От смерти до любви шаг и сорок секунд.

— С каких пор самоубийство стало твоим хобби? — до этого тихая вип-палата наполняется резким стуком открытой двери о стену. Эл врывается в палату частного госпиталя в Манчестере спустя три дня с момента случившегося в штабе. Волосы растрепаны сильнее обычного, грудь тяжело вздымается и опускается, а ледяные глаза стреляют на худого, бледного, чрезмерно уставшего, но живого подростка. — С тех пор, как ты бросил меня в детстве? — Лайт отвечает вопросом на вопрос, а после поворачивает голову обратно, продолжая перелистывать страницы книги, лежа в кровати. — Лайт, ты самый ужасный ребенок, которого я знаю, — детектив сел рядом с кроватью в кресло и тяжело выдохнул, пряча облегчение с радостью от вида плюющегося ядом Ягами, что означало его улучшенное состояние. — Тебе легче? Лайт смотрит исподлобья на парня, что заставляет того внутренне сжаться, хотя с виду тот смотрит еще острее, нежели больной. Со стороны все выглядит как немая война, что вот-вот обретет кровавые нотки насилия, но этого не происходит — парни молча прожигают друг друга, казалось, ненавидящими взглядами, пока один глушит обиду и страх, а другой прячет беспокойство в них. — Легче ли мне после неудачной попытки самоубийства, потому что кто-то меня в очередной раз спас? — Ягами фыркает, отводя взгляд к приевшемуся виду в окне, что из раза в раз отличался лишь сменяющимися временами года. — Мне следовало ждать, пока таблетки подействуют, и ты начнешь мучительно умирать? — Эл вскидывает брови, голос понижается и упрекает, обжигаясь холодом на сердце. — Только не говори, что моя смерть не облегчила бы тебе жизнь и— Ягами прерывают сильным толчком. Книга выпадает из слегка трясущихся рук, когда подростка впечатывают в больничную койку. Все такие же, как и в детстве, ледяные тонкие пальцы впиваются в плечи, но не до боли, лишь так — словно предупреждение. Чужие спутанные черные локоны щекотят щеки и ключицы, на лице чувствуется теплое прерывистое дыхание, что смешивается с дыханием Лайта, у которого распахнутые от шока глаза бегают по лицу напротив с неимоверной скоростью. — Не смей говорить мне такое, когда ты единственный, кто мне дорог и чью смерть, — выдох, — я никогда не смогу пережить. Лайт пораженно выдыхает через рот, от чего глаза цвета зимнего уснувшего леса слегка покалывает от мятного воздуха. Эл поворачивает голову, все еще вися над подростком, и замечает на тумбочке раскрытую упаковку мятных леденцов. Сердце сжимается, когда детектив разглядывает знакомую прозрачную упаковку с небесно-голубым оформлением. Такие всегда валялись только у одного человека. Если вы уловили в тишине хруст упаковки на уроке — это леденцы Мэтта. Если в коридоре слышались приглушенные недовольные ворчания учителя из кабинета — это из-за леденцов Мэтта. Если вы видите парня, спокойно дающего своим друзьям небольшие голубые упаковки, что валялись десятками штук в рюкзаке и карманах, — это леденцы Мэтта. И если вы видели кривящегося подростка рядом с Мэттом — это Лайт, ненавидящий эти леденцы. И видеть эту упаковку на больничной прикроватной тумбочке Ягами слишком больно, потому что… Состояние Мэтта стабильно тяжелое и держится таковым уже несколько недель, что является не лучшим прогнозом, вернее совершенно ужасным. И детективу страшно, просто неимоверно страшно увидеть однажды лицо подростка, узнавшего о смерти единственного друга. — Еще секунда и я тебя столкну на пол, — Ягами угрожающе взглянул на детектива, что уже достаточно сильно давил на ослабевшее тело. — Серьезно, Эл. Парень, что упирался одним коленом в кровать, а другой ногой стоял на больничном кафеле, резко нагнулся к подростку, но хватку рук все же ослабил. Лица разделяли несколько сантиметров, но Лайт даже не пытался предпринять что-то, оттолкнуть, накричать. Лишь смотрел в пустые глаза напротив, в глаза, скрывающие всю боль и страх. Скрывающие их точно так же, как и сам Лайт. — Знаешь как умерла моя мать? — вопрос повис в воздухе лишь на мгновенье, но этого хватило, чтобы зрачки ореховых глаз расширились, а легкие прекратили циркулировать воздух. — В свои пять лет я два раза стаскивал ее с табуретки и снимал веревку с люстры, — Эл шипел не своим голосом, но страха не вызывал — лишь оцепенение, — а на свое шестое день рождения вместе с соседкой я тащил ее в туалет, потому что та наглоталась таблеток. И знаешь что произошло потом? — Я… — Она умерла в больнице через несколько часов, — Эл понизил голос до предела, прошипев сквозь зубы. Пальцы неосознанно сжали под собой чужую больничную кофту. — Единственный близкий человек умер в мой день рождения. Эл разжал пальцы, рывком встал с чужой постели и вылетел из комнаты, хлопнув дверью. Лайт впервые за все время выдохнул, резко почувствовав жжение в груди от нехватки кислорода. Руки, что сжимали простыню, дрожали, а глаза бегали по всей палате, словно пытаясь найти то, что ушло вместе с детективом. Что-то, что могло дать ответы, объяснить, но подросток так и остался один в палате вип-отдела с расплывающейся тревогой внутри груди. Чувство вины захлестнуло ослабшее тело, разрослось ветвями лозы, что впивались в органы, и обвилось вокруг глотки. Лайт приподнялся на руках и судорожно выдохнул, прижимаясь спиной к изголовью кровати и притягивая колени к быстро-быстро вздымающейся груди. Раскрытая книга так и осталась лежать на полу, но подросток, уставившийся впереди себя, даже не вспомнил о ней. В голове всплыл день, когда перед глазами впервые после раннего детства оказались те самые, словно кровью выведенные имена. Оранжевая папка, холодный голос детектива, побег на крышу и обрыв. Еще тогда Лайт принял решение покончить со всем этим. Тогда подросток думал, что хуже этого не может быть ничего. Вот он — конец, что должен был произойти еще в пять лет. Вот она — точка невозврата. И то, как спокойно Эл вошел на крышу вслед за ним, как перешагнул бортик и сел рядом, прекрасно понимая, что сорваться вниз с пятидесятого этажа можно в любую секунду. Лайт препирался и был готов оттолкнуться от каменного выступа, падая в самую гущу ада, пока детектив вел спокойную беседу, а внутри унимал приступы тревоги и зарождающуюся паническую атаку, что были вызваны воспоминаниями о матери. Матери, которую не смог спасти в третий раз, матери, после смерти которой винил себя. И Лайт не может представить себе человека сильнее детектива, когда тот смог вытащить с крыши подростка, а через год полез в еще заминированное здание, чтобы вытащить из-под обломков приюта. И Ягами панически боится узнать или вспомнить события недавней ночи, когда последним воспоминанием было падение, а затем попытка дотянуться до третьей баночки таблеток, после чего подросток упал на пол окончательно. Конечно, шестнадцатилетний мальчик с надломанной психикой, что узнал о смерти дома и новой семьи с друзьями, начнет винить во всем себя, считать, что все вновь кончено, теперь уже точно и навсегда, а затем попробует закончить то, что в пятнадцать закончить не сумел. И сейчас, оглядываясь назад, Ягами внезапно осознал одну единственную ошибку, за которую действительно стоит винить себя. То, что раньше всегда отрицалось и не считалось таковым. То, о чем даже не хотелось думать в ключе правды. Лайт никогда не оставался один. Лайт никогда не был ненужным. Лайт никогда не был по-настоящему одиноким человеком на физическом уровне. С самого начала рядом были друзья, Ватари, даже чертов цветок и грозная медсестра. Но самый главный человек, стоящий бок о бок с Ягами вне зависимости от его поведения и их взаимоотношений, человек, что был рядом даже в те моменты, когда казался самым главным предателем и мразью, человек, что никогда и не при каких обстоятельствах не оставит подростка, только что вылетел из его палаты, рассказав то, что никогда никому не рассказывал. И это добивает Ягами окончательно. Все старательно закрытые в себе чувства пробиваются вновь, заставляя чувствовать себя маленьким ребенком. Ребенком, что помнил некогда улыбающегося и тактильного детектива, что, быть может, делал это только ради подростка и терпел, но это ведь тоже что-то значит? Из этого нельзя вынести для себя никакую выгоду, значит, Эл делал это потому что…? «Любит? — Лайт, усмехнувшись, падает головой на колени и запутывает дрожащие пальцы в волосах. — Да кто ж тебя такого полюбит то». И действительно — кто, если рядом никого не осталось? Сколько раз он уже был в больнице? Третий? За год-то? Это даже смешно как-то: стоит тебе едва ли на своих двух выползти из больницы, как ты попадаешь на носилках туда вновь. И каждый раз рядом был Эл, Мэтт, ребята, Ватари. Лайт этого не знал — спасибо, что вообще узнал хотя бы сейчас, — и от этого так больно становится, что еще сильнее винить себя начинаешь. Винить, потому что не ценил тех, кто был рядом, кто просто смог сорваться и быть с бессознательным телом рядом, чувствуя запах медикаментов в воздухе, слушая раздражающие писки приборов и хрипы из грудной клетки больного, тратя при этом свое время. А что может сделать Ягами в ответ? «А может…?» Лайт подымает голову, смотря на дверь в палату. Ему нельзя, он знает, ему за это точно голову оторвут, и это, очевидно, он тоже знает, но кто вообще способен остановить Лайта Ягами? Тот самый «кто-то», способный это сделать, находится где-то внутри подростка, и прямо сейчас этот «кто-то» ликует, подбадривая и предавая сил, что слишком сильно ломает матрицу, потому что внезапно на плече вместо ангела появляется второй демон. Ягами поправляет волосы, пытаясь уложить их руками, но в итоге цокает и просто убирает за уши, расправляет больничную футболку и непринужденно выходит в коридор. Когда вокруг столько врачей, а он, очевидно, выглядит слишком плохо для той категории пациентов, что действительно могут выходить из палаты, делать вид, что тебя не тошнит от каждого шага, а голова не кружится так сильно, что вот-вот и упадешь, очень сложно. Настолько сложно, что к середине коридора приходится подойти к подоконнику и облокотиться на него, что выглядит немного подозрительно, но Лайт великолепно отыгрывает заинтересованность и удивление — такое, когда видишь что-то интересное и бежишь к окну, чтобы лучше разглядеть. Теракт произошел относительно давно, но ноги Ягами все еще безумно сильно болят и дрожат после каждых сильных нагрузок, а учитывая его последнюю причину пребывания в больнице, невылеченные до конца болячки из прошлого, конечно же, с удовольствием могут решить появиться вновь из-за слабости организма и неспособности иммунитета работать в привычном режиме. А добавленные ко всему этому тошнота, вялость и головокружение еще сильнее подкашивают подростка, медленно ползущего к холлу. Здесь людей больше, но от этого даже легче и лучше, потому что из-за дел и обязанностей никому нет дела до «гуляющих» пациентов, что позволяет спокойно подойти к стойке регистрации. Женщина средних лет не сразу обратила внимание на подростка, но после тихого кашля подняла голову, приветливо улыбаясь: — Здравствуй, чем могу помочь? — Можно ли узнать палату Мэтта из Вамми? — К сожалению, мы не можем разглашать подобного рода— — Эл разрешил мне, — Лайт уверенно врал, пока коленки дрожали от слабости и волнения, а пальцы сжимались и разжимались в кулаки. Женщина нахмурилась, но открыла базу данных, вбивая нужную личность. Когда Лайт прибыл сюда пару дней назад уже со знаниями, что великая скотина этого мира жив, Риро был вынужден рассказать все ему известное. То, что Ремингтон знал о живом детективе и о том, что тот навещал подростка, Ягами было известно, но то, что эта больница является собственностью Эл, достаточно удивило. Как выяснилось чуть позже, в больницу поступали и поступают либо дети приюта, либо важные личности вроде свидетелей дела, расследуемого Эл, либо сам детектив, что лежал тут не менее семи раз за всю свою жизнь. Изначально больница была построена Ватари, но по неизвестным, но, вероятно, логичным причинам перешла во владения Эл. И в момент, когда подросток называл фальшивое имя друга, Лайт молился всем богам на этом свете, чтобы с него не потребовали настоящего, что было ему, очевидно, неизвестно, но этого не произошло. — Мэтт в 312 палате на третьем этаже второго корпуса. Лайт поблагодарил женщину, пожелал хорошего дня и хотел было поковылять к лифту, когда позади него раздался удивленный голос, зовущий Ягами по имени. Повернувшись, подросток заметил своего лечащего врача с папкой в руке, что неотрывно смотрел на него. Лайт приветливо улыбнулся и молниеносно рванул в противоположную сторону к лифту. Ремингтон замешкался, неосознанно давая больше времени, что позволило подростку пролететь сквозь толпу и забежать в закрывающийся лифт. — Стой! Риро рванул к лестнице, на ходу кидая папку на стойку регистратуры, пугая ничего не понимающую женщину, когда Лайт выдохнул, облокачиваясь на стенку лифта. Сердце бешено колотилось, легкие жгло от нехватки воздуха, а в глазах слегка потемнело, что было логично, потому что именно из-за этого Ягами и положено лежать в кровати, а не бегать по всей больнице. Либо Ремингтон был не приспособлен к таким нагрузкам, а от того не успел добежать заранее, либо это чистая удача, но на третьем этаже было тихо. Лайт, все еще тяжело дыша и пошатываясь от головокружения, с опаской вышел в пустой тихий коридор и оглянулся по сторонам. Найдя палату с номером 312, подросток зашагал в противоположную от лифта сторону, когда кто-то резко схватил за шиворот. Запыхавшийся врач упирался одной рукой в согнутые колени, пытаясь отдышаться, а второй крепко держал Ягами, не давая сдвинуться до того момента, пока не сможет говорить. Лайт даже не пытался убежать, потому что правда это бессмысленно, когда стоишь напротив кабинета, в который очевидно собираешься зайти, а тебя так-то здесь вообще быть не должно. Через пару секунд, что длились около вечности по подсчетам Ягами, Риро открыл было рот, и подросток приготовился к выговору, когда тихий коридор эхом донес до парней чужой голос: — Отпусти его. Оба резко обернулись, смотря с раскрытыми от удивления глазами, но с разными причинами на это. Риро просто не ожидал увидеть здесь Эл, а Лайт, во-первых, все еще не мог смириться с тем, что теперь может в любой момент увидеть детектива и это не будет его больное воображение, что показывает призрака, а во-вторых, просто не думал, что после их не самого хорошего разговора сегодня утром еще встретит его в ближайшее время. Больше того — последние года уже стало привычным думать, что любой разговор с Эл может стать последним. — Но, Детектив— — Ремингтон, пусть идет, — Эл понизил голос и сложил руки в карманы, смотря как никогда серьезно, что позволяло вырисовывать картину максимально недружелюбного человека, а когда еще и обратились конкретно к нему, хотя врач даже не знал, что детектив запомнил его, Риро вздрогнул и быстро ретировался, ускользая обратно на лестничную клетку. — Я думал, ты будешь самым первым в ряду тех, кто следит за моим здоровьем, — Лайт усмехнулся, пытаясь унять неизвестно от чего появившиеся страх и дрожь в голосе. — Так и есть, — Эл разворачивается спиной к подростку и, скрывшись за углом, чуть громче добавляет, — но Мэтт будет исключением. Лайт замирает, продолжая смотреть перед собой туда, где только что стоял детектив, и переваривает сказанное. То есть он изначально догадался о том, что Ягами сбежит и во что бы то ни стало проберется в палату к другу, пришел, прогнал лечащего врача подростка и просто… вот так позволяет проведать его, зная, что Лайту нельзя находиться в одиночку вне палаты? После всех слов, сказанных Ягами в адрес детектива, после всех оскорблений и ненавидящих взглядов, Эл продолжает заботиться о подростке, в прямом смысле спасает от смерти, а после разрешает вот так просто взять и пойти к другу, находящимся в коме? Сердце делает кувырок в груди и трещит по швам, но Лайт старается не думать об истинной причине. Старается забыть все только что произошедшее, закрыться в себе и просто не вспоминать об этом человеке как можно дольше, потому что прекрасно знает последствия, если начнет думать об Эл. И пока что помогает это делать мысль о кое-каком более важном деле, находящимся за дверью 312. Подросток глубоко дышит — даже слишком глубоко, от чего начинает кружиться голова, — когда входит в полутемную палату с завешанными шторами. Знакомый писк создает дежавю, словно Лайт прилетел с того света поглядеть на себя в коме, но это чувство быстро прошло, когда ореховый взор наткнулся на бледное исхудавшее лицо под прозрачной маской на нем. Свет от мониторов приборов падал на искалеченные руки, одна из которых была сломана и загипсована, на мертвенно-бледную кожу, на которой еще четче можно было заметить оставшиеся пометки боли того приютского утра, на часть одеяла, закрывающую едва ли вздымающуюся грудь. Конечно, Ягами доводилось уже два раза видеть людей в коме после терактов, а точнее видеть Эл, но сейчас это было не то же самое. Тогда, по видеосвязи и во Франции, сквозь забытую временем призму все казалось менее трагичным, чем сейчас. Потому что тогда маленький Лайт был хоть и напуган, но уверен в том, что детектив выкарабкается, а сейчас… Сейчас Мэтт похож на того человека, о котором врачи спорят, отключать ли его от аппаратов жизнеобеспечения или нет. — Я надеюсь, ты не против моего визита, — голос осип и дрожал так, словно Ягами прорыдал навзрыд несколько часов. Осторожно сев на край кресла так, словно от этого действия потревожит бессознательного человека, Лайт шмыгнул носом и уставился на электрокардиограмму на одном из мониторов, показывающую слабый ритм сердца. Руки упирались в оставшееся до подлокотников место, а сам Ягами сидел напряженным, как натянутая нить, готовый, честно говоря, в любой момент сбежать отсюда. И нет, ему не плохо здесь, ему стыдно. Просто чертовски стыдно за то, что это может быть последний разговор с другом после их ссоры, но при этом не факт, что его вообще услышат. Потому что Ягами, находясь в коме, ничего не слышал. Обрывки фраз, может, и да, запахи — определенно да, но разговоры? — Не думал, что это будет так сложно, — Лайт горько усмехнулся, отрывая наконец взгляд от монитора, и опустил голову вниз, таращась на больничный пол. — Знаешь, без тебя я совсем не выношу жить после… этого. Крики, прерванные взрывом, пронеслись эхом в голове так быстро, но так реально, что подросток сжался, опустив голову еще ниже. Лайта словно разрывало изнутри от переизбытка разных, противоречивых чувств: с одной стороны он был рад видеть Мэтта живым, с другой понимал о низком проценте выхода из комы в его случае, при этом голова гудела от ненависти к себе, а сердце разрывало от чувства вины, и даже понять не получается, за что конкретно вину чувствуешь, но она есть, и она сдавливает горло так сильно, что еще чуть-чуть, и Ягами начнет задыхаться. — Если ты меня слышишь, — Лайт смаргивает слезы, поднимая взгляд на бессознательного Мэтта, — Если ты меня слышишь… прости меня. Мне очень жаль, что всю нашу дружбу ты терпел мое вранье, эгоизм и… Я правда очень дорожу тобой, поэтому просыпайся, хорошо? Проснись прежде, чем меня успеют прикончить собственные руки, ладно? — Лайт горько усмехается, шмыгая носом, и быстро встает, направляясь к выходу. Остановившись у самой двери, подросток обернулся, переходя на шепот, — ты должен жить, Мэтт. Не выдерживая еще хоть одной секунды пребывания в этой палате, подросток быстро выходит и почти несется к лифту. Он не плачет, нет, лишь задыхается, что, кажется, ведет его прямиком к панической атаке, но ему все равно. Хочется просто сбежать отсюда куда угодно, просто уйти от едва ли живого друга под горой капельниц, трубок и приборов, что еще хоть как-то держали его в этом мире. Ягами не видит ничего вокруг, не слышит своего имени из чужих уст, не чувствует шаги позади себя. И только когда кисть перехватывают чужие холодные пальцы, Лайт приходит в себя и останавливается. Эл разрывается между тем, чтобы обнять, чего очень бы хотелось обоим, и тем, чтобы послушаться подростка и больше никогда не прикасаться, хотя он столько раз нарушал это правило — даже сейчас, держа того за руку, — что уже не знаешь, что можно, а что нельзя. Пересиливая себя, парень больше не трогает подростка и просто ведет его к стульям, усаживая на один из них. Эл опускается на колени перед ним, не выпуская руку из своей, и видит затуманенный страхом взгляд, смотрящий сквозь его грудь. Лайт быстро дышит, начиная задыхаться от этого еще больше, и сжимает чужую руку почти до хруста той, но детектив не чувствует боли, нет. Лишь страх за подростка, переживающего слишком много эмоционально тяжелых событий за последний месяц. — Лайт, посмотри на меня, — Эл колеблется, осторожно подымая вторую руку, и прижимает ладонь к щеке Ягами, слегка поглаживая большим пальцем. — Ты в безопасности, слышишь? — Н-но Мэтт, он… — Очнется с вероятностью в 87%, — Эл заканчивает за подростка, утвердительно кивая, тем самым ловя уже более прояснившийся взгляд Ягами. — У него нет причин не проснуться, Лайт. — Ты не можешь знать наверняка. — Ты можешь не верить мне, — Эл убирает руки и встает, — но ты не можешь не верить в мой великий ум. А теперь пойдем, тебе нужен покой. Лайт сидит так какое-то время, уже относительно прейдя в себя, и даже начинает верить в слова детектива, но что-то тревожное все еще скребется когтями в груди, что-то не дает покоя и пугает так незаметно, что это почти не чувствуется, но Лайт знает — что-то не так. Это чувство с ним живет на протяжении всей жизни, но каждый раз, когда оно обостряется, Ягами чувствует себя так, словно вот-вот наступит день апокалипсиса, точка невозврата и тот самый конец света, что обещают каждый чертов год. Подросток не шевелится, смотря в одну точку на бледно-голубой стене напротив, до того момента, пока лифт не открывается и в него не заходит детектив. Лайт сделал это специально, чтобы не стоять бок о бок с Эл лишние десять секунд ожидания лифта, потому что в этот момент это, кажется, самое морально-разрушающее действие, что можно придумать еще за этот день. И это странно, потому что только что он дал этому человеку успокоить его, дотронуться и остаться рядом дольше, чем на десять минут, и это имеет слишком сильный противовес его поведению сейчас, но когда Ягами вообще совершал логичные поступки, верно? Со смешком Лайт подметил, что даже больница под контролем Ватари и Эл была построена как лабиринт, потому что кто вообще додумается сделать такие извилистые переходы по корпусам, чтобы просто дойти до палаты? Имея комнату на третьем этаже, на котором сейчас и находился, Ягами ехал в полной тишине с детективом в лифте до четвертого, чтобы там перейти на другую лестницу и спуститься обратно на третий, но уже в другом корпусе. И это выматывало, определенно выматывало и неимоверно бесило, но почему-то именно это одновременно и успокаивало, давая больше времени собраться с мыслями. Когда парни добрались до палаты, — что было очень сложно, потому что кое-кто пиздецки слаб, а помогать не дает, едва шагая сам, — Лайт прикусил губу, держась за дверную ручку, когда услышал отдаляющиеся шаги детектива. Мозг не мог сформулировать конкретный ответ, хорошая данная затея или до смешного глупая, но это мало интересовало подростка, что крикнул чуть громче нужного в пустом коридоре: — Спасибо, — Лайт зажмурился и обернулся, смотря на слегка удивленного детектива. — Спасибо, что рассказал мне о ней. И… — дверная ручка впилась в ладонь от сильного сжатия, едва не вызывая хруст пальцев, когда подросток посмотрел прямо в серые глаза, в которые так боялся смотреть все это время, и проговорил так тихо, что, быть может, Эл его и не услышал вовсе, — мне искренне жаль. Ты знаешь это. Эл стоял в середине коридора, морально-истощенным взглядом смотря в ореховые глаза, на такие непривычные для подростка растрепанные волосы, на помятую больничную кофту, на бледную кожу и на настоящее сожаление, что билось в Ягами, казалось, сильнее сердца. Голос не был хриплым, надрывным, чувственным или безэмоциональным, нет. Он был таким же тихим и благодарным, что и голос подростка пару минут назад. — Знаю, — Эл еле заметно кивнул и потупил взгляд в пол, стоя так несколько минут, пока не принял прежний нечитаемый вид и не развернулся, уходя в сторону лифта. — Отдыхай побольше, Тучка Йору.

***

Ноги ломило от усталости, а сонный мозг перестал работать, кажется, еще час назад, когда Ягами дочитал найденную на полу книгу. Через пятнадцать минут наступает отбой, врачи делают последние обходы, а пациенты ложатся спать. И Лайт безумно хотел это сделать, но терпел из последних сил из-за желания объясниться перед Ремингтоном. Это странно, очень странно для подростка, но в груди билась слабая тревога, не позволяющая уснуть. И по началу Лайт объяснял эту тревогу виной перед лечащим врачом, но в момент, когда в палату зашел не он, — кажется, настоящая причина тревоги начала вырисовываться в голове. — Вы Ягами? В палату зашел крупного телосложения темнокожий мужчина, выглядящий слишком странным для врача, но более чем нормальным для человека, вызывающего опасность. На вид ему едва доходило до тридцати, белый халат скрывал под собой накаченное тело, а по-врачебному хронически усталые темные, словно это черные дыры в космосе, глаза вопросительно смотрели на Ягами, что с минуту смотрел на неизвестного, после чего слабо кивнул, приподымаясь в кровати. — Прошу прощения, а где доктор Ремингтон? — учащенное дыхание шумом перемешивалось с нарастающим стуком сердца, и оставалось лишь гадать — слышно это или нет. — Вы пришли вместо него? Лайт внимательно следил за прошедшим внутрь врачом, зашедшим вместе с небольшой тележкой. На ней лежали небольшие ампулы, запакованные шприцы и спиртовые салфетки, рядом несколько пар перчаток и разные баночки с лекарствами. Неизвестный неспешно надел перчатки, проигнорировав вопрос подростка, сломал ампулу и открыл упаковку со шприцем, медленно набирая в него прозрачную жидкость, словно специально тянул время, издеваясь над Ягами. Тишина комнаты разразилась стуком ногтей по пластиковому корпусу шприца. В воздухе почувствовался едкий запах, но до самого подростка доходил слабо, от чего разобрать, что это, было сложно. Мужчина закрыл иголку колпачком, положил обратно на тележку, после чего поднял голову на Ягами, улыбаясь. — Я — Джеффри Оак, а ты, — мужчина слегка наклонился и достал с нижней полки тележки пистолет, направляя его на подростка, — пойдешь со мной. Сейчас. Ягами замер, внешне оставаясь спокойным, но внутри едва ли справлялся с накатившей тревогой. А она все это время лозой пронзала каждый орган, поднимаясь все выше и выше, но он так старательно отрицал ее, что теперь оказался под дулом пистолета в частной больнице детектива, где охрана, казалось, должна была стоять на каждом шагу. И она действительно стояла на каждом шагу, но профессиональным наемным убийцам со стажем в десять лет вряд ли составит труда пробраться сюда. — Надевай, — Оак схватил с нижней полки стопку одежды и кинул на кровать Ягами, не снимая того с прицела. — У тебя две минуты. — Ты все равно меня не убьешь, — Лайт смотрит пронзительно, с ядом в глазах, но это никак не пугает мужчину. — Верно, не убью, — ухмылка такая мерзкая, что хочется выхватить пистолет и пристрелить его только из-за нее, — а вот дружка твоего — запросто. Как там его, эм, кажется Мэтт? Лайт в миг переменился в лице, искажая его страхом, что сразу же — едва ли секунда прошла — страх сменился на искреннюю ненависть и злобу. Подросток быстро оделся в черные спортивные штаны, серую футболку с черной толстовкой и кеды, не переставая испепелять мужчину взглядом. Поравнявшись с ним, Ягами запустил руки в карманы толстовки и подошел впритык так, что дуло пистолета упиралось ему в едва зажившие ребра. Подросток поднял глаза, смотря исподлобья: — Пальцем его тронешь — я тебе такой ад устрою, что ты будешь молить о быстрой смерти. Развернувшись и не побоявшись толкнуть своего похитителя в плечо, Ягами направился к выходу, слыша за собой довольный смешок. Пистолет больше не целился в подростка, но чувство опасности — и даже не за себя — никуда не ушло, а лишь усилилось, стоило выйти в безлюдный коридор. Оак тихо, словно и нет там позади никого, шел за спиной Ягами, контролируя каждый его шаг, а сам Лайт не спеша шел к пожарной лестнице, уже догадавшись о плане побега. Добравшись до другого конца коридора и открыв дверь пожарной лестницы, что подсвечивалась зеленой табличкой, оба погрузились в полутьму, слушая эхо собственных шагов после каждой ступени. Если сонливость и усталость к этому моменту как рукой сняло, если не считать легкой боли в конечностях от каждого телодвижения, то бешено стучащее сердце и тахикардию унять так и не получилось. Отсчитывая в голове каждую минуту, Лайт старался сконцентрироваться на мыслях и дальнейших действиях, не желая оставлять место в голове страху, что так и норовил пробраться туда. К своему несчастью Лайт осознал, что в больнице, полной приютских детей, сотрудников, а главное — Мэтта и Ниа, сделать что-либо по отношению к мужчине, что явно преуспевал в росте и телосложении, имея при себе пистолет, не то, чтобы не получится, это просто опасно. И самое ужасное, что опасно это для всех людей вокруг, кроме подростка. Очевидно, последнее, чем мог бы заниматься Лайт, это навыками борьбы, если не считать их драки с Мелло и детективом, а ни на одном из пройденных этажей не было ничего, что могло бы помочь вырубить мужчину, из-за чего единственный остающийся у подростка вариант, который радовал меньше всего, — подчинение. Когда внутренние часы насчитали девять минут семнадцать секунд, Ягами с мужчиной оказались на закрытой части парковки для персонала, где в самом конце стоял заведенный черный джип с затонированными стеклами и включенными фарами, отдающими светло-желтый свет на ночную зимнюю стоянку. Подростка начало потряхивать от холода, но вскоре это чувство пропало. Пропало вообще все: мир в миг стал темным, земля ушла из-под ног, а голова на секунду почувствовала удар чего-то тяжелого, прежде чем отключиться и погрузиться в небытие.