непонятном диалоге Лайт достал из-под сиденья одну из подушек, — однажды найдя их в долгой поезде, подросток начал пользоваться ими постоянно, — снял обувь и лег на задние сиденья отъезжающего от входа на кладбище автомобиля. Лежащее на плечах пальто теперь служило одеялом. Слишком истощенный и измученный подросток начал погружаться в глубокий и наконец спокойный долгожданный сон, пропуская мимо ушей слова Ватари: «Доброй ночи, Лоулайт».