Эликсир её жизни

Я стояла в кабинете Люциуса, слегка склонив голову, в то время как светловолосый аристократ восседал на своем массивном дубовом кресле, откинувшись на резную спинку и закинув ногу на ногу с отточенной небрежностью. Одна его рука расслабленно покоилась на кожаном подлокотнике, другую же он слегка приподнял и костяшками длинных пальцев потер подбородок — жест, за которым я внимательно проследила, зная, что за его внешним спокойствием скрывается буря. Тишина в кабинете была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине и тиканьем старинных часов. Воздух был насыщен запахом старой кожи, дорогого виски и чего-то неуловимого, что всегда витало вокруг Люциуса Малфоя — власти и холодной стальной решимости. — Я задал тебе вопрос, — его низкий, голос внезапно разрезал тишину, заставив меня вздрогнуть. Я мельком глянула на него — поза оставалась неизменной, но взгляд, острый и пронзительный, прожигал меня насквозь. — Я попала туда случайно, — выдавила я достаточно уверенным тоном, солгав в сотый раз за эти нескончаемые минуты. Люциус с грохотом опустил вторую руку на полированную столешницу, и эхо от удара прокатилось по кабинету. — Я не спрашивал, как ты там оказалась, — отчеканил он каждое слово, и его голос зазвучал теперь громче, обретая опасные вибрации. Затем он с фальшивой, ледяной улыбкой добавил: — Зачем тебе понадобилось зелье? Это был мой вопрос. Наверное, стоит объяснить, как так вышло, верно? Всё было до безобразия просто и в то же время невероятно нелепо. После прочтения этой проклятой книги я, дождавшись глубокой ночи, когда поместье погрузилось в сон, прокралась в подземелья. Там, в самом сердце каменных лабиринтов, я обнаружила запечатанную комнату, из-под двери которой струился тот самый, описанный в фолианте, яркий, почти ослепляющий свет. Признаюсь, слегка потеряв рассудок от близости к цели, я с грохотом попыталась взорвать проход, не подозревая, что Люциус, вернувшийся из своей поездки досрочно, уже стоял у меня за спиной. Он наблюдал за моими тщетными попытками все то время, пока я в ярости колдовала взрывные заклятья, и лишь когда я в изнеможении опустила руки, его ледяной голос прозвучал прямо у моего уха. Вот же ирония судьбы! Каковы были шансы, что он вернется именно в этот роковой момент и ему, как я узнала потом, потребуется именно это зелье? Один к миллиону? Люциус, не говоря ни слова, перед моими глазами разблокировал проход, забрал сверкающий флакон, грубо схватил меня за руку и вытащил из подземелья, а затем снова исчез, оставив меня в полном смятении. Лишь когда он окончательно вернулся спустя три дня, меня «любезно» пригласили на этот самый разбор полетов. Вот так я и оказалась в его кабинете, где мне нужно было за считанные секунды придумать оправдание, хотя бы отдаленно похожее на правду. Вариант сказать истину я отвергла — это было бы равносильно самоубийству. Но и врать с прежним упорством уже не хватало сил. Последние дни истощили все мои душевные ресурсы, и теперь во мне говорила не осторожность, а отчаянная, истеричная дерзость. — О каком таком зелье вообще идет речь? — тоненьким, наигранно-невинным голоском пролепетала я, фальшиво нахмурив бровки и заведя руки за спину, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Подобный ответ, очевидно, стал последней каплей. Люциус резко поднялся с кресла, его движения были плавными, но явно несущими угрозу, как у хищника перед прыжком. Он медленно прошелся вдоль кабинета, скрестив руки в замок за спиной, а затем подошел ко мне вплотную. Из-за разницы в росте мои глаза оказались на уровне его идеально завязанного шелкового галстука. Меня атаковали смешанные чувства — остатки ярости, унижения и леденящий страх. Глаза так и норовили подняться наверх, чтобы бросить ему гордый взгляд , но мозг отчаянно запрещал это делать. Я всё еще злилась на него — не только за пойманную с поличным, но и за его сына, за отсутствие у него всякого воспитания, за весь этот проклятый спектакль. Хотя, конечно, где-то в глубине души я понимала, что не Люциус виноват в том, что Драко был необучаемым хамом. Я пыталась угомонить свое чёртово безрассудство, выраженное в злобных мыслях, как вдруг указательный палец мужчины, холодный и твердый, коснулся моего подбородка и приподнял его. Я встретилась с его сверлящим взглядом, и вся моя мнимая гордость мгновенно испарилась. — Не делай из меня идиота, Аннет, — всё тем же строгим тоном протянул Люциус. Мне стало ненормально не по себе. Я думала, куда бы деться, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Я была в полном замешательстве. И в этот момент мне стало до слез жалко саму себя. Ну вы только представьте! С той секунды, как Люциус увидел меня в той комнате с зельем в руках, я готовилась часами слушать его оглушительный крик, подготавливала себя ко всем возможным заклятиям, которые он мог бы применить в качестве наглядного доказательства, что трогать его вещи нельзя. Я даже думала о том, как будет выглядеть моя могила! И каково же было мое состояние, когда он вместо ожидаемых пыток просто просил «не делать из него идиота»? Это было хуже любой казни — эта леденящая тишина, этот пронзительный взгляд, эта неуверенность в том, что последует дальше. Я молчала и просто смотрела в упор на Люциуса несколько секунд, пока он не отпустил мой подбородок. Хоть теперь ничто не заставляло меня удерживать на нем взгляд, глаза я не опустила. Мужчина в ответ на это выдавил тихий, глумливый смешок и отошел от меня. Он заходил по кабинету, его взгляд скользил по полкам с книгами, по портретам предков, но я чувствовала — всё его внимание было приковано ко мне. — С каких пор ты нарушаешь главное правило поместья ради семейки Уизли, Энн? Сказать, что я удивилась, — это ничего не сказать. Я поджала губы и сжала кулаки за спиной так, что ногти впились в ладони. «Как он узнал?!» Конечно, я прекрасно понимала и всегда была уверена, что Люциус — тот, кто всё знает, кого трудно обмануть. Но ведь его не было всё это время! Откуда, точнее, как, он мог хоть что-то знать? Эльфы? Вряд ли он стал бы слушать домовиков, да и я ни разу не упоминала при них ничего, связанного с Фредом и его семьей. Преподаватели по танцам? Тоже нет. Может...? Мои глаза невольно сощурились от догадки, которая, клянусь Мерлином, оказалась верной. «Вот же чёртов засранец!» — выругалась я мысленно и вновь подняла глаза на мужчину, который снова стоял передо мной и ждал ответа. Врать я больше не видела смысла. Игра была проиграна. — Я хотела помочь другу, — прозвучало тихо, но четко. Он медленно, преувеличенно выразительно приподнял брови. — Другу? — Именно, другу, — повторила я. Видимо, я посчитала, что ничего хуже уже не может быть и терять нечего. В ответ на мое утверждение по помещению разлился низкий, бархатистый смех Люциуса. Смех был явно не от веселья, скорее это была язвительная, уничижительная насмешка над моими словами, будто он отказывался воспринимать их всерьез. — Неужели ты думаешь, что я поверю в это? — в его голосе звучало ледяное презрение. Я вскинула бровями, изображая недоумение, которое не чувствовала. — А какие у меня могут быть ещё мотивы, по-вашему? — По-моему? — теперь он вскинул бровями, и у него это выходило, я уверена, куда эффектнее и унизительнее, чем у меня. — По-моему, Аннет, ты слишком нагло себя ведешь. Я задал тебе вопрос. Меня интересуют твои мотивы. С какой целью тебе помогать? «Черта с два! Мне не нужна личная выгода, чтобы спасти кому-то жизнь! Не все такие, как вы, Малфои!» — пронеслось у меня в голове яростной, но беззвучной тирадой. Вслух же я ответила, стараясь говорить максимально ровно: — У меня нет личных целей. Я просто хочу помочь. — Вот как, — он снова стал неспеша подходить ко мне, и каждый его шаг отдавался в тишине кабинета гулким эхом. Он теперь, очевидно понял, о чем я спрашивала его тогда вечером, в гостиной. — Благородство — это хорошо... — двусмысленно протянул мистер Малфой, останавливаясь вплотную. — Вот только твоя благородная душа... — он беспардонно и даже грубо ткнул пальцем мне в солнечное сплетение, отчего у меня перехватило дыхание, — ...никак не должна впутывать драгоценности, которые хранятся в моем доме. Опустив руки, мужчина наконец окончательно отошел и с театральной небрежностью уселся в свое кресло, словно король на трон. — Тебе повезло. Завтра приём, поэтому пока что ты остаешься здесь, — его голос вновь стал гладким и холодным, как полированный мрамор. — Но я предупреждаю, еще что-то подобное — и в школе ты проведешь весь следующий год, включая летние каникулы. Даю слово. Последнее предложение он выпалил с такой обжигающей, сконцентрированной злобой, что, казалось, воздух в кабинете застыл. Эти слова прозвучали как приговор, отсекающий все дальнейшие возражения. Если Люциус Малфой давал слово, это значило только одно — так оно и будет. Без вариантов.

***

На следующий день. Энн открыла тяжелые, опухшие от слез глаза. Свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, резал воспаленные веки. Она уснула только на рассвете, до этого беспробудно рыдая в подушку, которая до сих пор была влажной и холодной от соленых следов её отчаяния. Последние дни после поимки в подземелье слились в одно сплошное пятно унижения и бессильной ярости. Люциус, обнаружив её у запечатанной комнаты, не стал даже выслушивать оправданий. Он молча, с ледяным спокойствием, проводил её до комнаты, наложил заглушающие чары и запер её. Следующие сутки она металась по клетке своих покоев, билась в истерике, колотила кулаками в дверь, пока не оставалось сил. Она не могла написать Фреду — окна были заколдованы, чары трансгрессии заблокированы. Она была полностью отрезана от мира, и это одиночество давило сильнее любых стен. Сейчас её окутало странное, почти физическое оцепенение. Она никогда в жизни не верила в какую-то депрессию, считая её уделом слабых. Но сейчас... сейчас она не ощущала ни малейшего желания поднять голову с подушки, не находила энергии даже для того, чтобы сходить в туалет и умыться. Казалось, все силы, все эмоции были выжжены дотла. Но поместье жило своей жизнью, не обращая внимания на её личную трагедию. Снизу, с кухни, доносился нарастающий шум — бренчание посуды, приглушенные голоса, ароматные запахи готовящихся яств, которые даже сквозь запертую дверь щекотали ноздри. Болтовня и суета кишащей прислуги, бегающей туда-сюда с подносами из кухни в главный зал, постепенно пробивались сквозь её апатию. Вот в одной стороне эльфы тщательно полировали и без того идеально чистые мраморные ступени лестницы. С другой — вычищали до блеска гигантский камин в холле. Еще трое домовиков, ловко вскарабкавшись друг на друга, как акробаты, мыли огромное арочное окно, их длинные уши болтались в такт движениям. Из своего кабинета вальяжно спустился Люциус, его безупречный вид резко контрастировал с хаотичной суетой вокруг. Он медленно прошелся по холлу, холодным взглядом оценивая подготовку. — Подготовка полным ходом, — послышался хитрый, немного насмешливый тон его сына, когда мужчина ступил на мраморную плиту пола. Малфой-старший развернулся на голос, и в этот момент один из эльфов, неуклюже несший огромный поднос с хрустальными бокалами, врезался в него и с оглушительным грохотом распластался на полу, рассыпав свое драгоценное содержимое. — Несносный болван, — сквозь зубы процедил Люциус, мельком окинув взглядом свой безупречный костюм, дабы убедиться, что на нем нет ни пылинки, а затем отступил на шаг назад, лицо его выражало лишь легкое раздражение. — Убери это всё, — небрежно бросил он и полностью развернулся в сторону Драко, который уже стоял, одетый в свой привычный черный костюм, со скрещенными на груди руками. — Никогда не понимал, отчего тебе нужно заставлять работать этих глупых созданий, если ты можешь и сам всё привести в порядок с помощью магии, — с уверенной невинностью заметил Драко. — Вся прелесть — в процессе. Не вижу смысла давать и так очевидный ответ, Драко, — парировал Люциус, его голос был ровным, но в глазах читалась готовность к словесной дуэли с сыном, который не умел сдерживаться от споров. Парень коротко хмыкнул, окинув взглядом суетящихся домовиков вокруг. — Видимо, Энн на приёме не будет? Что ж, это справедливо, — он произнес это с таким откровенным злорадством, что даже эльфы замерли на секунду. — Убавь свою самоуверенность, — голос Люциуса оставался спокойным, но в нем зазвучала нравоучительная грубость. — Она в своей комнате готовится к мероприятию. Брови Драко заметно сдвинулись, он даже не пытался скрыть своё раздражение перед отцом. Округлившиеся глаза выдавали неподдельное удивление. Видимо, блондин ожидал услышать совсем иное. — Готовится? Отец, я считал, что ты поступишь с ней справедливо и отправишь в школу. Она же... — Я прекрасно знаю, что она сделала, — Люциус резко вскинул рукой, перебивая сына, и смерил его взглядом, от которого у того на мгновение возникло желание вернуть слова назад. — Драко, неужели ты думаешь, что я верю, будто ты рассказал мне об этом только из благих намерений? Парень напрягся, его пальцы непроизвольно сжались. Он знал своего отца слишком хорошо, чтобы надеяться его провести. — Уж очень нетрудно было догадаться, что твоей единственной целью было убрать Аннет из поместья, — продолжил Люциус, его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Мне она никоим образом не сдалась, отец, — Драко попытался оправдаться, но прозвучало это жалко. — Ты с каждым словом лишь ухудшаешь своё положение. Молодой человек замолчал, сжав губы. Люциус был всегда настолько холоден и сдержан, что срываться на крик для него было делом крайним. Ему это было не нужно. Его голос, грубый и отточенный, со стальными нотками, сам по себе был достаточным наказанием и свидетельствовал о его абсолютном, не терпящем возражений настроении. — Ты — Малфой. И позволяешь себе опуститься до уровня мелкой, низкой мести? — Люциус поморщился, и на его лице отразилось полное, безоговорочное неодобрение. — Позор, Драко. Чистейший позор. Этих слов, произнесенных с ледяным презрением, оказалось достаточно. Драко сжал кулаки так, что костяшки у него побелели, а челюсти свело судорогой. Было неясно, выражал ли он так свою досаду от разоблачения или же немую, кипящую злобу по отношению к отцу. Люциус, не удостоив его больше ни взглядом, ни словом, развернулся и удалился прочь. *** Тем временем в своей комнате Энн, наконец найдя в себе силы, лишь уселась на край кровати и облокотилась руками о подоконник, отодвинув тяжёлую портьеру. Из окна своей комнаты она всегда любила наблюдать за жизнью поместья, а сейчас, когда её собственная жизнь казалась чуть-ли не разрушенной, это занятие стало единственным отвлечением. Поместье преобразилось. Оно величественно возвышалось за внушительными коваными воротами, сад был безупречно очищен от осеннего опада, деревья и кусты аккуратно подстрижены. Внутри, она была уверена, обстановка стала еще богаче и роскошнее, чем обычно. Хотя само мероприятие начиналось только через несколько часов — в четыре часа дня — уже сейчас первые гости начали прибывать. Вон через ворота прошли две незнакомые ей дамы в сопровождении, впрочем, двух таких же незнакомых мужчин. Если они смогли пройти через ворота, значит, они были в списке приглашенных. Четверо новоприбывших только скрылись из поля зрения, как сквозь ворота снова кто-то прошел, и на этот раз силуэт показался Энн до боли знакомым. В саду появился Люциус, направлявшийся навстречу гостю... — Альфред! О нет...! — чуть не вскрикнула Энн, инстинктивно пригнувшись ниже подоконника. Альфред Малфой, двоюродный дядя Люциуса, был воплощением старомодной аристократической чопорности. Высокий, сухопарый, с осанкой, которую не сломили бы даже годы, он был одет в безупречный костюм цвета воронова крыла, а его седые волосы были уложены с безукоризненной точностью. Его лицо, испещренное морщинами, хранило выражение вечной, слегка брезгливой усталости, а в глазах, холодных и пронзительных, читалась непоколебимая уверенность в собственном превосходстве. Он был консерватором до мозга костей, требовательным, щепетильным до мелочей и невероятно манерным. И тут на Энн снова накатила волна досады и злости. Все её проблемы, все её неудачи в последнее время были так или иначе связаны с ним! Не будь его настойчивого требования возродить вальс, не было бы этих проклятых уроков танцев, из-за которых она не смогла выловить подходящий момент для поисков. Не будь их, её не поймали бы с поличным. В горле снова встал жгучий, горький ком. Она быстро пригнулась еще ниже, ей почудилось, что мужчины, проходя внизу под окном, подняли взоры именно в её сторону. Осознание своей полной безнадежности в этой ситуации и горечь от того, что теперь она почти наверняка не сможет помочь Фреду, нахлынули новой, удушающей волной. Энн едва сдержала рыдание, стиснув зубы, не позволяя слезам прорваться наружу. Она шмыгнула носом и, осторожно высунувшись на пару сантиметров, заметила, как Альфред с Люциусом скрылись в дверях особняка. — Чёрт, — прошипела она. Энн поползла на коленях по кровати от окна. Она была не одета, не причесана и, что самое ужасное, совершенно не готова к приему. А это было чревато серьезными проблемами, ведь по неписаным правилам Малфоев начинать выходить «в свет» следовало за несколько часов до начала мероприятия. — Мне нужно платье!!! — закричала она так, что в горле тут же запершило от напряжения. Почти мгновенно дверь приоткрылась, и в комнату вошел эльф, бережно неся в своих маленьких ручках тщательно отглаженный наряд. Энн стремительно подбежала к нему, почти выхватила платье, и домовик, не проронив ни слова, тут же удалился, бесшумно закрыв дверь. Захлопнув дверь на замок, Энн расправила свое сегодняшнее одеяние на кровати, и на её лице на мгновение мелькнула слабая улыбка. Платье, к её удивлению и тайной радости, не было пышным и вычурным. Нежная шелковая ткань, благородно переливавшаяся пастельным цветом слоновой кости, струилась мягкими складками. Оставив его на покрывале, она быстрыми, резкими движениями помчалась в душевую. Стоя под почти обжигающими струями воды, она пыталась смыть с себя следы бессонной ночи и слез. Затем, завернувшись в полотенце, она устроилась перед зеркалом, с силой шлепая себя по щекам и под глазами, пытаясь убрать опухлость и красноту. Она намазала лицо единственным, легким кремом, который пах лавандой и чем-то еще, неуловимо волшебным — возможно, измельченным жемчугом или цветочной пыльцой, как гласила этикетка. Эти нервные, суетливые ритуалы красоты, которые она выполняла на автомате, были тщетной попыткой успокоить внутреннюю тревогу. Спустя еще полчаса ей оставалось лишь привести в порядок комнату, одеться и уложить волосы. Обернувшись в большой, уютный махровый халат, в котором легко было запутаться, она взмахнула палочкой. Подушки, разбросанные по полу во время вчерашней истерики, послушно взлетели и аккуратно уложились на кровать, смятое одеяло расправилось, а пыль с поверхностей исчезла. Нехотя снимая с себя теплый халат, она сняла с вешалки наряд и, подобно тому, как это делают в фильмах, нырнула в него через подол. Попрыгав на месте, Энн почувствовала, как платье идеально легло по фигуре. Длинные рукава легли ровно до середины ладони, их манжеты были срезаны по диагонали. Длина платья скрывала ноги до самых стоп, в талии оно мягко сужалось, а юбка струилась вниз, как хвост русалки. Энн стояла у зеркала с лицом, выражавшим глубокий траур, и представляла, как бы она была счастлива и взволнована, если бы не все эти ужасные обстоятельства. Как жаль, что она не может насладиться этим днем — её первым по-настоящему взрослым приемом Малфоев, который проходит лишь раз в четыре года. Она вспомнила последний прием, когда ей было тринадцать. Как она тогда волновалась, терялась среди высоких взрослых, но Люциус был тогда весь вечер рядом. Он представлял её своей огромной, чопорной семье, и они, видя, с каким уважением он относится к своей воспитаннице, не смели выказывать ничего, кроме вежливой, хоть и прохладной, учтивости. Она повернулась на сто восемьдесят градусов, стараясь разглядеть в зеркале собственную спину. Наклонившись к тумбочке, она взяла палочку и легким движением взмахнула ею. Тоненькие шелковые завязочки, расположенные чуть выше лопаток, мигом затянулись на пояснице в изящный бантик, в то время как остальная часть спины осталась закрытой, как и подобало скромному наряду. Платье было не вульгарным, светлым. Из её любимого шелка. Покрутившись перед зеркалом еще несколько секунд, она вдруг услышала за дверью размеренные шаги, приближающиеся по коридору второго этажа. За ними — негромкий, но отчетливый разговор двух мужских голосов. «Если вспоминать весь этикет, то заходить в комнату к даме без приглашения — моветон. Но и она не должна заставлять ждать, особенно если являлась членом семьи хозяина дома», — пронеслось в её голове. Вроде бы обрадовавшись существованию строгих правил, а вроде и нет, Энн стремительно взяла себя в руки. Она закрутила палочкой у затылка, и её светлые волосы послушно собрались в изящный, но простой пучок. На голове появился тонкий золотистый ободок в виде веточки с мелкими листьями, украшенный крошечными, но ярко сверкающими камнями. В завершение она подхватила с туалетного столика такую же золотую цепочку с небольшим, но чистым и переливающимся кристаллом и защелкнула замочек подвески у себя на шее. Последним штрихом стало быстрое взбрызгивание духами с нотками жасмина и сандала. Звуки шагов и голосов за дверью становились всё громче. И вдруг она с ужасом осознала, что её туфли находятся не здесь, а в гардеробной — комнате прямо напротив её собственной, через весь коридор. — Дьявол. бы. их. побрал, — прошипела она, зажмурившись от досады. Ей нужно было выходить навстречу гостям, но она была босиком, а за дверью, судя по голосам, прогуливались Люциус и его дядюшка Альфред. «Куда я пойду? Босиком через весь коридор? И сделаю при этом изящный реверанс, как подобает юной леди?» — с горькой иронией подумала она. Аннет прислонилась спиной к двери, в отчаянии поджав губы. Колдовать призывающие или левитационные заклятья она до сих пор не могла — запрет, что настроил Люциус после недавнего инцидента, всё ещё не был снят. И вдруг она почувствовала, как дверь за её спиной внезапно подалась, открываясь внутрь. Опору из-под ног выбило, и она, потеряв равновесие, с тихим вскриком начала падать...