От смерти до любви шаг и сорок секунд.

Лайт сжимается, но кроме одного шага в свою сторону не получает ничего. Эл ждет. Ждет, а подросток не может вот так разрушить все и вновь пойти с детективом, вновь слушать и прикасаться. В груди все это время бешено колотилось сердце, уже побаливать начинает даже как-то, дыхание участилось, а Ягами все стоит и смотрит на уставшее лицо напротив, что и так давно со всем смирилось и сейчас хочет просто побыстрее со всем закончить. А Лайт не хочет это заканчивать — хочется просто убежать, но парень не может так сделать, потому что напротив стоит единственный источник, готовый рассказать правду. Тяжесть тела душит больную ногу, да и сам подросток весь еще слаб, но после всего случившегося слишком сложно сделать шаг навстречу. Сложно, потому что Лайт знает, что если сделает — не сможет отпустить никогда. Для него это не просто помощь и короткий разговор, а сближение, которое ни к чему хорошему не приведет. Ягами закрывает глаза и делает шаг, тут же выставляя руку и хватаясь за плечо детектива. Ноги, что не привыкли к такой нагрузке за последние недели, подкашиваются, но Эл быстро перехватывает слабое тельце, перекладывая руку через плечо, а сам держит за талию, начиная тихонько шагать по направлению к лифту. Лайт чувствует себя до смешного жалко, но лишь сильнее (неосознанно) прижимается к родному телу рядом, уже не чувствуя такие резкие боли как в ноге, так и в сердце. Дождавшись и зайдя в лифт, подросток хотел отстраниться и прильнуть к стене, но Эл лишь посильнее схватил его, едва заметно глубоко дыша. Лайт, конечно, не тяжелый, но из-за разницы в росте и его слабости после больницы, Ягами своей рукой, перекинутой через плечо, тянет того вниз, от чего приходится его либо приподымать, что тяжелее, либо наклоняться самому, из-за чего начинает сводить болью спину и шею. И даже с такими неудобными моментами парень продолжает держать подростка всю поездку на протяжении девятнадцати этажей, краем глаза то и дело замечая бегающий взгляд мальчика и легкий румянец на его щеках. — Разговор будет долгим, — Эл произносит это тихо, с чуть слышной хрипотой, от чего Лайт вздрагивает, — так что если тебе нужно отдохнуть... — Не нужно, — подросток бросает это слишком громко и быстро, неоправданно быстро, словно боится отпустить и упустить разговор. — Давай покончим со всем сейчас. — Боюсь после разговора мы не покончим со всем, а продолжим. Эл усмехается, а Лайт не успевает что-либо сказать, когда лифт останавливается и детектив спокойно выходит, направляясь к чужой комнате, а подросток буквально тащится по полу следом. В голове уже начинает крутиться тысяча и один вопрос, но желание их задать заметно притупляется, когда подростка вваливают в комнату. Эл осторожно садит парня на кровать, а сам подходит к окну, закрывая его и завешивая шторы. В комнате горит свет, от свежего зимнего запаха по началу немного прохладно, но через пару минут этот холод станет приятным, все аккуратно прибрано, да и выглядит все точь-в-точь как в штабе в Винчестере. Детектив садится за стол рядом, отодвигая стул и разворачивая его к кровати. По привычке усаживается в свою любимую позу и некоторое время молча смотрит на подростка, что сначала рассматривал все вокруг, а после тяжело выдохнул, повернувшись обратно к Эл. Ягами заметно нервничает, то и дело заламывая пальцы рук, но быстро выпрямляется, когда детектив внезапно подает голос: — Ты попал в больницу по моей вине, — Эл тяжело вздыхает, прожигая подростка взглядом, что сейчас смотрит со смесью негодования, недоверия и удивления. — Это сложная поломанная цепочка, но если говорить только про часть больницы и ее составляющие, то из-за моей оплошности произошел теракт в Вамми, где находился ты. — Нет, — Лайт смеется, мотая головой и полностью отказывается верить в это, но детектив не выглядит как человек, что будет врать о таком, и это заставляет напрячься, всматриваясь в лицо напротив с тревогой. — Что за бред, я бы помнил о таком. — Ты ведь помнишь только раннее утро четверга? — Эл получает в ответ страх в ореховых глазах и слабый кивок. — За час до теракта нам пришло письмо, где кровавыми чернилами было выведено: «Если жизнь чужая дорога, посчитай от одного до ста». Есть догадки? — Ты меня проверять вздумал?! — А почему нет? — Эл склонил голову вбок, хитро щурясь. Да, он правда хотел проверить дедуктивные способности мальчика, но в большей степени это все делалось для того, чтобы отвлечь и направить эмоции в мыслительный процесс, чтобы сил переживать последующий стресс почти не осталось. — Ну, — Ягами нахмурился, — если вам позвонили за час, то в плане времени эти цифры ничего не дают, а если… Подожди, Один это ведь верховный бог войны и создатель миров? — Эл молча кивает, на что подросток хмурится еще сильнее, в голове вырисовывая не самые лучшие догадки. — Насчет числа ста не уверен, но сотня характеризует собой переломный момент, когда старый порядок чего-либо будет нарушен и никто не знает — в негативном ключе или в положительном. Но в нашем случае..? — Именно, — Эл кивает, для себя подмечая хорошую подготовку Ягами. — В нашем случае все вылилось в пять взрывов и пять обезвреженных бомб. Ягами застыл, словно парализованный, пока в голове с периодичностью всплывали картинки того дня. Толпа, крики, все как в тумане, окно... Окно? — Ты был там? — Лайт поворачивает голову к Эл, сжимая под руками одеяло. — Я видел тебя через окно, а потом... — А потом взрыв со стороны общежития, да, — детектив кивает, глядя сквозь подростка. — Мы приехали с Ватари так быстро, как позволяло расстояние, но нам не хватило всего пары минут, чтобы это предотвратить. — Не думаю, что вы бы успели, — Эл в шоке распахивает глаза, фокусируя взгляд на испуганного, но серьезного Ягами. Тот пожимает плечами, опуская взгляд себе под ноги. — Ты же даже не знал, где они находятся. В этом нет твоей вины, ты же это понимаешь? Эл приятно удивлен такими словами, ведь когда душишь себя виной, а затем тебе говорят такое, это согревает и дает надежду, но сейчас это было не то, за что детектив мог цепляться. Сейчас это тот самый случай, когда приходится доказывать другому, что последний, кого можно назвать невиновным, это ты, потому что ты уж слишком проебался, чтобы рассчитывать на такие утешения. — Лайт, ты, кажется, не до конца осознаешь масштабы, — Эл говорит осторожно, так, чтобы не тревожить психику подростка лишний раз, но сказать ведь все равно придется, правда сделать это слишком сложно. — Сперва одновременно произошло три взрыва: два в первом корпусе и один в вашем, во втором. Затем с промежутками в пару минут взорвалась бомба в третьем корпусе, а после на лестнице в переходе, соединяющей второй этаж с общежитием и третий учебный этаж второго корпуса. Полагаю, ты отключился после падения, а далее был в полусознании. Благо ты находился по сути в слепой зоне для всех бомб, которые взорвались и тех, которые удалось разминировать, и по сравнению с другими тебя фактически не задело, — парень делает глубокий вдох, — но, как ты можешь понять, другим повезло меньше. — Сколько… — голос дрожит, голова опущена, а руки за недостатком сил перестали сжимать одеяло. — На месте умерло 408 человек, в больнице 26 на вчерашний день. Сколько еще умрет неизвестно. Лайт потерян, разбит и сломан окончательно. В голове туманом воспроизводится картинка, но все, что получается вспомнить, это крики, мольбы о помощи где-то под завалами слабым голоском, глухие стуки тел о пол, звук ломающихся костей и тихих глухих всхлипов, когда на тела падали предметы. От всей этой мутной картины в голове становилось дурно, голова кружилась и все никак мысль уложиться не могла с фактом о случайном выживании Ягами. Подросток был уверен, что последний, кто имел право выжить, был он, и сейчас он попросту не имеет права находиться здесь живым и почти невредимым, пока остальные либо гниют в могилах, либо медленно умирают в реанимациях. "Ты должен был умереть еще тогда, в пять лет, в этом чертовом доме вместе с матерью, так какого черта… — мысль оборвалась, стоило слезе упасть на щеку, а новому страшному осознанию подобраться ближе к Ягами. — Нет. Нет-нет-нет". — Ребята. Что… с ребятами? — говорить это настолько страшно, да и ответ слышать не хочется, потому что Лайт просто закроется в себе окончательно. Говорит тихо, так, что и не слышно почти, но Эл слышит. Слышит и молчит, боясь услышать уже знакомую информацию от самого себя, боится, кажется, даже больше подростка. Проходит напряженная минута, когда Ягами срывается на истеричный крик, начиная крупно дрожать, — мать твою, Эл! Парень мечется, не понимая ни себя, ни подростка, ни что нужно сейчас сделать. Впервые Эл просто не может заставить себя говорить, боясь словно маленький мальчишка, но больше всего боится за Ягами, которого даже обнять нельзя, потому что запрещает, и имеет право на это. — Изначально два взрыва из трех произошли у главного запасного выхода в первом и втором корпусах. Как раз там, куда повалило половина учеников. Те, кто побежал к главным выходам или другим запасным, смогли выжить и отделаться травмами в большем процентном соотношении, чем те, кто ослушался и рванул в другую сторону. Роджеру поступил звонок от меня, и именно по моему настоянию он просил всех направиться к главным выходам из корпусов, потому что я понимал, что все дети побегут в разные стороны, а запасные выходы у нас, так скажем, распространены, — от нервов Эл начинал запинаться, повторяться и максимально долго удерживался на одной мысли, чтобы не переходить к пугающему завершению. — Кабинет Ниа был рядом с тобой, но сам он был на тот момент у Роджера. После моего звонка Ниа хотел побежать помогать ребятам из общежития, но Роджер насильно вытолкнул его в главный холл. На момент взрыва Ниа пытался скоординировать ребят в холле, коих там было относительно мало. Их толпа — одна из немногих, кто смог почти не пострадать. Сейчас он в больнице с сотрясением мозга, но ничего серьезного. Да и остается он там, потому что пока неизвестно, куда лучше его отправить, потому что в штабе не совсем безопасно. Парень выдохнул, делая перерыв, и Лайт понимал его. Понимал, потому что и сам не мог смириться с таким потоком одновременно, учитывая недавнее воссоединение с воскресшим детективом, который сейчас, казалось, был бы не против умереть. Все эти события, каждое произнесенное и услышанное слово давило болью потерь на каждого из них, от чего становилось в разы хуже, ведь мягкой поддерживающей подушки в человеке напротив ты не увидишь. И это ломает даже сильнее, чем смерти. Ломает, потому что ты смог выжить, но теперь тебе наказывают жить с этим горем на плечах, учитывая при этом то, что рядом не будет никого, кто мог бы поддержать. Сердце нещадно колет, режет и выворачивает изнутри, словно кто-то пытается показать тебе его и посмеяться над тем, что ты, самое гнилое отродье этой планеты, остался дышать, пока другие чистые сердца разлагаются в почве. Многих ты не помнишь, многих забудешь, а многих даже не видел ни разу. Детские голоса наперебой звучат в голове: "Неужели мы ничего не стоим? Неужели мы — пустая оболочка?", вот только это совершенно не так. И подросток, и детектив понимают, что как ни старайся, но тысячу детей, что сменяют друг друга с достаточно частой периодичностью, ты запомнить не сможешь, но от этого пустым звуком они не становятся. Вот только объяснить горе трупов ты это уже не сможешь. Да им и не нужно уже это. — У Мэтта была биология в третьем корпусе, — детектив сжал руки на коленях, качая головой, — он, как и все, рванул к запасному выходу. Несмотря на то, что бомба взорвалась позже, добежать до укрытий или главного холла никто не успел бы с его части корпуса. Думаю, несложно догадаться, где был взрыв, — Ягами на это всхлипнул, упираясь локтями в колени и зарывая лицо в ладони. — Сейчас он в коме, состояние стабильно тяжелое. Врачи говорят, парень крепкий, но никто не знает, выйдет он из комы или нет. Лайт уже в открытую дрожал и начинал заходиться в немой истерике, ощущая вину и собственную ничтожность в разы сильнее, чем ещё пару минут назад. Подумать только: он поссорился с лучшим, с единственным другом за пару дней до того, как тот едва не умер, а теперь даже неизвестно сможет ли подросток хоть раз увидеть его в сознании и попросить прощения. Мэтт всю свою жизнь возился с Лайтом, как с младшим братом, игнорировал всех просто потому, что подросток не мог выйти из комнаты из-за паники в первые года в приюте, сидел с ним до поздней ночи, когда Ягами не мог уснуть после кошмаров в моменты, когда Эл был в очередной больнице. Мэтт был с подростком всегда, каждый день, каждую секунду и каждый раз, когда Лайт так в нём нуждался. А потом Ягами просто взял и выкинул все старания друга в мусорку. И сейчас, смотря на это со стороны и явно осознав, что именно скрывали ребята, Ягами, захлебываясь слезами и виной, понимает, что эта вещь не должна была стать причиной ссоры и последним разговором парней. Лайт облажался, крупно облажался, но теперь уже поздно винить себя. Только, разве что, ненавидеть. Эл не хотел продолжать дальше. Его самого впервые за долгое время действительно подвели нервы, организм дал сбой, эмоции вылезли наружу, а страх не только за одну жизнь теперь плясал и ядовито смеялся над ухом, разрывая сердце всмятку и приговаривая: "Нужно было думать об этом раньше". — Роджер, он… Пытался помочь детям в общежитие, но его завалило обломками от стены насмерть, — Эл с тяжестью на сердце наблюдал за тем, как подросток рвано выдыхал, проведя руками, что закрывали лицо, вверх к волосам. Теперь, когда опущенное лицо не закрывали каштановые пряди, детектив видел красные от слез глаза, что болью метались взором по полу. Казалось, что еще чуть-чуть и Эл почувствует запах ядовитой вины в чужой груди, что разъедала ее с неописуемой скоростью. — В третьем корпусе было меньше всего детей, поэтому Сара осталась там, чтобы помочь им выбраться. У нее было больше времени благодаря тем нескольким минутам. Она смогла вывести на улицу около пятидесяти детей, а когда вернулась за теми, кто пытался открыть главный задний выход… — детектив заметил, как Лайт напрягся, а глаза перестали бегать. — Сара закрыла собой двух малышей, но была слишком близко к источнику взрыва, так что… Мне жаль, Лайт. — Нет… Нет, она не, — подросток выпрямился, но на детектива не смотрел. Не мог. Ореховый взгляд метался по комнате, хотя давно ничего не видел из-за прозрачной пелены слез, а в голове проносились каждые «ужасные» походы в лазарет. — Я говорил с ней в Рождество, она д-должна была уехать через п-пару дней домой, она… Нет, она должна была… Боже, Сара… — Лайт выдохнул, останавливая взгляд на закрытой двери. Перед глазами всплыла картинка полутемного кабинета, Сары за столом в больничном халате и подростка, сидящего в проходе и упирающегося боком и головой к дверному косяку. В тот день, в ту ночь, в то жуткое время было так щемяще одиноко, холодно внутри, Лайт слушал рассказы медсестры, а сам едва сдерживал подкатывающую к горлу тревогу. И так боялся ведь все эти дни, трясся и оглядывался, не мог унять бешено колотящееся сердце, а теперь вдруг стало еще больнее, еще холоднее и все сильнее чувствовалось заполняющее каждый орган одиночество. Оно разрасталось ветвями, разлетаясь на концах в паутины, захватывало каждый кусочек чужого тела, каждую каплю чужой крови, каждую чистую слезу, а затем, в самом потайном кусочке сердца, где пряталась чужая душа, одиночество взрывалось вихрем ожогов, оставляя язвы навсегда. По правде говоря, невозможно подобрать правильных слов и выражений, чтобы описать те чувства, когда всю жизнь задыхаешься от боли и одиночества, а затем это и вправду настает. — Ты ничего не сказал про Мелло, — детектив вздрогнул, услышав тихий сорванный голос. — Почему? Эл не ответил, продолжая разглядывать подростка напротив. Вот она — точка невозврата, точка, к которой он так не хотел идти, словно не знал до этого конец. Это слишком сложно произносить, хотя известно стало сразу же, буквально на следующий же день, а прошло уже чуть больше двух недель, но от этого становится лишь тяжелее произносить застрявшие комом слова. Тяжелее, потому что это до сих пор кажется бредом или злой шуткой, шуткой, но точно, блять, не правдой, коей она на самом деле являлась. — По словам детей, — Эл втянул в себя воздух, видя, как напряглись плечи мальчика, — Мелло был одним из первых, кто выбежал из комнаты и начал по пути бить в каждую дверь, когда послышался голос Роджера. Говорят, он рванул в сторону твоей комнаты, но к тому моменту все коридоры были забиты детьми, поэтому он просто побежал вниз на второй этаж, — слова больно резали глотку, словно там застряло стекло, от чего говорить было больно. — Больший процент смертей пришелся на запасной выход и общежитие в первом корпусе. Не нужно было объяснять, чтобы догадаться, к чему клонит детектив. И это стало последней каплей для обоих. Ягами не заметил, как скатился с края и теперь сидел на полу с коленями у груди, прижимаясь спиной к мягкой кровати. Руки обхватили ноги в крепкие объятия, будто в комнате нет человека, который может обнять, но Ягами не позволит это сделать, подбородок прижат к коленным чашечкам, глаза больше не бегают, подросток даже не моргает почти — глаза и так слишком увлажненные от слез, и все качается медленно, еле заметно и словно невесомо в стороны, успокаивая себя, как мать покачивает ребенка во время грозы и как Эл качал его в своих объятиях на ступенях старого штаба в момент, когда Ягами увидел то, чего не должен был. Тогда казалось, что это самое страшное, что Лайт видел — отчет о смерти матери. Но сейчас уставший от нескончаемых рыданий подросток внезапно осознает, что ничего страшнее первого учебного дня после Рождества быть не может. Так или иначе, через года, кошмары, слезы и боль, но Ягами смог пережить и отпустить смерть родителей. Конечно, не до конца, но частично — нет, правда! — подросток сумел принять хоть и ложную, но смерть детектива, и даже почти отпустил его. Но что делать сейчас, когда ты по сути один из пару сотен выживших, а все, кто заслуживал самой счастливой жизни, — мертвы? И теперь Ягами понятия не имеет, что ему делать дальше, когда он впервые по-настоящему остался один. День-два и он уйдет из штаба навсегда, больше не увидит Эл и вряд ли встретится еще хоть раз с Ватари или Ниа. Мэтт, вероятно, не очнется, Мелло мертв, в прочем, как и Сара. Вамми разрушен, дома давным-давно нет. Однажды, когда Лайт только поступил в приют, Эл оповестил, что Ватари поработал с бумагами и на Ягами теперь капают деньги, но вряд ли все бумаги все еще целы, да и кто захочет их отдавать? Подросток не знал о дальнейшей жизни документов после теракта, а затрагивать эту тему сейчас — последнее, что хочется делать. Возможно, это последний раз, когда Лайт вот так сидит на теплом полу, зная, что позади кровать, а через пару этажей кухня. Раньше все было до смешного легко: не хочешь никого видеть? — закройся в комнате с чашкой кофе и читай. Скучаешь по Эл? — вперед в комнату детектива, где тебе всегда рады. Рядом его нет? — через пару тройку минут от тебя находится комната лучшего друга. Совсем жизнь не радует? — можно поболтать с Ниа в библиотеке. Но что делать теперь? Куда идут люди, находясь в огромном мире совершенно одни? Что происходит там, за пределами зоны комфорта? Как этого избежать? Голова обессиленно упала на руки, при этом начиная неимоверно раскалываться не то от рыданий, не то от осознания происходящего. Как бы Эл не пытался дозировать информацию, коей еще слишком много, чтобы вот так сидеть и ничего не делать, факт оставался фактом: мозг Ягами плавился с неимоверной скоростью, страх будущего заполнял легкие, не давая возможности дышать, а нервная система отключалась в конвульсиях мертвым сном. Такую информацию невозможно поднести так, чтобы человек отреагировал без ущерба моральному и физическому состоянию, вот только понять это удалось слишком поздно. Эл бесшумно опустился рядом с подростком так, чтобы едва ощутимо касаться плечом чужого плеча, безмолвно поддерживая, но и не нарушать просьбу-приказ Ягами. Оба сидели не шевелясь, слушая неспокойную тишину и собственные дыхания. Каждый думал о своем, о себе и рядом находящимся человеке, закапывали себя в ямы ненависти и вины, мысленно утешали друг друга и успокаивали едва уловимым прикосновением боков. Парни просидели на полу чуть больше часа, когда детектив плавно поднялся и вышел. Находясь в собственном разуме, что сейчас был не совсем эмоционально собран, Лайт не заметил ни момента ухода, ни момента прихода Эл, но когда тот внезапно появился прямо перед Ягами и протянул ладонь с блестящим «чем-то», подросток пару раз моргнул, фокусируя взгляд, и поднял голову. На чужой ладони поблескивали явно новая цепочка с кольцом на ней и лежащее рядом кольцо на пару размеров больше. Лайт сглотнул, ощущая резкий дискомфорт в районе шеи, где обычно чувствовалась цепочка, и неприятную пустоту на безымянном пальце левой руки. Конечно, с последними событиями следить за такими, казалось, мелкими вещами было практически невозможно, но юноша не мог не злиться на самого себя от такой безответственности. Несмотря на все, что происходило и происходит, несмотря на межличностную завязывающуюся войну между этими двумя, Лайт продолжает ценить то, что всегда помогало не свихнуться в трудные моменты. Прошла, казалось, вечность, когда Ягами выдохнул и забрал украшения, слегка касаясь холодной ладони, но надевать не спешил — все смотрел и смотрел, что-то решая внутри себя, что-то, о чем всегда думал. "Как я способен забыть все, если каждый раз это возвращается ко мне?" — Цепочка порвалась, так что я решил заменить ее на случай, если ты захочешь вернуть это, — Эл сунул руки в карманы джинс. — Я не призываю носить кольца, но я не мог не сохранить их до того момента, пока ты не очнешься, так что дальше выбор за тобой. Эл развернулся, не спеша направляясь в сторону выхода, когда услышал тихое, едва уловимое цоканье застежки и легкое шевеление. Чуть повернув голову, парень заметил опускающиеся руки и легкое поблескивание серебра на шее. Растрепанные волосы цвета бездны и глубокой мертвой тьмы закрыли слабую улыбку с ямочками. Что-то забилось в груди, разливаясь теплым медом, но детектив изо всех сил пытался остановить это, понимая, что подросток просто слишком привязан к прошлому, чтобы его отпустить. Понимал это в момент, когда собственное кольцо покоилось на безымянном пальце левой руки в кармане. Тишину вечерней комнаты заполонил хриплый, но от чего-то мягкий голос подростка, что своим вопросом заставил Эл остановиться, а руку на дверной ручке вздрогнуть: — Почему Ватари отдал мне твое пальто, уверяя, что ты был бы рад? Парень развернулся, устремляя удивленный взгляд на подростка, что легко — и явно привычно — оттягивал цепочку, держась за кольцо и раскачивая его по сторонам. Ореховый взгляд померк, глаза покраснели от долгого неоднократного плача, лицо уставшее, но злобу и ненависть, как пару часов назад, не источает, от чего окраска вопроса становится более положительной и заметно скрывающей неподдельный интерес в голосе. — Потому что я встроил в него микрофон для отслеживания твоего нахождения на могиле и выявления наличия монологов, которые ты предположительно мог мне рассказывать, находясь на кладбище, — Эл был искренне удивлен, ведь это же было изначально очевидно, разве нет? — Я думал, ты понял это и именно поэтому отдал пальто обратно, а выходит... — Ага, — Лайт улыбнулся краешками губ, с грустью в глазах и болью на сердце вспоминая, как отдавал чужое пальто просто потому, что не мог вынести родной запах и осознание того, чья конкретно эта вещь. Дверь бесшумно закрылась, оставляя подростка один на один с неизбежной ненавистью к себе, что уже тянула острые когти к бархатистой шее. За окном давно плачет девица Луна, небо едва ли держит облака, дабы те не полетели белым покрывалом на землю — в последнее время слишком много снега. Звезды почти не видно, но Ягами, стоящий с выключенным светом и открытыми шторами, знает — они там есть. Их много, они вместе, как семья, наверно, Лайт не знает, что это. Теперь не знает. Быть может, раньше знал, но сейчас это понятие кажется даже не размыленным, а попросту пугающе несуществующим. Словно это есть у всех, кроме него, что пугает еще сильнее. И тут дело не в том, что в приюте всю жизнь рос, а в том, что приют, ставший семьей, исчез в одно мгновение, а он остался, остался один на земле, окруженный людьми. Ощущение такое, словно ты призрак, что блуждает по улицам в час пик, а тебя никто не видит — даже не догадывается о том, что ты где-то здесь, совсем рядом. Лайт не понимает, не хочет понимать, как это все могло произойти. Кто это сделал? Зачем? Очевидно, причиной тому чьи-то терки с детективом, иначе зачем еще трогать Вамми, перед этим оповещая Эл, но из этого вытекает еще более тупиковый вопрос: кто это мог сделать? Если так подумать, хотя это последнее, что хотелось делать измученному Ягами, врагов у парня настолько много, что Лайт наверняка и половины не знает. Голова болела не то от продолжительных рыданий, не то от не дающих покоя мыслей, что вихрем крутились в голове. Тело ломит ужасно, словно каждая косточка треснула и теперь впивается острыми зазубринами, что похожи на клыки, в плоть подростка. Стоять на самом деле очень сложно и невыносимо больно, и это немного пугает, учитывая то, что тяжелые травмы должны были начать заживать, но Лайт не думает об этом — не хочет. Все смотрит на темное небо, усыпанное яркими пятнами звезд, да не может перестать думать о тех, кого совсем недавно видел живыми. И живыми не только на физическом уровне, нет. Все они — Мелло, Сара, Роджер, дети и учителя, погребенные под обломками — все до одного раньше жили. Смеялись, боялись, злились, чувствовали. У каждого из них были мечты, идеалы, горящие глаза. Кто-то ждал новый этап своей жизни, кто-то продолжение старого, но все они жили. И это ломает изнутри похлеще физической боли от неокрепшего организма, что еще вчера наблюдался под осмотрами врачей. Врачей… — Ты тогда сказал мне, что мы похожи, Лайт. Но мы не похожи. У тебя еще есть шанс все исправить, есть шанс все наладить, вот только в твоем положении я даже не знаю, захочешь ты брать этот шанс или выкинешь его в мусорку. Но мой тебе совет: не выкидывай. Попробуй. Может, что-то и получится. Слова лечащего врача Ягами накрепко засели в чужой голове. Когда Ремингтон перед уходом тихо произнес наверняка последние предложения, которые услышит подросток от него, в сердце что-то тревогой неприятно кольнуло, но быстро отпустило, словно ничего и не было. Сердце отпустило, конечно, но мозг все помнит. То, с каким смирившимся выражением лица говорил Риро, пока в глазах полыхала незабытая печаль, накрепко засело в сознании Ягами, то и дело прокручивая это воспоминание перед ореховым взором. Поначалу Лайт не понимал эти слова, не мог понять. Но теперь, когда вечер зимней выписки из больницы наполнился не самыми приятными для психики моментами, подросток начал осознавать истину чужих слов. Ягами усмехнулся, вспоминая с каким очевидно лгущем выражением лица доктор Ремингтон уходил из комнаты, утверждая, что понятия не имеет о том, кто навещал подростка. Теперь же было вполне очевидно, что парень просто не смог бы сказать, что по сути к Лайту приходил мертвец. Стоп. "Приходил, значит, — подросток выдохнул, осознавая происходящее. — Значит я был прав. Тот запах был…" Ягами обернулся, обводя комнату беглым взглядом, когда заметил разложенные вещи. Ватари хорошенько постарался: пока подросток стоял ступором от шока из-за живого детектива, директор некогда живого приюта успел разложить по полочкам приоткрытого шкафа новые вещи для мальчика, застелить постель, положить новые средства гигиены в ванную комнату и спрятать небольшую спортивную сумку, перед этим выложив лекарства на прикроватную тумбочку, где всегда стояла бутылка с водой. Подойдя ближе, — не переставая при этом хромать, — Лайт различил пластиковые баночки с лекарствами, где на каждой этикетке было его имя, название препарата и дозировка, которую нужно выпивать за день. Выпив две таблетки обезболивающего, подросток метнул взгляд в сторону успокоительного и снотворного. На лице проявилась уставшая легкая улыбка.

***

Эл просматривал последние известные на данный момент зацепки, перемешивая сахар в кофе. За последние недели парень забыл каково это — есть сладкое и работать. Несмотря на обстоятельства сегодняшнего вечера работалось легче. Словно еще одна нерешенная проблема рухнула с плеч, оставляя после себя лишь кровавые раны, что болели, но были не такими страшными, чем то, что их сделало. Теперь, когда подросток находится рядом и, несмотря на все последствия поступка Эл, он все же разговаривает и слушает, жить стало чуточку легче. Легче просто потому, что теперь ты вновь можешь просто знать о том, что близкий тебе человек как минимум жив и как максимум находится в зоне досягаемости, а канувшее в небытие доверие (возможно) получится однажды вернуть. Так Эл думает, о таком Эл надеется, вот только холодный осмотр ситуации легко помогает понять, что ничего из этого хорошего не выйдет. Изначально, когда детектив решил пойти против Ватари, втихаря расследуя дело о гибели родителей пятилетнего мальчика, что глотки всем был перервать готов, лишь бы не заметили боли в глазах, он уже должен был понять, что не будет никакого хорошего конца, не в их случае. Не сказать, что у них нет шанса, шанс всегда есть, но процент удачного конца слишком мал. И под удачным концом расценивается не будущее или завершение дела — расценивается жизнь. Никто не знает чем закончится их история. И это наталкивает не на самые хорошие мысли. Это слишком тяжело — жить, сведенным одной судьбой с близким человеком, при этом не зная настоящую сторону этой судьбы. Эл столько раз пытался уберечь, отгородить мальчика от этой части мира, от себя, но все было впустую из-за нежелания самого Лайта разрывать нить одной судьбы на двоих. С Ягами всегда было тяжело, просто до нервного срыва тяжело, а довести детектива крайне сложно, но подросток мог. Он словно дьявол с чистым сердцем, но опасно кровавой душой, от которого неизвестно что ждать, а от этого лишь сильнее привязываешься, хотя, казалось, бежать от таких надо. Но Эл не мог бросить подростка, не смог бы даже с пистолетом у виска, даже за угрозы запятнать репутацию лучшего детектива. Не смог бы и сейчас не сможет, даже если это сведет обоих в самую кровавую гущу ада. Привыкший не замечать эту часть работы, которую всегда делал Ватари, что сразу же уехал после разбора вещей Ягами обратно в больницы до следующего вечера, Эл не обращал свое внимание на огромный монитор справа от него, куда ранее подключил программу с камерами, продолжая заниматься расследованием. Помимо легкого гудения компьютерной системы и редкого, едва заметного для настоящего отвлечения от дел естественного шума здания, было слишком тихо для того, чтобы вздрогнуть из-за резкого звука тупого падения «чего-то» об пол. Эл остановил воспроизведение записи с камер видеонаблюдения одной из улиц, нахмурился и оглядел помещение. Приглушенный звук донесся с правой стороны, там, где находится кухня, что заставило чуточку напрячься, но осознание настоящего источника шума пришло тревожной волной со смесью страха уже после того, как детектив рванул к лифту. Хватило легкого поворота головы в сторону кухни, чтобы боковым зрением заметить темную пустую комнату подростка. Все можно легко списать на нездоровую скрытую гиперопеку и боязнь за чужую жизнь, но в моменты приближающейся опасности к жизни Ягами мозг Эл начинал работать с такой скоростью и выдавать верные ответы, используя мелкие детали, что детектив и сам не мог уследить за своими мыслями — лишь знал, что прав, что жизнь подростка вновь под угрозой и, если задержаться хотя бы на несколько чертовых секунд, произойдет что-то страшное. Забежав в лифт, вспомнилось как парень забегал в лифт другого штаба, поднимаясь на крышу, чтобы стащить с нее подростка, но почему-то сейчас было намного страшнее, чем тогда, когда Лайт сидел в секунде от смерти. Страшнее, потому что теперь этой секунды не было — лишь обратный отчет. Страшнее, потому что в прошлый раз подросток дал возможность принять свое решение, дал время. В груди колотилось сердце, Эл проклинал сейчас от чего-то слишком медленный лифт, но по лестнице было бы дольше, и это все равно не успокаивает, потому что даже будь Ягами на одном этаже с Эл, парень все равно задыхался бы от страха. Страха вновь потерять, потерять теперь точно и окончательно, навсегда. Костяшки побелели от сильно сжатия рук в кулаки, ногти впились в ладонь, но сейчас это даже не чувствуется — не тогда, когда вновь можешь потерять человека. "Это было слишком очевидно, — с каждым проеханным этажом ненависть к самому себе поднималась по венам все больше и больше, смешиваясь со страхом. — Должен, я должен был остаться там". Двери лифта едва успевают открыться, когда Эл протискивается в небольшое отверстие, не дожидаясь полного открытия, и бежит к закрытой двери без номера. Из-за света в коридоре увидеть что-то в темной комнате поначалу невозможно, поэтому парень тянется к выключателю. Рука слегка дрожит, нащупывая на стене выпуклость, а в голове эхом проносится: "Это ошибка, мне показалось, это ошибка". Не показалось. Глаза цвета зимнего неба раскрылись в ужасе. На полу лежали две пустых упаковки снотворного и успокоительного рядом с кроватью, некогда полная бутылка воды оказалась смятой на полу, лежащие таблетки на прикроватной тумбочке были разбросаны, несколько упало на пол. Проследив по неровной дорожке выпавших таблеток обезболивающего, взгляд остановился на расслабленной руке с пустой прозрачно-оранжевой упаковкой. Лайт лежал спиной к потолку, голова повернута в сторону входа, туда, где стоит в ступоре Лоулайт, все еще держащийся за выключатель, левая рука согнута в локте с баночкой в ладони, правая спрятана под кроватью из-за близкого падения к ней. В голове что-то щелкает, Эл просыпается от ступора и подрывается с места, падая на колени рядом с подростком. Осторожно перевернул Лайта на спину и начал шариться по карманам в поисках телефона. Грудь тяжело, слабо, но вздымалась, веки подрагивали, дыхание с задержками. Эл быстро набрал скорую помощь, объясняя ситуацию и диктуя адрес. После сброса звонка телефон отлетел в сторону, а сам детектив начал тормошить подростка, чуть приподняв за плечи: — Лайт! Открывай глаза, давай, Лайт! — Эл говорил громко, но держался спокойно, стараясь подавить панику внутри. Из-за относительно быстрого прибытия подросток не успел упасть в обморок окончательно, и это сыграло ключевую роль: Ягами болезненно тихо застонал, нахмурился и начал двигать головой в стороны. Померкшие ореховые глаза приоткрылись, различая яркий свет и мутное лицо напротив. — Давай, вот так, оставайся здесь. Эл облегченно выдохнул и начал осторожно перекладывать подростка набок, слушая тихие живые стоны и кряхтение. Руки все еще дрожали, но дышать стало легче после взгляда на чужую вздымающуюся грудь. Парню приходилось постоянно мягко встряхивать и звать подростка, чтобы тот вновь не отключился, попутно осматривая взглядом комнату на наличие воды. — Лайт-Лайт-Лайт, держи глаза открытыми, чтобы ты меня видел, ладно? Давай, смотри на меня, я хочу видеть твои глаза, — Эл взял лицо подростка в ладони, поглаживая щеки большими пальцами. — Тучка, нам нужно подняться и дойти до уборной, справишься? Ягами никак не отреагировал, лишь тяжело прерывисто выдохнул, с трудом продолжая смотреть сквозь стену. Голос детектива был слишком тихим в сравнении с шумом ватной головы, тяжелые веки то и дело норовили закрыться, но подросток продолжал держаться, от чего-то не переставая слушать едва различимый бархатный голос. А сам Эл дожидаться ответа и не собирался — просто понимал, что сейчас не спрашивать нужно, а действовать, если не хочешь получить остывающий труп до приезда скорой. Эл перекинул чужую руку через плечо, подхватил подростка и попытался поставить того на ноги, что оказалось намного сложнее, чем в прошлый раз. Не сказать, что Лайт тяжелый, но его небольшой вес ощущается в три раза тяжелее, когда он чисто физически не может устоять на ногах сам, по сути просто повисая на детективе. До этого прихваченная с собой двухлитровая бутылка воды утяжеляла и без того приличный вес на детективе, но Эл не сдавался, продолжая идти к ванной комнате, не переставая говорить с подростком: — Знаешь, согласно последним исследованиям, правая сторона мозга гораздо больше активна во время дремоты, чем ле… Нет, плохой факт, — Эл нахмурился, перехватывая подростка поудобнее и вспоминая новый факт, — люди, которые совершают ошибки, например, как ты, более симпатичны. Лайт усмехнулся в плечо детектива, прикрывая глаза. — Согласно эффекту Пратфолла*, воспринимаемая привлекательность человека увеличивается после того, как он совершает ошибку, — парень то и дело косит глаза вбок, проверяя наличие сознания у подростка, — так что за тобой еще толпы девчонок гоняться будут после твоих глупостей. — М-мне… не… мфф… — подросток борется с тошнотой и падением в обморок, пытаясь преобразовать кашу в голове в мысль, а затем пытается выговорить это, что получается с трудом, — …не нужны они. — Девушки не нужны? — Т-тебя с головой х… хватает… Эл удивленно поворачивается, видя лишь чужую макушку. Сейчас совершенно неподходящее время и положение, да и мало ли что там может нести человек в бреду отравления, но детектив все равно глупо незаметно улыбается, открывая дверь ванной комнаты. Когда парень усаживает подростка на колени рядом с унитазом, — на который тут же заваливается обессиленный Ягами, — улыбка ускользает, а лицо принимает серьезный вид. Эл заставляет выпить подростка почти половину бутылки воды, пока тот не начинает опустошать свой желудок, вновь наваливаясь на унитаз. В процессе Эл убирает чужие пряди за уши привычным жестом и гладит по спине, замечая сильное дрожание подростка, что вот-вот перейдет в судороги. Подождав, пока Лайт придет в себя, — насколько это возможно в его состоянии, — и дав ему возможность отдышаться, Эл вновь повторяет тот же процесс, пока двухлитровая бутылка воды не заканчивается полностью, а со стороны коридора не слышатся звуки лифта — охрана впустила прибывших медиков. — Сколько? — Эл не особо удивляется, увидев запыхавшегося доктора Риро, что убирал пятерней короткие волосы, стриженные под горшок, а другой держал укладку врача скорой помощи. — Упаковка прегабалина и диазепама, — Ремингтон кивает и проходит к Ягами, но Эл не встает, продолжая сидеть рядом с подростком, поглаживая спину через ткань толстовки. — Я промыл ему желудок двумя литрами воды. Этого, очевидно, недостаточно, но это все, что я успел сделать. — Вы замечательно справились, — парень кивнул своему помощнику, переводя взгляд на детектива и сдержано улыбаясь, — все могло обернуться намного хуже, если бы вы этого не сделали. Эл старался не смотреть в моменты, когда лицо подростка поворачивалось во время осмотра доктора Ремингтона, потому что вид бледного, отдающего синевой, лица стерпеть было невыносимо. Детектива мелко потряхивало, своими легкими поглаживаниями чужой спины он успокаивал не Лайта, а самого себя, просто позволяя себе чувствовать через ткань теплое тело, хотя руки и ноги того были холодными, Эл знал. Когда помощник принес пятилитровую бутылку с водой, детектива передернуло, хотя было очевидно, что именно это и собирались делать врачи, когда их вызывали. Ремингтон терпеливо промывал желудок подростка, примчавшийся в штаб Ватари нервно расхаживал по коридору, Эл вышел собрать вещи Ягами, прибрать комнату и выпросить успокоительного у медсестры, но вскоре вернулся, как раз к тому моменту, когда измученного подростка осведомляли о том, что тот вновь возвращается в родную больницу. — Что ж, детектив, — Риро смотрел вслед уезжающего на носилках подростка в сопровождении двух врачей, — и вы, и мы успели вовремя, так что катастрофы не произойдет, но здоровье, конечно, пошатнется. Эл слабо кивнул и направился в сторону лифта, надеясь успеть выйти из штаба до того момента, как машина скорой помощи уедет. Ватари попытался всучить тому пальто, на что детектив отмахнулся, нажимая на кнопку закрытия дверей. Все казалось слишком долгим, неестественно долгим, словно ночной кошмар, от которого никак избавиться не можешь, и это выбивало из калии так сильно, что голова кругом идти начинала. Эл сжимал и разжимал кулаки, наблюдая за идущими на спад цифрами этажей, и все никак понять не мог: когда жизнь изменилась настолько сильно, что детектив буквально оказался по ту сторону жизни? Или он был там всегда?