От смерти до любви шаг и сорок секунд.

Отделения интенсивной терапии последние полторы недели были неспокойны: все самые хорошие и дорогие больницы набиты детьми после страшной трагедии, случившейся 28 декабря в пригороде Винчестера. Вся Англия всполошилась, узнав о теракте в самом безопасном и охраняемом приюте в стране. Тут и там бегали врачи от палаты к палате, проверяли пациентов, кого-то перенаправляли в обычные палаты, кого-то оставляли в реанимации, а кто-то был вынужден выписаться из больницы ногами вперед. Врачи ходили уставшие, помятые и измотанные, им самим уже требовалась медицинская помощь, но добрая половина оставалась день и ночь бок о бок с сиротами. Те, что не выдерживали и уходили, получали гневные и осуждающие взгляды в свой адрес, но Эл понимал их. Детектив сам приостановил расследование, хотя именно этого Кира все время и добивался, но парень просто не мог продолжать работать в сложившейся ситуации. И сейчас Эл метался меж двух огней — день и ночь патрулировал больницы на пару с Ватари, словно это сможет что-то дать, но детектив не мог иначе. Он знал этих детей, знал и любил каждого, даже если ни разу лично не общаясь при этом. Парень сам не мало вытащил в то утро сирот из-под завалов, и теперь не навещать их было просто непростительно. На фоне стресса из-за расследования теракт пробил ледяную стену окончательно. Парень впервые перестал есть сладкое и сидел на чистом крепком кофе без сахара и молока, а учитывая то, что все его питание состояло из сладостей, сейчас он по сути открыл голодовку, как Лайт однажды после его отъезда. За эти полторы недели Эл спал всего один раз, находясь в палате подростка вечером в субботу. В тот день, когда, согласно плану, Ватари должен был отвезти Ягами в штаб и произошла бы их долгожданная встреча. В тот день, когда должно было либо свершиться чудо и шанс на белую полосу в жизни и расследовании, либо конец всему. Вот только этот конец произошел в четверг, в ебанный четверг, когда ничего не предвещало беды в прямом смысле, ибо как вообще можно было умудриться заложить столько бомб, — а там их было очень много, — находясь на строго охраняемой территории с детьми? Детектив разрывался между больницами с детьми и частным госпиталем с Ягами, разрывался между пожирающих его мыслей и подкатывающей истерики. Эл конкретно не выдерживал, все шло настолько не по плану, что сам план уже на горизонте даже увидеть было невозможно, что уж говорить о последующих решениях. А их, собственно, и не было, потому что величайший детектив не мог и предложение в мыслях связать, не говоря уже о новом плане и дальнейших событиях. Дни тянулись тревожной вязкой жижей, заполняющей легкие и не дающей дышать. Доходило до того, что Эл пробивался в частном госпитале к главврачу и просил сделать пару уколов с успокоительным. За время их действия парень пытался выйти на подрывников, но отследить их было невозможно — словно и не было вовсе. Ко всему этому добивало загадочное исчезновение Саю ровно за пару минут до теракта. Вот только пешком уйти девушка никуда не могла — рядом лишь лес, поля и пустые трассы. Остается одно: ее везли на машине. Кто это мог сделать, если не подрывники или те, кто напрямую связан с ними и Саю? Да, Эл все еще был способен думать и рассуждать, и не важно, что получалось это только под действием успокоительных, вот только эти рассуждения никуда дальше рассуждений не уходили. От этого детектив раздражался еще сильнее, психовал, бил кулаками о стол и шел по направлению частного госпиталя. Сильнее всего парень переживал за Ягами, оно и понятно. Мало того, что Эл чувствовал вину из-за того, что не смог уберечь сирот от собственных дел и разбирательств, так еще и Лайта чуть в гроб не свел, хотя обещал ведь, обещал с раннего детства подростка оберегать и защищать. И где каждый раз был великий детектив, когда Ягами нуждался в нем или его защите? Где? Но вместо ответа на собственные вопросы Эл каждый раз садился рядом с подростком на стул, складывал щеку на колени и пристально рассматривал изувеченное лицо человека, который, как и все остальные сироты, был совершенно ни при чем. Слушал уже приевшийся обоим из них (вот только парень не хотел, чтобы у Ягами любые больничные шумы или запахи считались приевшимися и знакомыми, словно родными) писк монитора для контроля гемодинамики, шумящего ИВЛ и сводящего с ума тиканья часов. Не разговаривал, не извинялся, не шумел — просто приходил, словно призрак, сидел в тишине, разглядывая родного человека, и так же тихо испарялся, делая вид, что его тут и не было. Хотя спокойно смотреть на всю эту картину было до одури тяжело: к исхудавшему телу с синяками, кровоподтеками, порезами от осколков и гематомами шли, казалось, бесконечное количество трубок, проводов и липучек с электродами для той самой пищащей поеботы, которую Эл хотел сломать и выкинуть в окно. Каждую секунду своей жизни Эл винил себя до дрожащих от ярости зубов и подкатывающихся к горлу слезам. Винил и ненавидел, ведь вместе с ним эту прожитую секунду, минуту, час мог прожить тот самый ребенок, что умер из-за его ошибки. А та малышка, которую он с трудом достал из-под завала и передал спасателям, сегодня, быть может, могла играть в снежки, но из-за Лоулайта теперь вывозилась вперед ногами уже в другое место. И таких не один или два. Таких много. Достаточно для того, чтобы с легкостью попасть в ад. Сейчас в жизни парня вообще смертей было слишком много, и если смерти коллег душили не так сильно, то смерти детей, половина из которых жила с тобой бок о бок, а то и разговаривала, не просто душили — они перерезали глотку, но не до конца, чтобы парень мог помучиться, медленно задыхаясь и захлебываясь, но не своей кровью, а кровью каждого, кто умер 28 декабря по его вине. И Эл ведь даже против не был, потому что заслуживал расправы и в разы хуже. Столько пахал, столько потерял, стольким пожертвовал, и ради чего? Ради горы трупов детей, что были почти как братья и сестры? Неужели все было зря? Или эта судьба была у него с самого начала? Но если это его судьба, то почему он не умер? Почему вместо него пострадали невинные детские жизни, что еще даже свет повидать не успели? Осознание собственной никчемности разъедало изнутри так сильно, что детектив не сразу уловил измененный писк приборов. Подросток, находящийся в отключке полторы недели, нахмурился, явно осознавая происходящее, но без возможности проснуться до конца. Из-за учащающихся собственных вдохов аппарат ИВЛ, заменяющий легкие на время и дающий возможность дышать, сбился с программы, начиная пищать в предупредительном жесте. Ягами просыпается. Ягами проснулся. Проснулся. Смог. Эл встрепенулся, с беспокойным ожиданием глядя на подростка, что даже начинал уже что-то мычать, а это хорошо, очень хорошо, потому что почти все, кто находились в стабильно тяжелом состоянии, отсюда не выходили на своих двух, а еще одну смерть, тем более эту смерть, детектив бы не пережил. Не смог бы. На измененный писк сбежались пару врачей и Ватари, но если детектив и директор были рады, то врачи вбежали встревоженными, поглядывая на Эл. Один из них, мужчина лет сорока, будто из неоткуда достал шприц, вкалывая подростку сильную дозу успокоительного. Эл нахмурился, не понимая в чем дело, пока не различил в шуме аппаратов второй поднявшийся писк от прибора — на мониторе для контроля гемодинамики подскочило давление и участилось сердцебиение настолько, словно Лайт призрака увидел, оцепенев от ужаса. Серые глаза в панике заскользили по стенам, приборам, Ягами, докторам. Эл не понимал происходящего, первый раз с подобным столкнулся, хотя уже сидел вот так подолгу рядом с подростком полгода назад, когда тот в кому свалился, а парень с ранением оклемался слишком быстро и постоянно приходил в гости в чужую палату. Лайт точно не просыпался полностью и глаза не открывал, он не мог его увидеть, а от чего еще тогда так сильно пугаться человеку в полусознании? Шанс того, что в этом состоянии подросток что-то помнит, равен не более двум процентам. Врач, вколовший Ягами успокоительное, начал возиться с приборами и капельницей, когда к обеспокоенному детективу подошла молодая девушка с не менее обеспокоенным лицом: — Молодой человек, — медсестра позвала Лоулайта, но тот даже не взглянул в ее сторону, продолжая тупо пялиться на постепенно снижающийся пульс, — молодой человек, вам стоит покинуть помещение. Эй, вы меня слышите? Сэр? — Я позабочусь об этом, — на плечо девушки упала чуть подрагивающая рука. Медсестра заметно расслабилась и успокоилась, видя сдержанную, но теплую улыбку, как отец улыбается дочери. Ватари кивнул ей, окончательно убеждая, что все под контролем, и развернулся к, казалось, даже не моргающему детективу. — Эл, мы должны уйти. Парень дернулся, слыша знакомый голос, а когда повернулся у старика сердце разбилось вдребезги. Из-за последних обстоятельств Ватари был слишком занят и разбит, из-за чего обращать пристальное внимание за таким же детективом не считал нужным, да и не думал об этом вовсе. Вот только он забыл, что Эл точно такой же ребенок-сирота из приюта, его ребенок. Тот, кого он воспитал и полюбил как родного сына, но тот, на кого не посчитал нужным обратить внимание. А выглядел Эл ужасно: ледяные глаза растаяли, наружу выбрались чистые и нескрываемые страх, боль и вина. Ватари никогда не понимал, как можно прочитать по лицу подобное, но сейчас, кажется, понял. Детектив не выглядел как нашкодивший ребенок, что опускает голову, признавая вину, он выглядел настолько разбито, что этот страх в глазах не был адресован сиротам или Лайту, а кричал "Что я наделал?". Директор впервые видел своего выходца таким, и это разбивало сердце сильнее всех потерь, потому что Ватари понимал, что виноват тут в первую очередь он. Пока Эл занимался расследованием, директор был обязан патрулировать Вамми и следить за безопасностью, но со своими обязанностями справиться не получилось, и теперь, стоя по шею в детской крови, Ватари прекрасно понимал, что все эти чувства Эл в светлых серых глазах покоиться не должны. Старик не мог что-то сказать, утешить, успокоить, да и смысла в этом не было — не поможет ведь. Лишь слабо кивнул, подождав поднимающегося детектива, и пошел следом за ним в коридор. Со спины было видно, как Эл мягко потряхивало, а руки то и дело сжимались в кулаки, оставляя кровавые подтеки на ладонях в виде полумесяцев. Эл не сказал ни слова в больнице, на парковке, в машине. Только удивился, когда вместо пути к штабу Ватари поехал по-другому, заворачивая в противоположную сторону от штаба к въезду в пригородную часть Манчестера. Парень долго не решался нарушать тишину, но напрягающее поведение директора, которое Лоулайт почти никогда не мог просчитать, заставило оборвать ту крохотную нить спокойствия, что покоилось в мертвой тишине. — Почему мы едем домой? — Эл посмотрел вперед, выхватывая знакомые пейзажи и въезд в элитный район. — Я планировал поработать в штабе. — Потому что тебе нужно отдохнуть и успокоиться, — Ватари не отрывал взгляда от дороги, зная, как сейчас убийственно смотрит на него парень, — если ты совсем не будешь спать и с головой погрязнешь в переживаниях, то дело ты это не решишь. И не заставляй меня насильно пихать тебе в рот снотворное и приковывать к кровати, потому что если понадобится, то я правда так сделаю, и ты это прекрасно знаешь. Эл замолчал, отворачиваясь к окну, прекрасно понимая, что директор прав. Ему действительно нужны еда, сон, моральный отдых и пару тройку успокоительных. Но также парень понимал, что теперь его не пустят к Лайту как минимум до выписки, потому что нервничать ему никак нельзя в момент нахождения в больнице, а от этого осознания хотелось прямо сейчас выпрыгнуть из летящей на всей скорости машины по безлюдной дороге, добежать до частного госпиталя, прижать к груди подростка и никогда не отпускать, и неважно, что этот самый подросток считает его мертвым вот уже больше полугода.

***

До раздражения знакомый писк и яркий свет пробил плотную темную материю, в которой было так приятно находиться, — и даже не волнует, что был на грани смерти, — медленно пробуждая. Со временем тихий писк приборов перерос в более интенсивный и назойливый — подросток окончательно проснулся, осознание постепенно накатывало на больную в прямом смысле этого слова голову, а от того и пробудилась тревога. Лайт лежал с закрытыми глазами, не видел и не слышал, но сердцебиение продолжало наращивать темп, а тревога с жадностью облизывала зубы, садясь на грудь Ягами и медленно пристраивая руки вокруг бархатной шеи. В поглощающей все живое и мертвое тьме подросток разглядел приближающийся светящийся силуэт. Тот самый, что однажды появился в больнице после выхода из комы, тот самый, что заставлял сердце проливать кровавые слезы, а тоску заполнять легкие. Тот самый, от которого так по-родному пахло карамелью и клубникой. Тот самый, что заставлял монитор для контроля гемодинамики неистово пищать, оповещая врачей о не очень хороших показателях. Ягами чувствовал, клянется, он чувствовал этот запах, он знал этот запах. Но не силуэт его издавал, нет, это что-то другое, более материальное, но открыть глаза не получается или не хочется, или страшно, или к черту это все. Подросток метался, пытался разглядеть во тьме, но никого не видел; бежал, спотыкался и падал, а картинка все оставалась черной. А следом за появившемся шумом и уколом пропал и силуэт. Резко пропало все — от звука до запаха, но даже засыпая Лайт трясся мелкой дрожью, осознавая, что запах был из вне, а не мысленной фантазией. А эта самая фантазия сейчас бурлила очень и очень сильно. Подросток отключился, напряжение в руках и ногах прошло, хмурое встревоженное лицо расслабилось, аппарат ИВЛ отключили, а второй пищать перестал сам, когда показатели достигли нормальной отметки. Тело отключилось, проваливаясь в сон, но сознание осталось в строю, пытаясь пробраться сквозь сонную пелену туда, к разуму и свету. Возможно, это не нормально, но даже после дозы успокоительных и вступления в сладкий сон Лайт мог продолжать какую-никакую мозговую и дедуктивную деятельность, хотя, быть может, это все сон, и он правда отдыхает, а как очнется ничего не вспомнит, но это и не важно сейчас, когда уже успокоившийся подросток пытается осознать реальность и то, что сейчас произошло — и произошло ли вообще. Но как бы сильно Ягами не пытался напрячь мозги и подумать, ничего не выходило. Лайт не помнил, что произошло, не знал причины нахождения в больнице и сколько здесь находится, не понимал, был ли запах настоящим или фантомным, ведь если так подумать, то кто, кроме одного единственного человека, который по совместительству мертв, может его издавать? Если его кто-то действительно навещал, то это мог быть лишь Ватари, Мэтт, Мелло, Ниа или на крайний случай Саю, что мало вероятно, но быть такое все же может. Ватари пах дорогим парфюмом из, казалось, самой старой на свете коллекции, — запах типичных старых отцовских духов, но при этом на удивление хороших и приятных, — а отдаленно чувствовался шлейф сердечных лекарств, в больнице такое заметить сложновато, учитывая запахи здесь, но Лайт умел различить запах фактически второго отца. Мэтт пах вишней и еще чем-то легким и сладким, но Лайт никогда не мог понять, что это. Помнится даже, как однажды после ссоры с Мелло, когда обоим было по шестнадцать лет, друг поменял духи и пах чем-то терпким и резким, за что получил истерику от Ягами с требованием вернуть как было, а заодно помириться с долбоебом-который-орет-на-всех-после-вашей-ссоры. Лайт любил запах вишни от своего друга, вот только за последний год этот прекрасный аромат то и дело перебивался запахом сигарет, что не раздражало, но порой огорчало подростка. Мелло зачастую пах резким парфюмом с жасмином, но на удивление запах не заставлял морщиться и отворачиваться, хотя и был слишком навязчивым. Сладкие запахи парень не переносит, хотя спокойно при этом спелся с Мэттом, что было забавно. Ниа пах чем-то вроде ванили и шелка, больше скорее свежестью и легкостью, да и чувствовалось это лишь когда подходишь вплотную. А вот Саю всегда брызгалась яркими восточными духами, из-за чего порой к концу учебного дня голова начинала болеть от этого запаха, да и не выглядела эта хрупкая девочка со стальными глазами как человек, что будет любить такие духи, но она любила. И из всей этой мешанины запахов Лайт не мог найти ни одного, кто хотя бы приближенно напоминал чертову карамель и клубнику, но с каких пор вообще Ягами решил забыть о том, что сходит с ума? Оправдание объяснение найти до смешного просто — просто помни о том, что ты психически нездоров, что у тебя крыша в пути настолько, что уже ее на горизонте не видно, и живи спокойно.

***

Спустя неделю Лайт полностью пришел в себя, мог нормально говорить, слушать и думать, есть не через трубочку и даже пробовал вставать и ходить. На костылях правда, но и то хорошо. Подростку по-прежнему никто ничего не объяснял, а сам он помнил лишь раннее утро, легкую контрольную по физике и то, как стало плохо и появилось желание подышать свежим воздухом, а дальше — пустота. Также Ягами знал и видел собственными глазами почти зажившие синяки и гематомы, небольшие шрамы, пару зашитых ран на руках, знал о средней тяжести ушибах и третьей степени растяжении связок на левой ноге, из-за чего ходил в суппорте и на костылях. Больница и палата была та же, что и в прошлый раз, только теперь врачом была не Гро, — к его великому сожалению, — а молодой австралиец с забавным именем Ремингтон Риро. Забавно было и то, что с раннего детства, как выяснил скучающий подросток на второй день пребывания в сознании, Риро жил в Японии, от чего на английском говорил хорошо, но с сильным японским акцентом, что выглядело интересно. Лайт никогда не позволял себе насмехаться над другими расами и нациями, языками и акцентами, наоборот, всегда видел в этом красоту и уважительное удивление к такому разнообразию людей. Вот и всю эту неделю пытался вывести на любой разговор в попытке вновь услышать от чего-то завораживающий акцент, на что Ремингтон либо отмалчивался, по-врачебному улыбаясь и уходя, либо награждал Ягами парой тройкой слов. А Лайту так хотелось услышать побольше японского акцента! Порой даже думалось, как было бы круто, будь он японцем. И сейчас, когда доктор Ремингтон за час до отбоя зашел проверить подростка и снять с ноги суппорт, Лайт не выдержал: — А как оно — в Японии? — Там… красиво, но шумно. Не по-домашнему как-то, а здесь, — Риро грустно улыбнулся, позволяя прочитать в голубых глазах тоску по дому. Обвел небольшую светлую палату взглядом, посмотрел в темноту за окном и тихо выдохнул, будто смерившись, — здесь спокойнее, что ли. — У вас семья там, да? — подросток проследил за тем, как парень аккуратно снял сдавливающий голеностоп суппорт и подошел к окну, чтобы закрыть шторы. — Ну… Можно и так сказать, — Ремингтон явно не планировал говорить об этом, да и вообще говорить, но ночью всегда что-то внутри заставляет сесть с кем-то рядом и поговорить по душам. Вот и сейчас парень, с полминуты постояв и тупо поглядев в пол, заглушил верхний свет, оставляя только светильник рядом с кроватью больного, и сел на стул рядом, продолжая смотреть сквозь пол, слегка улыбаясь. Риро никогда ни с кем не говорил об этом, не видел смысла и, честно говоря, безопасности тоже, но видя неподдельный интерес в карих глазах так и хотелось выпалить все на одном дыхании. — Я и сам из приюта, из родственников была лишь тетя, что видеть меня не хотела, а когда я вышел «в свет» она умерла от туберкулеза, кажется. Лайт удивился такому откровению со стороны молчаливого доктора, но отказываться от общения не собирался. Откуда парень знает о приюте Ягами так и не понял, но спрашивать не стал, — и не знает ведь даже, что все больницы забиты сиротами Вамми, а от того всем и так известно, откуда подросток. — Но вас там все же что-то держит, — напомнил Ягами, всматриваясь в молодое, но уже измученное лицо. Чем-то напомнило Сару, на секунду вызывая на лице грустную улыбку. — Держит, — кивнул Риро. — В приюте я познакомился с одним японцем, он младше меня на два года. Когда мне было четырнадцать мы сдружились, помню, его тогда только привезли к нам после…смерти его родителей. Он так напуган был, вот я с ним и возился, все показывал, защищал от местных задир, — парень выдохнул, улыбка постепенно сошла, — а к его пятнадцати годам, когда мне только-только исполнилось семнадцать, мы начали встречаться. Провстречались год, затем я выпустился и ушел в медицинский, а ко второму курсу узнал, что у Юто рак четвертой стадии. Лечение уже ничего не давало, ему оставалось не больше месяца, вот он и позвонил «попрощаться». Общались мы редко, учился я на другом конце Японии и очень много, порой времени даже поспать не было, но я сумел уехать на пару дней в приют, — Ремингтон впервые за весь рассказ посмотрел на юношу, что со страхом и болью смотрел на парня, уже понимая конец истории. — Мы пробыли с Юто целый день вместе, выглядел он очень плохо, но продолжал искренне улыбаться и смотреть на меня с любовью, а меня всего трясло от осознания того, насколько все плохо. Я смотрел на него, в его теплые глаза и мягкую улыбку, а видел уже не своего парня, а остывающий труп. Ну, а на следующее утро он таким и стал. Умер ночью, когда я ушел в свою старую комнату спать. Помню, как пообещал ему, что он проснется утром, а я рядом буду, а он так посмотрел на меня и молча улыбался, словно знал, что из нас двоих утро наступит только для меня. Парень замолчал, слегка заламывая пальцы и кусая губу. Жил с этой историей глубоко внутри столько лет, а теперь рассказал ее первому встречному, которому и дела-то до этого нет, но от чего-то так легко стало, спокойнее, словно и не тяготит больше, а лишь периодически в сердце одинокой болью напоминает о себе. А Лайт все смотрел и смотрел на молодое лицо, не способный что-то сказать. В голове лишь эхом мысль проносилась: "Почему люди вынуждены страдать?" — Так вас держит в Японии могила? — Получается так. — Мы с вами очень похожи, — Ягами слабо улыбнулся, Риро усмехнулся в ответ. Обстановка все еще была напряженной, каждый думал о своем, но каждый (теперь) знал, что он не один, а от этого становилось проще даже без чужой поддержки. — Вы не знаете, когда меня заберут? — Ты достаточно хорошо поправился и оклемался, так что через пару дней Ватари заедет за тобой, но нагрузки тебе совершать нельзя еще желательно около месяца, — Риро вновь надел врачебную маску на лицо, пряча все свои эмоции, и направился к выходу. — Доктор Ремингтон, — Лайт внезапно спохватился, когда дверь почти закрылась, на что получил удивленное лицо Риро в небольшой щели от двери, — кто приходил ко мне кроме Ватари? — Я не знаю, прости, — парень сочувствующе улыбнулся, чуть склонив голову, и закрыл дверь. Лайт видел, доктор врет, но не стал ничего говорить, да и не успел бы — тот уже сбежал, а Ягами вряд ли смог бы его догнать. "И все же, если я не спятил, — подросток полулежал на кровати, смотря в потолок, — хотя такой расклад событий рассматривать бессмысленно, но если все же не спятил, то кто это был? Неужто детектив собственной персоной вылез из могилы?" Такие рассуждения давали сил и заставляли верить, но Ягами быстро возвращал себя на место, напоминая самому себе, что видел прошедшую в парня пулю и ходил на его могилу. Все кончено, пора бы уже смириться спустя столько месяцев, да все никак не выходит. Маленький ребенок внутри со слезами на глазах продолжает верить и помнить того, кого помнить не следует. Поздно уже.

***

В прошлый раз засыпать в больнице получалось не то чтобы с трудом — этого вообще делать не получалось. Мысли и тревога барабанами били по сознанию, лишая сил, но не давая спать, страх увидеть сон со смертью детектива или зловещей девушкой не позволял пробраться в царство Морфея, да и сам подросток позже привык и спокойно проводил ночи в тишине. Но в этот раз что-то поменялось. Все два дня, что Лайт ждал прибытия директора, проходили в кровати в состоянии сна и полной отключке, правда перед этим еще подросток клянчил у доктора Ремингтона снотворное и успокоительное. Только так Ягами был способен отключить мыслительный процесс, что сводил с ума своими догадками и страхами, только так был способен перестать думать о том, о ком думать уже просто до смешного нельзя. Казалось, будь Лайт шестилетним собой, ребенок и так смирился бы с утратой через месяц-два, но нет, почти шестнадцатилетний парень уже семь месяцев смириться не может, все чуда ждет, ждет того, что сказанные на кладбище слова однажды воплотятся в жизнь. Словно покойник услышал тогда его просьбу и сейчас объявится, ага, как же. Вечером второго дня Риро поставил все нужные успокоительные и прочие таблетки для Ягами на его прикроватной тумбочке, оповестив о завтрашней выписке и заранее попрощавшись из-за вынужденного отъезда в другую больницу — туда, где лежит другая половина сирот, правда Лайту об этом, конечно же, никто не сказал. Подросток хотел было сказать что-то на прощание, поддержать и поблагодарить за тот откровенный разговор, но Ремингтон, поняв это по чужому бегающему по палате взгляду, улыбнулся и тихо произнес: — Ты тогда сказал мне, что мы похожи, Лайт. Но мы не похожи. У тебя еще есть шанс все исправить, есть шанс все наладить, вот только в твоем положении я даже не знаю, захочешь ты брать этот шанс или выкинешь его в мусорку. Но мой тебе совет: не выкидывай. Попробуй. Может, что-то и получится. Лайт не понял тогда, что это было, что имел в виду Риро и что он умудрился принять, потому что ни слова из этой трогательной речи парень так и не понял. Какой шанс? Кого или что он имеет в виду? В смысле, как же, очень даже похожи, разве нет? Два парня с разбитыми сердцами держаться за могилу, да все никак отпустить не могут, так почему сходства нет? Или доктор про другое? Ночью впервые за все пребывание в госпитале подросток не смог уснуть. Стоял у подоконника с открытыми шторами, крутил баночку со снотворным и все не мог понять одного: когда все это закончится? Ягами растет не по годам, в свои почти шестнадцать лет Лайт ощущает себя на все тридцать, да на такие тридцать, что уже и умирать пора, потому что больше боли вынести не получится. Его измученный вид можно было приписать к плохому самочувствию или усталости из-за бессонной ночи, потому что никому и в голову не придет приписать это к его ужасной жизни. Если брать в учет последнее, то такое измученное лицо и уставшие глаза можно заметить лишь у стариков, да и то не у всех, но как такое могло появиться у молодого парня, подростка, что еще жизнь не успел повидать, а уже стремится ее закончить? Справедливо даже будет усмехнуться и спросить: "Да что ты сделал за жизнь такого, чтобы устать?", да вот только и именно, что ничего Лайт не успел сделать, только побывать, разве что, в аду пару тройку раз, поразрываться от слез и боли, потерять все, что у него было и не обрести нового, ой, конечно, а еще он курс высшей математики выучил, точно, повод для гордости. Вот только если другие на его месте бы давно сломались и закрылись, то Ягами, конечно, тоже сломался, но продолжал терпеть, потому что за всю жизнь только это делать он и научился. Лайт устал переживать за всех и каждого, устал думать обо всех, устал учитывать чужое состояние и поступать так, чтобы у других тоже был выбор и каждый мог вклиниться в твое решение, устал держать в голове хороший образ любящего детектива, который таким являлся только в детстве, да и то неизвестно являлся ли, — может, это детский разум так все воспринимал, а на деле Эл никогда по-настоящему его не любил. Да и мертв он давно, какая вообще к черту разница, любил или не любил, что испытывал и что думал, если от него только полусгнивший труп и остался? Вот только когда на третий день Ватари приехал и повез Лайта в неизвестном направлении в неизвестном городе, подросток совсем начал сходить с ума. Голова болела, Ягами все думал и думал о том, кто это мог быть, принюхивался к салону машины и к директору, пока тот еще на парковке больницы копошился в багажнике, предполагал наличие у себя шизофрении и галлюцинаций, уже даже пожалел сто раз, что судьба второй раз направила в это место, а парень так и не сходил к психиатру по совету доктора Гро полгода назад. Ягами ненавидел себя за то, что не мог просто перестать нахуй думать. Просто отключить мыслительный процесс, просто смириться, просто забыть. Когда рассвет ранним утром озарил палату, подросток пообещал себе закрыть гештальт и больше никогда не вспоминать того, кто подарил жизнь, при этом стремительно ее разрушая. Пообещал, но кто он такой, чтобы сдерживать обещания по отношению к себе? Ягами настолько зарылся в себя и личную борьбу с самим собой, что не заметил, как машина остановилась около высоко здания, а Ватари повернулся в его сторону. — Лайт, прекрати себя грузить. Мне страшно за тебя, потому что я все сильнее и сильнее понимаю, что наш Лайт исчезает навсегда. Я никак не могу тебе помочь, мои извинения тоже ничего не дадут, а вскоре ты и сам не захочешь со мной говорить, но я прошу тебя: не покидай нас. Мир очень жестокая и кровавая вещь, ты и сам это уже понял, но это не значит, что этот самый мир имеет право тебя засосать. У каждого из нас есть возможность остаться на плаву и построить свой новый мир, и у тебя она тоже есть. — Эти слова мне нужны были раньше, — Ягами отвернулся к окну, безразлично разглядывая штаб. — Этаж? Ватари вздохнул, переводя взгляд на руки, лежащие на руле. Конечно, он понимал реакцию подростка, но слышать ее из его уст было слишком тяжело. Ощущение, словно директор не справился со своей ролью отца, хотя таковым изначально не являлся, но что-то до сих пор тяготило где-то там, позади. Ватари с грустной усмешкой даже как-то однажды отметил, что единственное из сверхъестественного, во что он не желает верить, это в призраков, потому что последнее, чего хотелось бы на старости лет, это видеть призрак лучшего друга детства, что смотрит на сломанную жизнь Ягами и качает головой, словно надеялся на друга, что станет новым отцом для мальчика, а тот провалил миссию. — Там все точно так же, как и в штабе Эл. Лайт хмыкнул, ничего не отвечая. Видимо, детективы сотрудничали и проектировали одинаковые штабы, чтобы никто не мог их вычислить и различить. За воротами все было и впрямь как в штабе Эл, только парковка чуть меньше и охраны побольше. Внутри привычная проверка, проход через изощренный турникет, выдача пропуска, просторный тихий холл, огромные окна, высокие потолки. "Прикладываешь пропуск, ждешь зеленый огонек, затем тихий писк, оповещающий о прибытии лифта, после стеклянные двери, проклятый стеклянный лифт, подсвеченная синим светом цифра 20 и чувствуй себя как дома, — Лайт усмехнулся, откидываясь спиной на стенку лифта. — Словно и впрямь домой попал". Волнения не было. По правде говоря, внутри ничего не было — все эти сводящие с ума мысли слишком утомляли, но не только физически, а еще и морально. Ягами был истощен и все же он правда очень устал от этого всего, поэтому просто собирается подняться на этаж с главным кабинетом, познакомиться с новым детективом, а затем закрыться в своей спальни до ближайшего конца света. Из-за полностью стеклянного лифта всегда было страшно смотреть вниз, но зато очень весело смотреть через плотно закрытые дверцы, туда, где-либо куча дверей и коридоров, либо огромные кабинеты размером в целый этаж. Людей тут было чуть больше, чем в штабе Эл, но все они сидели на одних из самых первых этажах, занимаясь, очевидно, разбором бумаг и документов, ибо этажи выглядели как чистой воды самое занудное место в мире — полицейское хранилище потайной части этого мира. Когда лифт остановился на двадцатом этаже, подросток тяжело выдохнул. Все же эти штабы были полностью идентичны, и это с одной стороны плюс, ибо тут правда потеряться можно, но с другой стороны это мерзкое тянущее чувство тоски сводит с ума и не дает спокойно пройти в главный кабинет. Напротив сразу возник ряд столов у стены с компьютерами, над которыми виднелись огромные выключенные экраны. По левую сторону пару вешалок для одежды и второй лифт, предназначенный для более удобных выходов на верхние этажи; по правую сторону небольшая зона отдыха с диванами и стеклянным столиком, выход к туалету и на кухню; по бокам от столов с компьютерами две мраморные лестницы. Все, блять, как обычно, только главного не хватает. В могиле сидит, черт поганый. Лайт оглядел светлое помещение, неуверенно сделал пару шагов, прокашлялся в руку, но никто так и не появился. Нет, возможно сюда и не нужно было идти, Ватари ведь не говорил это делать, да и вечер уже, но все же не поздний, чтобы вот так покидать рабочее место, зная, что к тебе кто-то придет. Ребра сдавило от легкой нервозной паники, но подросток не сдался, стараясь как можно громче, но спокойно позвать: — Мистер Койл? Ягами сжал кулаки, прикусывая губу и осматриваясь по сторонам, когда со стороны кухни показалось шевеление. Лайт повернулся, резко распахивая глаза. Готов поклясться, блять, он готов поклясться, что готов прямо сейчас заорать на все чертовы пятьдесят этажей и убежать отсюда со скоростью света, но вместо этого просто замирает, глядя на человека, на чью могилу ходил каждую неделю на протяжении полугода. А этот самый человек выглядит правда ведь, как мертвец: кожа бледнее, синяки под глазами видны отчетливее раза в четыре, рука, что не спеша трет шею, выглядит острее и худее, волосы растрепаны сильнее, чем обычно. Эл переводит взгляд с подростка на отодвинутый в сторону стул и включенный компьютер, что-то для себя решает и бесшумно направляется к рабочему столу в полутора метрах от которого стоит бледнеющий подросток. Парень наклоняется над столом, что-то сохраняет и закрывает, выключает компьютер, задвигает стул, выпрямляется и прислоняется поясницей к столешнице, упираясь руками в нее же. Смотрит куда-то в ноги Ягами, боится заглянуть в ореховые глаза, боится увидеть его реакцию, ибо понимает, что будет дальше. А Лайт еще сильнее впадает в ступор, даже не пытаясь унять бешено стучащее сердце, которое, казалось, слышит даже Эл. Глаза метались по каждому сантиметру, по каждой складочке на одежде, по каждой выбившейся из общего хауса волосинки, на живые глаза, что тупо смотрели в пол, на сухие губы, на впалые щеки, на ключицы, виднеющиеся из-под кофты, на ноги, объятые теми же черными джинсами, на напряженные пальцы рук, что упирались в стол. А собственные руки дрожали на пару с коленями, что вот-вот подкосятся, и подросток просто упадет. На секунду даже почудилось, что все расплывается и он падает туда, в бездну ада, но Ягами все продолжал стоять как вкопанный, боясь даже нормально вдохнуть, словно если отвлечется хоть на миллисекунду Эл раствориться в воздухе, который подросток вдохнул. И Лайт боялся. Боялся сдвинуться, боялся лишний раз моргнуть, боялся поверить, думая, что это все — проделки его мозга. Боялся, что сорвется и не выдержит — и он сорвался. Тело мелко затряслось, глаза застелила прозрачная пелена, губы поджались. Впервые комнату оглушил звук громкого равного всхлипа, от чего детектив вздрогнул, закрывая глаза. А Ягами все сильнее и сильнее срывало крышу, на секунду даже в жар бросило, а может и не на секунду, Лайт вообще давно потерял счет времени. По правде говоря, Лайт даже не знает, существует сейчас время или нет. Существует сейчас вообще хоть что-то. Дрожащая рука до боли зажимается в кулак, ступор на секунду проходит, и Ягами пользуется этой короткой возможностью: со скоростью света преодолевает расстояние и все последние силы уходят в удар в чужую челюсть. Эл, ожидая такой исход, — он, наверно, даже рад ему, потому что заслужил и сам это знает, — сумел устоять на ногах, но голова все же дернулась в сторону. Даже звука не подал, понимает, что не имеет на это право, а вот подросток, что уже сорвался на громкий плач, переходящий в истерику, имеет. Лайт отходит лишь на шаг, чтобы лучше разглядеть покрасневшую скулу, кровь у уголка рта и пустые глаза. И даже находясь в своем состоянии, подросток осознает, что впервые видит такой взгляд у детектива. В сером омуте не видно холода, сожаления или безразличия. Они пусты не от отсутствия чувств, а от лжи. Эл словно сам давно признал вину, покарал себя и загубил своими же руками, от чего глаза потухли окончательно. И ведь даже не пытается это скрыть, наоборот, показывает, и это воспринимается как приговор. Приговор, потому что на языке крутится все то, что накопилось за, казалось, бесконечную жизнь в аду бок о бок с Эл, а теперь все вылить разом не получалось, словно останавливало что-то, и Ягами разрывался меж двух огней. Понимает, что детектив сам все знает и раскаивается, да вот ребенок внутри это принимать не хочет и не собирается. — Ты просто... — Лайт говорит с надрывом, но сквозь зубы, даже истерика на время отходит на второй план, а почетный трон занимает ядовитая злоба. — Как же я тебя ненавижу Эл. Парень уставился на подростка, что лишь сильнее распалялся. Это те слова, которые вылетали из уст ребенка очень часто, но сейчас они звучат настолько искренне, с такой болью и отчаяньем, что Эл прошибает током. Детектив опешил, просто пытаясь осознать тот факт, что Лайт правда это сказал, — а он сказал, — и даже не сразу замечает, как подросток громко всхлипывает, отводит взгляд к потолку и горько усмехается, словно смотря на себя маленького и не то жалея, не то стыдя за то, что потратил время на того, кого сейчас по-настоящему ненавидит. — Я просто понять не могу, — подросток говорит с улыбкой на лице, улыбкой, что выражает такое болезненное смирение, от чего смотреть на это долго не получается, потому что сердце на куски рвется от осознания того, что эта самая улыбка на родном лице из-за тебя, но и не смотреть не получается, потому что страшно вот так отвернуться и сбежать от проблемы. Проблемы, которую сам же, сука, и создал. — Тебе правда так сильно нравится мучить меня? Я серьезно, Эл. Тебе приносило это удовольствие или ты просто использовал меня ради веселья? Ты как-то развлекался или самоудовлетворялся за мой счет? О, можешь не отвечать, но я уверен, — Лайт устремляет взор разбитых глаз на чужое лицо, — тебе нравилось смотреть на мои страдания по тебе, ведь так? Эл не отвечает, лишь тяжело сглатывает собственную боль, потому что не заслуживает сейчас страдать, — сейчас он тот, из-за которого страдали и страдают, и ни ему, ни Ягами, никому на этом свете сейчас нет дела до его собственной боли. Он ее вообще испытывать сейчас права не имеет. Лайт усмехается такой реакции, смотрит с чуть поднятой головой, хотя все еще рыдает, да и ниже детектива, но смотрит словно сверху-вниз и с таким отвращением вперемешку с болью, что Эл правда чувствует себя неуютно. Потому что полностью поддерживает такое поведение подростка. По правде говоря, Эл даже поддержит, если Ягами его убьет. Он не против. Он заслужил. Лайт стоит так молча с минуту, поджимая губы и все пытается рассмотреть в чужом взгляде хоть долю теплоты, даже надеется на то, что Эл проигнорирует его — как обычно — и обнимет, и так крепко держать будет, потому что подросток точно вырываться начнет, что мышцы болью сведет, и Лайт сдастся, принимая очередное поражение, потому что так правда легче. Эл ведь таким всю жизнь был, а Ягами всю жизнь меж любовью и болью разрывался, и проигрывал всегда, — всегда-всегда, — потому что так проще. Просто проще дать детективу очередной шанс, уткнуться в шею или грудь, утонуть в теплых объятиях. Так нельзя, знает, но это таким привычным стало, что сейчас действительно чисто на машинальном уровне захотелось вновь простить. Но больше так продолжаться не может. Хочется, но нельзя. — Я очень сильно устал, Эл, — Ягами смотрит ясным взглядом в чужие глаза, склонив голову набок и тепло улыбаясь, словно и не разбит вовсе. — Я так устал быть куклой, которую используют, обманывают, предают, отвергают, забывают. Чувство такое, словно на мне уже заплаток сорок, что меня давно выкинуть пора, а все то сначала терзают, затем подлатывают и на полочку обратно складывают. Но я не кукла, Эл. Я человек, — голос дрожит, по щеке катится одинокая слеза, а улыбка все не угасает, — я умею чувствовать и быть отдельной личностью, но ты этого никогда не видел и не увидишь. А мне так обидно, господи, — подросток не выдерживает, голос срывается, но утихает из-за дрожи. Лайт пытается, правда пытается сдерживать слезы, говорить четко и понятно, но как же сложно это делать. Мальчик проклинает сам себя, жмурясь, отворачиваясь и качая головой, будто коря себя за слезы, которые держал десять лет. — Ты, о боже... Ты, — всхлип, — ты даже представить себе не можешь, какого это, — когда ты тянешься к единственному родному человеку, а тебя в под дых пинают и сразу же чинят, как куколку, словно ничего не п-произошло. Когда ты видишь свет, а он от тебя уходит, и плевать ему, каково тебе остаться во тьме. Или когда тебе...м, да, ты же постоянно мне в любви признавался, помнишь? — Лайт хмурится и поджимает губы, вспоминает, пытаясь унять новый поток истерики, сильнее щуря глаза и качая головой. — И главное делал это так искренне, даже на действиях показывал, а я ведь верил тебе, представляешь? Я верил каждому твоему слову в любой ситуации, даже когда мы спорили, даже когда ты неправ был. И я правда любил тебя. И сейчас люблю, ясно? Я люблю тебя, и это чертовски больно, потому что ты же, блять, последний, кого можно не то что любить, а вообще в свою жизнь пускать, а я пустил, привязался и отвязаться до конца своих дней не смогу. А ты такое чувствовал ко мне хоть раз? Обнимал, спал в обнимку, успокаивал, даже целовал и позволял целовать себя, но при этом чувствовал то же, что и я? А в прочем, — Ягами рвано выдыхает, подымая уставшие, потерявшие жизнь глаза на детектива, — это уже не играет роли. Мне просто очень жаль маленького Лайта, который поддался и возомнил, что кто-то может быть настроен к нему положительно, что кто-то его не предаст, поймет и не бросит. Подростку легче. Правда легче стало, хотя боль все еще течет по венам и душит изнутри, сердце вырывает и заставляет истекать кровью, но оно и хорошо, умрет быстрее. От любимых рук, так сказать. «Любовь, подарившая тебе жизнь, тебя же и погубит». То, что заслужил, видимо? — Поэтому, — Ягами вздыхает, отходя на пару шагов, — я просто уйду и забуду тебя как страшный сон. Я не хочу больше иметь с тобой ничего общего, не хочу видеть тебя, знать и помнить, и не дай бог ты попробуешь меня остановить или тронуть. Я не буду тебе угрожать расправой или вроде того, — Лайт улыбается так, что мурашки страха по коже пробегают, — но я не советую проверять, если в тебе есть еще хоть капля чего-то теплого ко мне — уж не буду говорить о чувствах или доброте, знаю, что ты такое испытывать не умеешь. Проверил уже. Эл глубоко дышит, провожая взглядом уходящего подростка. Лайт идет медленно и тяжело — хромает, видно, что ему с трудом дается делать шаги. Но парень не может просто задержать его или приказать не ходить, потому что вредно это сейчас. Не может, потому что сам виновен в том, что Ягами после теракта и больницы вынужден в прямом смысле сбегать от него, хотя ему даже некуда. Пожирает ли Лоулайта чувство вины? Нет. Оно давно выело его всего без остатка, а сейчас остался лишь фантом, что сделать ничего не может. За все это время детектив ни слова не произнес, — кажется, даже не дышал почти, — но сейчас, в момент, когда нужно помолчать, а еще лучше и вовсе замолкнуть навсегда, Эл привычно надевает ледяную маску, отталкивается от стола и делает пару шагов к уходящему подростку. Тот это слышит и заметно нервничает, но ускориться не может, да и лифт уже близко, но Ягами приходится остановиться, когда кабинет разрезает ледяной тон: — А про больницу ты ничего узнать не хочешь? Лайт оборачивается, удивленно таращась на детектива. Оба пристально смотрят друг на друга, и даже как-то на подсознательном уровне легче стало от появившейся ледяной маски у Эл. Вот только за место легкости на плечи грузом упала тревога, ведь и правда — почему подросток был в больнице? Ягами поворачивается полностью корпусом, тихо сглатывая, но зато очень активно нервничая. То ли это последствия едва закончившейся истерики, то ли это из-за накатившего страха, но Лайт начал дрожать так, словно вышел в одной футболке в минус тридцать. Сам организм был слаб, поврежденная нога болела так сильно, что устоять на своих двух было фактически невозможным, а упираться было не во что — Ягами очень повезло оказаться в середине огромного кабинета. Эл, увидев все это, тихо выдохнул и, наплевав на слова Лайта, медленно пошел в его сторону. — Только попробуй, — Ягами пытался сказать это устрашающе-убедительно, но вышло скомкано и боязливо. — Да я не собираюсь тебя трогать, — Эл тяжело выдохнул, устало подымая серый взор на подростка и останавливаясь в метре от него. — Прежде чем уйдешь тебе придется узнать очень важные вещи, но давай не будем врать и себе, и мне, пытаясь выстоять на ногах все это время — ты и так уж больно долго это делаешь, и, как я вижу, даже не удосужился надеть суппорт, — Лайт на это лишь виновато поджимает губы, сам понимая свою оплошность. Он никогда не был тем, кого волновало свое здоровье, но почему-то всегда он становился вот таким рядом с Эл, и это бесило до чертиков. — Не буду затрагивать предыдущую тему, видя, как тебе больно, и к тому же я уважаю тебя и твои желания, но ты поведешь себя очень по-взрослому, если дашь помочь тебе добраться до комнаты, а затем позволишь все рассказать. После, — парень делает осторожный шаг вперед, высматривая реакцию Ягами, — обещаю, я больше никогда тебя не побеспокою.