Шаг навстречу любви

Говорят, если постоянно видишь во сне одного и того же человека, это значит, что он о тебе думает. Или ты о нём, что более логично. Ёжик проснулся посреди ночи, разгорячённый и тяжело дышавший. И дело было не столько в летней духоте, сколько в очередном сне, до того реалистичном, что после пробуждения юноша не мог сразу определить — взаправду ли это или всего лишь ночные грёзы. Он прекрасно понимал, почему это происходит с ним, но не знал, что с этим делать; когда Ёжик ложился спать, последние его мысли были о Пине, когда просыпался, первые мысли были о нём же и так уже довольно давно. Ему отчаянно хотелось вернуть хотя бы те дружеские отношения, что между ними и так уже были. Потому что быть Пину просто другом хоть и причинило бы боль сердцу Ёжика, не иметь возможности даже видеть его и говорить с ним — перспектива куда более ужасная, поэтому юноша был уже почти согласен на всё. Проще сказать, чем сделать… Ёжик не только ничего не мог поделать со своими мыслями и чувствами, связанными с Пином, дела обстояли точно так же и с возбуждением, что постоянно охватывало его. Низ живота нещадно горел огнём даже когда Ёжик просто разглядывал механика! Даже от простого желания обнять или взять его за руку! Юноша тяжело вздохнул и хмуро поздравил себя с тем, что у него, кажется, одержимость. Он выглянул в окно: ночь была ясная, на той стороне залива был хорошо виден дом Пина и сейчас в нём горел свет. Ёжик задумчиво и с грустью смотрел на далёкий огонёк и гадал, почему механик тоже не спит. А не спал Пин по схожей с Ёжиком причине. Вот только его сны были настолько жаркие, что мужчина вскочил с постели и помчался в душ, под холодную воду. Стоя под ледяными струями, он шумно дышал и ждал, когда наконец успокоится огонь в его крови. Пин не любил жару ни в каком виде и подобную реакцию тела переносил плохо. Мужчина закрыл глаза и выругался. Он сколько угодно мог говорить себе, что не имеет никакого права на то, чтобы желать Ёжика; мог сколько угодно убеждать себя, что они с ним просто друзья и навсегда ими останутся. Мог считать, что изоляция поможет ему избавиться от нечестивых мыслей и желаний. Но выходило всё с точностью до наоборот. Тёплые, карие глаза Ёжика, его доверчивый взгляд и робкая улыбка не покидали мыслей мужчины. Всё в юноше очень подкупало Пина, соблазн был огромен — просто согласиться и принять то, что Ёжик ему предлагает, с головой броситься в данный роман и одарить юношу всей своей любовью в ответ. Пин стиснул зубы — нет, он дал себе слово, что ничего не будет! Он в такие моменты представлял себе в красках, как своими развратными действиями может травмировать хрупкую, нежную натуру Ёжика, что немного помогало ему прийти в себя. Юноша слишком молод, он не понимает, чего именно хочет и на что напрашивается! Не хватало ещё стать совратителем… хотя, как можно совратить почти совершеннолетнего парня?.. Впрочем, на опытного в делах сексуальных Ёжик совершенно не тянул, так что, видимо, можно. Пин с мукой посмотрел на свою эрекцию; его моральные принципы не позволяли даже приласкать себя, чтобы избавить чресла от напряжения! Ведь это бы означало, что Пин поощряет своё желание, а этого он не мог допустить! Оставалось только ждать, пока возбуждение не утихнет… и иногда случалось так, что это происходило лишь под утро, лишая механика возможности спать. Он никогда не жаловался на фантазию, и та очень любила разыгрываться в самые неподходящие моменты, как например сейчас. Воображение тут же нарисовало ему очень соблазнительную сцену, в которой Ёжик стоит на коленях и мягко касается ноющего от желания причинного места. Пин застонал в отчаянии: «Gott, gib mir kraft (Господи, дай мне сил)…» В такие моменты он досадовал на то, что матушка природа была к нему щедра — ему было уже прилично за сорок, а член стоял с такой силой, словно ему всё ещё двадцать! И в последнее время с таким же, как в юности, постоянством. По этому поводу внутренний голос подсказывал, что здесь явно что-то не так, но Пин отмахнулся — не до того. Мужчина решил, что ему, видимо, нужно работать вдвое больше, чтобы не оставалось сил на запретные мысли.

***

— Друг мой, пожалуйста, поговорите с Ёжиком! Он никого не желает слушать! — Verzeih (Прости), Лосяш. Мне нужно работайт. — Прошу, пока ещё есть возможность пересдать вступительный, будь он неладен! — С чего ты взяйт, что он станет меня слушайт? — Вы у него в большом авторитете! Учёный с надеждой ожидал реакции Пина, но тот даже не повернулся; механик слишком уж бодро и энергично закручивал гайки, да ещё и с такой силой, что чуть не срывал резьбу. — Пропадёт ведь парень! Сейчас откажется поступать, через год снова откажется, а там — здравствуй, социальное дно! — Ты преувеличивайт. Если у тебя всё, я тебя не задерживайт. Лосяш только собрался снова возразить, как вдруг его взгляд случайно упал на стол, точнее на пузырьки, которые всё ещё там стояли. Пока Пин стоял спиной к нему, учёный тихонько подошёл и прочёл надпись на одном из них. То, что там значилось, очень сильно насторожило его — если находилось что-либо, чего Лосяш мог не знать, это вызывало у него состояние крайнего дискомфорта. До выяснения сути вопроса. «Что ещё за «Мака Перуанская»?!» — едва Лосяш вернулся домой, то сразу же сел за компьютер — надо же выяснить, что Совунья навыписывала! И через десять минут он примчался к ней домой, картинно распахнув с грохотом дверь. — Любезнейшая моя, что вы наделали?! Выслушав его тираду на довольно повышенных тонах, Совунья с искренним непониманием воскликнула: — Да что такого-то?! Это же кладезь витаминов! — Это — природная «Виагра»!!! Вы дали ему средство для повышения потенции!!! — Все его проблемы — от нежелания жениться и вести здоровую половую жизнь! — Ох, ну простите! Все не обязаны быть ходячими тестостероновыми бомбами, как Кар Карыч! — Я бы попросила! — покраснела Совунья. — Дай Бог и Пину, и тебе, голубчик, иметь столько же сил в том же возрасте, что и Карыч! Может, хоть сейчас Пин оторвётся от своих механизмов и человеком станет! — Работа с этими, как вы изволили выразиться, «механизмами», сублимирует его сексуальную энергию, направляя её в полезное русло! А теперь этой энергии будет так много что… ну в общем, поздравляю — вы, вероятно, сотворили нам маньяка! Боже милосердный, он же будет в ярости! — побледнел Лосяш. Совунья видела суть проблем Пина, хоть по-своему и не совсем верно, но теперь из-за её авантюры хлопот наверняка прибавится… Лосяш с ужасом представил себе возможные перспективы и теперь имел твердое намерение проверить свои витамины, которыми его Совунья заботливо снабжала — только не хватало и ему подобного «счастья»!

***

Как и с Крошем, Ёжик дружил с Нюшей и Барашем с самого детства; в этом году заканчивался период их студенчества, им предстояло сдавать государственный экзамен и защищать дипломную работу — Бараш по филологии, а Нюша по дизайну одежды. Поэтому можно было не удивляться тому лирическому беспорядку, что царил в последнее время у них дома. — Глядите-ка, кого принесло в нашу обитель! — весело заметила Нюша, когда открыв дверь она увидела на пороге Ёжика. — С чем пожаловал, друг ситный? Если какая-нибудь очередная глупость, то извини — и так времени нет! — Дело чрезвычайной важности, — ответил Ёжик и показал из-за спины уголок коробки любимых нюшиных конфет. Видя, как загорелись её глаза, юноша про себя фыркнул — за что он не был в восторге от Нюши, так за её некоторую меркантильность. — Думаю, разберемся с твоим делом за парой чашек чая! — Как долго вы ломались, мадам! — послышался из глубины дома голос Бараша. — Молчи, академик! Выяснилось, что у них дома была ещё и Степанида, которая забежала передать кое-какие кулинарности от Совуньи — иногда у молодых людей совершенно не хватало времени на готовку, а пожилая дама никак не могла допустить, чтобы «дети» голодали или неправильно питались. Ёжик на несколько мгновений смутился — посвящать в свои личные проблемы ещё и Стешу совершенно не входило в его планы, но юноша всё же решил не отступать. В конце концов, иногда та давала очень дельные советы и сейчас это будет очень нелишним. Спустя некоторое время, после небольшого обмена новостями, Ёжик рассказал Нюше о причине своего посещения. Бараш, едва только уловив суть, мрачно буркнул, что у него нет времени на подобные проблемы и удалился к себе. — Его лучше сейчас не грузить, — пожала плечами Нюша, — так что обойдёмся без лирического отступления! Ты, собственно, что от меня-то хочешь? Чтобы я вместо тебя пошла к Пину и от твоего имени призналась ему в любви? — Как вариант… — уныло пробормотал Ёжик. — Он не даёт мне никакой возможности сказать ему обо всём, может, хоть тебя выслушает… — А может он просто натурал? — предположила Панди. — Это бы всё объяснило. — Не думаю, — возразила Нюша, — Ёжик сказал, что Пин скорее всего знает о его чувствах, будь он натуралом, он сказал бы об этом сразу. — А чего тогда он ломается? Не говорит ни «да», ни «нет»? — Видимо, Пин у нас — либо благородный рыцарь, либо как айсберг в океане, такой же холодный! — фыркнула Нюша. — Проблема в том, что он — слишком сдержанный, а ты — слишком робкий! Что правда, то правда — Пин не обладал сильной эмпатией и открытым человеком его было сложно назвать, а Ёжик всегда робел и смущался, если дело касалось чего-то личного и нужно было сделать шаг за черту чужого пространства. Вот и получилось, что один упорно не подпускал близко к себе, а другой робел и отступал назад. — Дядька Копатыч делает прекрасную медовуху — любому язык развяжет! Растопим айсберг этанолом! — Пин давно не пьёт спиртного — говорит, это мешает ему изобретать. И подмешать никуда не получится — сразу почувствует, — покачал головой юноша. — Можно заставить его приревновать тебя! Пин молчать не станет, если любит! — К кому приревновать? К железной няне? — Тогда давайте заспамим почту Пина откровенными фотками Ёжика! Он перевозбудится… — Ага, и его хватит удар. — Какой ты привередливый! — возмутилась Нюша. — Предложи тогда сам что-нибудь! Ёжик со стоном уронил голову на стол, исчерпывающе показав этим, что идей у него нет совсем. — Ладно тебе, — сжалилась над ним Нюша, — давай, соберись! Даже чуточка смекалки заставляет пасть любые стены! Пин тоже не сможет упорствовать, не таких упрямцев брали! Ёжик грустно подумал о том, что самые крепкие стены — те, что окружают наши сердца, но промолчал. В его же интересах, чтобы Нюша придумала что-то дельное, потому как собственная изобретательность в подобном деле ему совершенно отказывала.

***

— Лосяш, помоги! Я, кажется, сходийт с ума… не могу ни спайт, ни работать… Я быйт у других, чинийт всё, что только можно, но уже nicht чего-то сломанный! Alles, закончилось! И изобретайт ничего не могу — я горейт, словно в аду! Учёный, глядя на полубезумного механика, ворвавшегося прямо к нему домой, мысленно простился с жизнью. Ибо, видимо, настал тот роковой момент, когда нужно было рассказать Пину о причине его состояния и кто, собственно, обрёк его на это. — Вы не сошли с ума. Это витамины Совуньи. Те… которые ко всему прочему повышают уровень вашего либидо. Пин онемел на пару мгновений, затем подскочил к нему и схватил за грудки. — Как это отменийт?! — Никак. Эффект накопительный. Лосяш обречённо закрыл глаза, готовый к тому, что сейчас, скорее всего, его будут бить. Может быть, даже ногами. Внезапно он почувствовал, как разжалась железная хватка на его груди и услышал хохот с истерическими нотками. — Эта женщина доведёт меня до zu Grunde (до могилы)… Пин, пошатываясь, дошёл до ближайшего стула и рухнул на него, схватившись за голову. — Лосяш… я прошу и тебя, и других — bitte (пожалуйста), не надо… я сам, сам с этим разберусь. Я понимайт, вы хотите как лучше. Мне тут Карыч на днях советовайт ехать на родину за невестой! У меня быйт такой мысль — уехать… я даже вещи собирайт. А потом понял — nicht, не могу! Не могу быйт где-то далеко и не знайт, что с ним… счастлив ли, здоров ли и в безопаснойст… — Стоит ли так мучить себя, друг мой? — печально спросил Лосяш. — Вы все не понимайт! — простонал Пин. — Железный дисциплина дорого обходится… из-за того, что я быйт слишком послушный с детства, теперь меня сердит любое непослушание! Я знайт себя… мне нельзя позволяйт доминировать! Он… такой нежный и хрупкий, я не хотейт ломать его! Лосяш, глядя, как друг, согнувшись, раскачивается на месте, вздохнул и, подойдя к нему, бережно коснулся его плеча. — Ёжик совсем не хрупкий, как может показаться на первый взгляд. Он скорее гибкий, а значит вам не нужно так уж сильно переживать! Пин поднял взгляд на Лосяша и тот даже поёжился — настолько он был тяжёлым и мрачно сказал: — Natürlich (конечно). Меня сейчас куда больше беспокойт постоянно стоящий елдак. И тебе, Лосяш, я это когда-нибудь припомнийт. Учёный виновато кивнул, прекрасно осознавая свою вину в неудобствах, которые испытывал Пин. — Прекратите приём витаминов и это через некоторое время пройдет… Пин, может всё-таки вам поговорить… — Dankeschön (спасибо). Я пойду. Когда дверь за механиком закрылась, Лосяш облегчённо перевёл дух — от пережитого напряжения у него даже ноги подкашивались! И мысль, что всё произошедшее сейчас вовсе не заставит его сойти с пути спасения друга, поражала своей дерзостью и бесстрашием, чуть ли не до ужаса. Потому как повторять печальную судьбу вещей, познавших ярость Пина и удары тяжеленной кувалды, Лосяшу совсем не хотелось, но что поделать! Он просто органически не мог бросить начатое, а значит доведёт и это дело до конца.