Мы все когда-нибудь погаснем, как и свет

— У тебя теплые руки. — Потому что я хочу, чтобы и тебе было тепло.

      Во сне он выглядел совершенно нелепо: опять гнездо на голове, тихое посапывание, подёргивания пальцами — все это выглядело так смешно и неожиданно мило. Потом светлые брови сменяли положение, то сходясь домиком, то хмурясь. Он выглядел таким наивным и смешным, что Ганнибал попросту не смог не улыбнуться.       Впервые возникло желание оставить все как есть. Забыть и оставить позади, более не вспоминая. Хотелось самому лечь и спать так же безмятежно, как он делал это всю ночь. Спокойно спать, не видя снов, не возвращаясь в порочной круг бессилия с одним концом… Просто отдыхать.       Хлопнув по подушке, Ганнибал словил себя на том, что уголки губ, растянутые в улыбке никак не желали возвращаться назад. Наверное, на него просто действовала какая-то энергия этого маленького сопящего хомяка, который отдыхал от всей души. Одна нога наглейшим образом лежала на нем, и Ганнибал уже чувствовал медленно распространяющееся онемение, другая же была спрятана под одеялом. Одна рука под щекой, вторая под подушкой. Лукас теперь напоминал маленького барашка. Взъерошенные волосы, слишком короткие после недавней стрижки, беспорядочно вились во все стороны.       Резко пришло осознание, что до этого подобные чувства настигали его только с этим маленьким светлячком, беззаботно живущем в своем темпе и не акцентирующего внимание на возможных переменах ближайшего будущего, словно это его вовсе не касается. Лукас Нельсон точно был в курсе, но отчего-то ничего не предпринимал, не делал ничего такого, что бы сделал на его месте иной сирота. Словно его устраивает расклад быть отосланным из-за ненужности. Отдалится от него. Слегка нахмурившись, Ганнибал какое-то время скользил взглядом по чужим чертам, выискивая что-то. Поколебавшись, он невесомо тронул щеку спящего, и Лука начал неразборчиво бормотать во сне:       — Брокколи… Сыр… Курочка фри…       Расслышав его бурчание, Ганнибал издал тихий смешок. Видно, его сон был настолько невероятно вкусным, что он непременно решил поделиться им с ним в реальности, назвав какую-то нелепую подборку продуктов. Затем повернувшись на бок, Лукас тяжело вздохнул и опять произнес слова практически одними губами:       — Иди… Иди… Брокколи… Макароны… Шпинат…       Здесь, Ганнибал, не сдержавшись, откинул голову на подушку и рассмеялся в голос. Услышав хохот, Лукас сразу повел бровью и приоткрыл глаза, потихоньку осознавая, что происходит. Проведя языком по потрескавшимся губам и приподняв голову, Лука обернулся на нарушителя. Не понимая, что с ним вдруг стало не так, но в порыве, Ганнибал решил притвориться, что спит: закрыл глаза и практически перестал дышать. Чувствуя себя полнейшим дураком, он при этом боролся с сильным желанием подшутить над младшим. Теперь он не мог видеть, что тот делает, отчего было немного беспокойно, но ужасно интересно в ожидании действий.       Через какое-то время, Ганнибал почувствовал какой-то шелест у уха. Что-то дотронулось до волос, затем в грудь упёрлась чужая макушка. Когда младший замер, Ганнибал аккуратно приоткрыл глаза и обнаружил, что в его объятиях лежал уютно умостившийся Лукас. Видимо тот не просыпался до конца и решил спать так, как удобно. Слегка приподняв брови, Ганнибал осознал с кем же в последнее время так упорно прослеживается линия поведения подростка. Стараясь не потревожить, Лектер аккуратно вытянул из-под одеяла руку, разминая ее. Смерив беспомощным взглядом пригревшегося на груди мальчика, он вынес вердикт одобрительно кивая своим мыслям — кто, как не флегматичный кот. Хотя… Скептически оглядев прижавшегося Лукаса, от хрупких запястий к пушистыми ресницам, Ганнибал поправил свою оценку — котенок.       Как давно появилось это странное чувство, как будто его взгляд был к нему привязан? Он напоминал маленькую грелку, которой абсолютно все равно, кто ты и что сейчас у тебя на душе. Она просто греет тебя, и ты счастлив… Как сумасшедший. Какой ужас.       Дверь в коридоре заскрипела. Ганнибал попытался присесть, думая о том, кто бы это мог быть в такую рань. Лёгкими шажками кто-то прошел сначала к соседней комнате — Лукаса, а затем к его. Не успел он выбраться из кровати, как на него уже смотрели чернильные глаза, частично скрытые упавшими волосами. Чио непроизвольно дернулась, слегка распахнув глаза, затем облегчённо вздохнула и прошептала:       — Сначала я подумала, что ты его душишь…— медленно подойдя, она положила на прикроватный столик записку от леди Мурасаки.       — Не подумай, это все его спящие привычки. Вчера мы все устали, — присев, Ганнибал тихонько опустил Лукаса на кровать и усмехнулся. — Он бормочет во сне. Говорит про какую-то еду. Наверное, голоден? Или заранее оповещает меня о желаемом меню?       — Просто снится что-нибудь вкусное. Вскоре на рынке должны появится персики, вот тогда пройдемся с ним и купим, — Чио спокойно улыбнулась и присела рядом на краешек кровати, поглядывая как-то искоса. Когда Ганнибал поднял в непонимании брови, она немного посмеялась. — Чтоб ты знал — внешним видом от Лукаса далеко ты не убежал. Растрёпанный, будто всю ночь бегал и хлопотал… Я тебя вижу таким впервые, это очень смешно. Я бы сказала мило, тебе идет.       Не став ничего отвечать, Ганнибал перевел взгляд на ворочающегося Лукаса. По правде, его еще немного клонило в сон, и он бы с удовольствием прилег рядом продолжив спать, но дела сами себя не выполнят, да и младший уже просыпался.       — Опять ведь промышляли контрабандой? Сначала одеяла, пледы, а теперь и подушки, — легонько щелкнув по носу потягивающегося Лукаса, на выдохе произнесла Чио, моментально переключившаяся на новую цель. Скрестив руки на груди, девушка нависла над потерянно моргающим младшим. — Признавайся, это твой коварный план по увеличению для меня работы?       — Ну, вместе же теплее, — вяло защищаясь, Лукас вцепился в одеяло не желая расставаться с оным.— У нас с Ганнибалом взаимовыгодные отношения. Он грелка, я мягкая игрушка — все честно.       — Грелка? Весной? — скептически приподняв бровь, она картинно обвела взглядом залитую светом комнату. — Зима уже давно прошла. Или ты до лета собираешься здесь обитать?       — А что не так? Ты тающий снег на дворе видела? Я видел. И вообще, с кем хочу с тем и сплю, — искренне возмутившись, Лукас словив взгляд Ганнибала, неуверенно затих.— Я неправильно расставил роли?       — Я подозреваю, что наш милый друг в душе кот, — не поленился вставить свои пять копеек и Ганнибал. Усмехнувшись на бормотание Лукаса о грелке для души, он лукаво добавил.— Тебе ли не знать сколь своевольны эти создания.       — Кот? Ну, хорошо. Чио я уже окрестил вчера диким аистом, а ты у нас кто в душе? Бабочка? — ехидно протянув, Лукас с любопытством ожидал ответа. Кем же видит себя Ганнибал?       — Сочту за комплимент, — подняв на него глаза, Лектер привстал следом за Чио. Поправив манжеты рубашки, Ганнибал постарался пригладить волосы.— В конце концов они единственные, кто становятся прекрасными, даже если только на один день. Лучше быть собой на мгновение, чем не быть никогда.

***

      — Сто двадцать два! — бамбуковый меч со свистом рассекает воздух, очередной порыв ветра поднимает рисовую бумагу на окнах. Летний дневной зной начал постепенно остывать и белый свет выжженного неба незаметно превратился в зеленоватые сумерки.       Замах — удар!       — Сто двадцать три! — руки уже предательски дрожат. Основной деятельностью занимающихся кэндо является практика ката: многократное повторение приёмов, пока они не становятся привычными, рефлексами.       — Если мы сейчас же не прекратим, лягу прямо на татами и тебе придется нести меня до комнаты, — проникновенно прошептал Лукас другу со вздохом блокируя удар. — Как насчет проявить инициативу к спаррингу с дядей?       — Я учту, — делая резкий выпад «кайсяку» в сторону младшего, Ганнибал приглушил тень улыбки. Сфокусировав все внимание на движениях, миролюбиво добавил. — У тебя в роду случаем не было китайцев?       Замах — удар!       — Нет, к чему это…— крепче обхватив рукоять, Лука поспешил поднять тренировочный меч на уровень плеча и плавно отвёл в сторону стремящийся к незащищенной шее синай. Затем недоумение в глазах исчезло со вспышкой озарения. — Давай без оскорблений! Я не собираюсь это так просто спускать!       — Неужто, тогда я жду, — не ослабляя концентрации Ганнибал довольно усмехнулся, с нежностью прослеживая, как распахнувшиеся глаза яростно вспыхнули и небесная лазурь превратилась в темное индиго предгрозовой бури. Провокация сработала и давно заскучавший от монотонных повторений Лукас уже не отбивался заученными движениями, а перешел в активное наступление. Нанося удары один за другим — сверху, слева, справа. В тишине зала стоял дробный стук бамбуковых мечей. Спокойно парируя град ударов и отслеживая ритм, Ганнибал сдерживал этот натиск кружа вместе с Лукасов в замкнутом пространстве.       Замах — удар!       — Сто двадцать пять!       Уже порядком уставший от широких махов, но подпитываемый волнующуюся кровь азартом боя, Лукас решился на безобидную хитрость. Память о том, что кто-то здесь прежде задействовал прием против правил, была еще свежа. А он еще слишком молод, чтобы ему сносили голову, хотя для реализации этого, тут скорее целесообразнее было бы использовать реальный самурайский меч или на худой конец тяжелый бокэн.       Крутанувшись на месте, Лука изобразил, что наносит удар слева, но сделал лишь два легкие взмаха. Наконец, отзеркалив рубящий удар партнера, сделал выпад, метя в область груди. Замах — удар! Обманка не удалась. Ганнибал молниеносно среагировал, без труда отбивая его выпад, ударив мечом по мечу. И сходу, не прерывая движения, юноша немыслимым образом крутанул синай, кончиком бамбукового меча легонько стукнув Лукаса по запястью правой руки. Мгновение — и синай выпадает из ослабевших рук, с глухим стуком приземлившись на землю. Поединок завершился.       — Сто двадцать семь! Хорошо, на сегодня достаточно! — прозвучавший хлопок со стороны мистера Роберта был словно музыка с небес, к слову, недолго игравшая. — Вставайте в стойку и в следующий раз никаких разговоров, вы должны быть полностью собраны и сконцентрированы, — притворно пригрозив подросткам пальцем граф, но в глазах плясали смешинки и морщинки вокруг глаз выдавали того с головой.       Отточенным жестом переложив синай из левой руки в правую они поклонились друг другу в знак уважения. Мистер Роберт всегда тщательно соблюдал ритуалы, даже наедине с собой. Того же требовал от других.       — Хорошо поработали, — одобрительно кивнув мальчикам, граф легонько похлопал тех по плечам. Выглянув в окно, он махнул рукой.— Идите отдыхайте, погода сегодня на редкость чудесная.       — Спасибо! — попрощавшись, Лукас взял ладонь Ганнибала и, выходя из додзе, обратился к нему:       — Давай переоденемся и встретимся через пятнадцать минут на поляне?       — Хорошо, — кивнув, Ганнибал рассеяно проводил его взглядом. Задумчиво посмотрев на посветлевший и теперь едва заметный шрам на ладони, он отложив синай направился в свою комнату.       После недели беспрерывных летних ливней на дворе действительно стояла чудесная погода. Воздух был неподвижным и теплым, поверхность реки — совершенно гладкой. У берегов носились по воде жуки-водомеры, над камышами вились стрекозы.       Дожидаясь Лукаса, Ганнибал сидел на пне посреди полюбившейся ему поляны недалеко от реки. Перебирая струны японской лютни, он наблюдал за пауком, плетущим паутину. Паук был великолепен — желто-черный прядильщик, занятый своим важным делом. Маленький паучок работал так активно, что паутина содрогалась. Казалось, что паука возбуждают звуки лютни: когда Ганнибал пощипывал струны, тот бегал из стороны в сторону по паутине, проверяя, не попалась ли в сеть добыча.       — Ты опять взял неверную ноту. Смотри нужно начинать отсюда и…—позволяя тонким рукам направлять его, Ганнибал скользил пальцами по струнам. — Не дурачься!       Возмущенно нахмурившись от подобного пренебрежения к игре, Лукас плюхнулся на поваленное дерево. Впрочем, на занятиях леди Мурасаки Ганнибалу не составляло труда правильно сыграть японскую мелодию, только, вот как сейчас, он иногда делал те же ошибки. Подперев ладонями лицо, Лукас улыбнулся, наблюдая как друг наигрывал мелодию, то приближая лютню к паутине, то отдаляя. Какой-то медленно летевший жук наткнулся на сеть, и паук поспешил к нему — опутать покрепче.       — Знаешь, а я не ожидал, что ты настолько темпераментный. Хотя нет. Все сходится. Ты всегда был таким, — и увидев след изумления проскользнувшего на лице Ганнибала, довольно продолжил: — Чио проболталась мне о том, как ты отстаивал честь леди Мурасаки на рынке. Что такого сделал тот мясник, что ты избил его… мясными продуктами?       — Зверь.— осознав, о чем идет речь, Ганнибал возобновил мелодию. Он сказал это очень спокойно, и слово прозвучало скорее как таксономия, а не как оскорбление.

***

      Разгар французского лета, цветочная пыльца дымкой покрыла поверхность реки, в камышах которой плескались утки. Граф сокрушается над потерей светлячков и размышляет вслух, приобщая идущих рядом подростков вносить предположения о возможной причине провала перевозки этих хрупких созданий. Лукас то и дело отвлекается, разглядывая старые мольберты дяди, спрятанные в расположенной на крыше галерее. Цветочная пыльца собралась в небольшие горки в ложбинках окна, позолотив его. Внизу, между деревьями, журчала река Эсон.       — Ах да, что же это я! Пойдем-ка. Вот здесь моя мастерская, — заметив рассеянность Лукаса, скользящего взглядом по старым картинам, Роберт, приобняв подростков, за плечи повел их в другое помещение.— Главное сохраните этот провал в секрете от Савы.       Это была большая беленая комната на верхнем этаже замка. Полотна, над которыми художник работал, стояли на мольбертах, другие — их было гораздо больше — были прислонены к стенам. На низкой платформе расположилась кушетка-шезлонг, рядом с платформой на стоячей вешалке висело кимоно. Перед платформой, на мольберте, стояла укрытая тканью картина.       Затем, они прошли в смежную комнату, где находился большой мольберт с пачкой чистой газетной бумаги. На нем лежал угольный карандаш и несколько тюбиков с красками. Слева от окна Лукас подметил стоящий в тени новенький глянцевый рояль.       — Наконец-то ее отремонтировали. Это теперь ваша собственная мастерская, — обведя руками помещение граф сделал шаг в сторону, позволяя рассмотреть ее. — Как по мне искусство прекрасно подходит для высвобождения чувств. Когда почувствуешь, что вот-вот взорвешься, — рисуй! Пиши красками! Широкие движения руки, много краски, много цвета. Не пытайся ставить себе цель, не добивайся утонченности, когда рисуешь. Хватит и той утонченности, что дает вам Сава. — Вдохновленно заключив, Роберт выглянул в окно, за деревья — на реку. — Увидимся за ленчем. Попросите мадам Бриджит найти вам шляпы, солнце обещает припекать. Попозже днем, когда закончите уроки, пойдём кататься на лодках.       Попрощавшись, граф оставил их наедине с собой.       — Дядя такой заботливый, — невесомо проведя подушечками пальцев по чёрной лаковой крышке рояля, Лукас аккуратно открыл его. Заскользил по клавишам и принялся исполнять свои любимые произведения.— Жаль, что навалившаяся работа отбирает у него столько времени.       — И оттого время становится все более ценно, — отойдя от предоставленного ему мольберта, Ганнибал под легкую мелодию принялся оглядывать мастерскую, разглядывая те картины графа, над которыми он еще работал. Его состояние ухудшалось, и с каждым днем он все реже выходил наружу, посвящая всего себя искусству. Остановившись перед занавешенной картиной, подросток положил ладонь на кушетку, касаясь висевшего на вешалке кимоно и поднял ткань. Широко раскрытые глаза мальчика вобрали в себя портрет. В зрачках Ганнибала кружились искорки света — во тьме его ночи зажглись светлячки.