Эликсир её жизни

Тишина в кабинете Люциуса Малфоя была иной — не спокойной, а звенящей, подобно натянутой тетиве. Он стоял у камина, в котором с мрачным потрескиванием пожирали друг друга магические поленья, но сам он не чувствовал их тепла. Внутри него бушевал ледяной ураган, и слова лекаря, эта старческая, визгливая констатация факта, висели в воздухе ядовитым туманом:  «Потеря магии рано или поздно приведет к её постепенной смерти…» — сказала ему целительница, вызваная в срочном порядке из больницы Святого Мунго, в день, когда Люциус обнаружил свою бессознательную воспитанницу посреди подземелий. Его пальцы сжались в кулак, костяшки побелели. Перед глазами встал не образ слабой, обессиленной девушки в постели, а другое видение — Эллис. Эллис, в один злополучный день угасающая прямо на его глазах, с той же прозрачной кожей, с тем же тускнеющим взором. Но он отогнал эти мысли прочь также резко, как они пришли, случайно цепляясь взглядом за черную шкатулку. Она открылась и вместе с вылетевшим оттуда предметом пришло воспоминание. — Мистер Малфой, простите мне мою наглость, — начала Эллис со стеснительной улыбкой на лице.  Молодой маг её тут же остановил.  — Вам нет нужды извиняться за собственный характер, уверяю, в нем лишь прослеживается ваше превосходство, — это утверждение не могло быть оспорено, ведь было произнесено со стальной серьезностью, на поводу которой трудно не пойти.  И Эллис отступила, залившись краской. — Хорошо тогда… позвольте мне поблагодарить вас за помощь, — имела ввиду она успешный перевод в зал пророчеств. Где работа была куда более сложной, от того увлекательней, завораживающей. — И… — волшебница протянула букву тихо, казалось, ещё больше смущаясь. — И? Смелее, мисс Уиллсон, неужели диалог со мной настолько пугает, что вам трудно подобрать слова? — осведомился он с совершенно безобидным видом, но реакция на это последовала незамедлительная. — Нет! — вырвалось из Эллис, — Вовсе не пугает, напротив… мне приятно с вами общаться. — Вот как? — аристократ приподнял брови,  — Что ж, это взаимно. Так, что ещё вы хотели сказать мне?  Она металась в сомнениях, невероятно сильных и удручающих её молодую душу. Стыд за собственные чувства, что казались всегда такими далекими. Они были всеобъемлюще приятны, а от этого ещё более опасны. С самого первого взгляда на Малфоя , Эллис ходила по краю. Засыпая в доме, куда ей пришлось переехать, выданной замуж родителями, она думала о светловолосом молодом человеке и его необыкновенных глазах. Вечерами слушая рассказы мужа о его бизнесе и новых сделках, Эллис вспоминала как минута разговора с Люциусом Малфоем приносила ей радость куда большую, чем часы проведенные рядом с супругом.  Всё в нем было прекрасно, для неё, будто бы ей суждено было встретиться с этим человеком. Как в сказке.  Только в сказке принцесса , преодолевая все невзгоды, навсегда остается со своим возлюбленным. А здесь…? Здесь и сам Люциус был связан крепче неё - у того недавно родился ребенок, в таком же родовом, выгодном браке.  — Возьмите это и прочтите, когда будете одни, — Эллис быстрее, пока не передумала коснулась руки Малфоя. Но стоило дотронуться, как она замерла, не желая того отпускать. Медленно, вложив в его ладонь крохотный сверток, перевязанный бордовой ленточкой, она через силу отстранилась, а затем, поспешила прочь. Мужчина потянул за ленточку, раскрывая аккуратно свернутый пергамент, который казался нетронутым даже спустя столько лет. Крохотная бумажка легко помещалась в его ладони — серебристые глаза забегали по плотному тексту, невероятно аккуратно выведенным буквам, знакомым уже наизусть.   «Мистер Малфой, то, что я сейчас напишу - поистине ужасная вещь. Ужасная лишь потому, что с каждым днем удручает меня сильнее.  И удручает не из-за нежелания чувствовать, а лишь из-за невозможности показать, рассказать и сделать то, что чувствую.  Вы справедливо можете посчитать, что я, в силу своей молодости, ослеплена легкой влюбленностью – но уверяю Вас, то, что одолело мою душу невозможно так назвать. И я бесконечно жалею, что пишу эти строки, ведь не знаю какой будет итог. Я бесконечно боюсь, что Вы примите это признание как глупость очередной поклонницы. Я бесконечно смущена, хотя еще не отдала эту записку Вам. И я бесконечно полюбила Вас.  И если, всё же, я осмелюсь и отдам Вам это, и если вдруг Вы сейчас читаете эти слова, прошу, если найдете их безрассудными и неинтересными Вам, ничего не говорите. Избавьтесь от письма.  А я постараюсь избавиться от Вашего образа в своей голове. Ведь, мне кажется, будто лишь во сне возможно, чтобы эти строки отозвались в Вашей душе взаимностью. Только об этом я и могу мечтать» На раскрытой ладони мужчины, стоило ему пустить пыльцу магии, густо исписанный пергамент вновь свернулся в трубочку, завязываясь в идеальный бантик бордовой ленты, от которой веяло ушедшими временами.  Лицо аристократа оставалось невозмутимым, пока в глазах бушевал океан сожаления, не оставляющий его ни на секунду все эти долгие годы.  В следующее мгновение, крик, донесшийся до его слуха, отвлек. И он был бы рад причине выплыть из гнетущих его, казалось, черствую душу, воспоминаний. Если бы причина эта, не была бы сравнима по ужасу с тем, что хранилось в его мыслях— Люциус отправил сверток обратно, захлопнул шкатулку и вышел из кабинета.  Его твердые шаги тут же привлекли внимание домовика, который сразу подбежал к нему, явно очень страшась. — Х…хозяин. Уважаемая мисс Аннет. Она… она кричит, ей п…плохо…  Мужчина не останавливался, от чего эльфу приходилось стремительно перебирать своими тоненькими ножками, чтобы не отставать.  — Я и без тебя слышу, что она кричит, — отрезал мужчина, резко завернув в правое крыло второго этажа, где была комната девушки, — Завари отвар из лаванды, добавь туда ровно одну унцию порошка из лунного камня и принеси ей в спальню. Быстро!  И эльф, покорно отдав своему хозяину доброе количество поклонов, стремительно исчез. Дверь отворилась с едва слышным щелчком, но этот звук потонул в истошном, разрывающем душу визге. Люциус, переступив порог, сначала встретился взглядом с растерянной, беспомощно мечущейся мадам-лекаршей, а затем его внимание приковала к себе воспитанница. Та, едва держась на ногах, с лицом, искаженным болью и яростью, изливала свой ужас в крике. — Как вы можете говорить мне вот так просто, что я умираю?! — размахивала Энн руками, — В самом деле это так, да?! Что за бред!  — Аннет, — произнес Люциус, но внимание на него обратила лишь старушка - её взгляд метнулся к нему с облегчением, пока юная девушка, казалось, не слышала ничего, захлебываясь в собственной ярости. — Знаете что, я не верю ни единому вашему слову. Ни одному!!! — на мгновенье она поймала взгляд опекуна своими напуганными, раскрасневшимися глазами, и показалось, что остановилась, застыла на миг. Но, в следующую секунду сузив глаза и сдвинув брови, Аннет ненавистно прошипела, глядя прямо на него: — Никому из вас не верю…!  Лекарь сделала робкий шаг вперед, протянув руку. — Милочка, успокойтесь… — Не прикасайтесь ко мне!  — Энн сразу же отскочила и резко рванулась к двери, будто за пределами комнаты пряталось спасение от этого приговора. Но путь преградил Люциус, схватив её за запястье. В его действии не было силы, предназначенной причинить боль, лишь желание одернуть её от необдуманных действий. — Иди на кровать, — потребовал он, пока обезумевший взгляд Энн метался из стороны в сторону, будто пытаясь найти щель, через которую можно было бы сбежать.  — В…Вы! Что вы так смотрите на меня?! — она выдернула свою руку, отпрянув, ведь знала - из комнаты её не выпустят. — Тоже хотите сказать, что… что я…— она сжала кулачки, глядя на Люциуса, горло перекрыло и голос надорвался в хриплом шепоте, — …умираю? Вы за этим сюда пришли?! Если так, то уходите!  В этот миг мистер Малфой увидел загнанного, смертельно раненного зверька, который скалится от страха. Его собственное сердце сжалось в ледяной ком. Он смотрел на свою воспитанницу, и в его глазах не было ни гнева, ни осуждения. Был лишь тяжелый оттенок немой боли, отражавшей её собственную. Развернувшись, девушка заметила, как сзади подкралась старушка, чья палочка в дрожащей руке уже занеслась для заклинания. — Что вы там хотите наколдовать? А?! — выставив палец в угрожающем жесте и позабыв обо всех правилах царящих в этом поместье, она грозно двинулась на целительницу,  — Может, сразу убьете меня? Энн не желала показывать слабость, но сдерживать горький комок в горле становилось невыносимо, а намокающие глаза лишь свидетельствовали — ей двигал никакой не гнев, а невероятное отчаяние. Настолько сильное, что она совершенно не понимала, что с ним делать.  — Давайте, взмахните палочкой и убейте меня, давайте! — кричала Аннет перед совершенно шокированной мадам, — Что? Не можете? Почему-же, если… если я всё равно умираю! Какая разница к…когда…  Взрыв эмоций иссяк так же внезапно, как и начался. Аннет, беспомощно всплеснув руками, растерявшись прямо на месте, вдруг потеряла силы держаться на ногах. Лишь успела протянуть руку к стенке — она оперлась и сползла по ней спиной, усаживаясь прямо на пол.  Утыкаясь лицом в колени. Послышался всхлип, затем отчаянное мычание. Её тело содрогнулось от беззвучного, удушающего рыдания, сменившегося затем приглушенным криком. — Мадам Дью, — с ледяной вежливостью обратился Люциус к пожилой женщине, — Вы можете идти. Оплату за вашу работу вам передаст мой эльф. — Но… мистер Малфой, девочке требуется наблюдение… я не настаиваю но…  — Вы помогли достаточно, благодарю. Дальше я сам.  Не смея перечить, мадам пошла к двери, и как только она за ней закрылась, гнетущая тишина комнаты стала еще гуще. И это звенящее молчание нарушалось лишь прерывистыми, захлебывающимися всхлипами, вырывавшимися из самой глубины души Аннет. Люциус медленно подошел к ней, его высокая фигура отбрасывала длинную тень, накрывавшую её сгорбленную, забившуюся в угол фигурку. Он не произнес ни слова укора, лишь молча, опустился перед ней на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. Девушка почувствовала его молчаливое присутствие рядом, и рыдания на секунду затихли, сменившись судорожными вздохами. Она медленно, будто преодолевая непосильную тяжесть, подняла голову. Её глаза, ярко-голубые, всегда такие живые, полные огня и упрямства, теперь были залиты слезами и затуманены немым, беспросветным ужасом. Увидев эту бездну страха во взгляде своей воспитанницы, Люциус испытал резкую, почти физическую боль, кольнувшую где-то под сердцем. Вслед за ней накатила знакомая волна воспоминаний, но он, как и в кабинете, грубо отшвырнул её прочь, не позволяя сожалению захватить и без того отравленный ядом отчаяния разум. И тогда случилось то, чего он не ожидал. Взгляд Аннет, метавшийся в панике, на секунду сфокусировался только на опекуне. И одного его присутствия оказалось достаточно, чтобы разрушить последние остатки её самообладания. Не думая, не осознавая, повинуясь лишь животному инстинкту ищущего спасения детеныша, она рванулась вперед и вплотную прижалась к груди Люциуса, вцепившись пальцами в дорогую ткань его мантии. — Я не хочу умирать... — вырвался у неё разбитый шепот, — Пожалуйста... помогите мне... Её тело сотрясали мощные, неконтролируемые спазмы, а в горле встал ком, не дававший нормально говорить. Она просто плакала, беззвучно и отчаянно, прижимаясь к тому, что выступало опорой и защитой в этом рушащемся вокруг неё мире. Люциус на мгновение застыл, его собственное дыхание замерло. Затем руки, обычно такие уверенные и твердые, медленно поднялись и легли ей на спину. Одна — между лопаток, чувствуя, как мелко дрожит её хрупкое тело, другая — на затылок, прижимая её ближе в единственно возможном для неё в этот миг утешении. Мужчина не говорил, что всё будет хорошо. Не мог лгать ей. Он просто был рядом, становясь на эти несколько секунд единственным якорем в бушующем море страха девочки. А когда наконец самые сильные спазмы плача прошли, и её хватка чуть ослабла, он мягко, но настойчиво отстранился ровно настолько, чтобы снова увидеть её лицо. Аннет попыталась что-то сказать, но губы лишь беззвучно дрожали, а из горла вырывался свистящий звук. Она инстинктивно обхватила себя за солнечное сплетение, словно пыталась удержать там разрывающую её изнутри боль, не дающую дышать полной грудью. И Люциус, глядя на эти мучения, молча протянул руку. Он коснулся сначала её запястья, затем ладони, осторожно разжимая сведенные судорогой тоненькие пальчики. Спрятав её обессиленную ручку между своими ладонями, он на мгновение прикрыл глаза и что-то едва слышно прошептал на латыни — древние слова, полные магии и воли. Его прикосновение было прохладным… Вместе с ним, в её измученное жаром и болью тело, потекла магия – тонким целенаправленным потоком. Не грубая сила, а легкий, успокаивающий мороз, словно прохладная повязка на пылающую воспалением рану. Это не была попытка исцелить — подобное невозможно. Люциус лишь слегка притупил остроту паники, дал ей глоток иллюзорного, но такого желанного облегчения и на время избавил от боли, сковывавшей её тело. — Вставай, — тихо сказал он, и в этих словах не было ни приказа, ни требования, лишь усталая необходимость. — Не надо сидеть на полу. Он помог ей подняться, его действия были удивительно плавными и бережными для человека его склада. Аннет напрягла мышцы и неосознанно сделала глубокий вдох, испугавшись, ведь ожидала что грудину снова одолеет распирающее жжение. Но, когда она ощутила лишь приятный холодок, а затем и отсутствие дрожи в ногах, удивленно взглянула на своего опекуна. Тот просто направлял её шатающиеся шаги к кровати. Она хотела спросить или сказать что-то, но могла лишь жадно и глубоко вдыхать воздух, ставший таким желанным всего за несколько часов.   Когда Энн опустилась на матрас, её плечи снова содрогнулись. Физическое облегчение не могло успокоить поток страшных мыслей. — Мистер Малфой… — обратилась она к мужчине, — Я что, действительно… умираю? — в её тихом голосе была детская, беззащитная мольба о правде. Люциус молчал. Сотни отточенных, лживых фраз, готовых приукрасить горькую пилюлю, застряли в его горле. Он не мог солгать ей. Не сейчас. Не глядя в эти глаза. — Я разберусь с этим, вне всяких сомнений, — лишь произнес он вместо ответа, — А ты просто должна перестать себя мучать.  Он хотел было поправить одеяло и уйти, дать ей время на сон и уединение, но её рука внезапно ухватилась за его предплечье. — Не уходите… — её пальцы вцепились в безупречно отглаженную ткань рубашки с отчаянной силой, — Пожалуйста…останьтесь. В этот момент дверь бесшумно приоткрылась, и в комнату заглянул эльф. Увидев хозяина, сидящего на краю кровати, и свою юную госпожу в таком тревожном состоянии, домовик замер, его огромные глаза наполнились испугом и состраданием. Он нес поднос со стаканом успокоительного отвара, который ему приказали подготовить. Мужчина жестом подозвал его. Эльф, подобравшись на цыпочках, с благоговейным страхом протянул стакан не Энн, а самому Люциусу.  — Что это?…— спросила девушка глядя на мутную жидкость в стакане. — Лекарство, — коротко ответив, аристократ взял отвар у домовика и, осторожно придерживая голову воспитанницы, поднес к её губам, — Пей, — сказал он, пока эльф покидал комнату также бесшумно, как и появился в ней. Энн, не сопротивляясь, сделала несколько мелких глотков. Горьковатый вкус мгновенно разлился по рту. С последней испитой каплей она почувствовала, как тяжелая и теплая волна покатилась по телу, смывая ломоту в голове, теле, в костях и даже успокаивая мысли. Вскоре, она спустилась на подушку, зарываясь в одеяло. Её веки отяжелели, а пальцы, сжимавшие руку Люциуса, постепенно разжались. Она погрузилась в сон, глубокий и неестественно неподвижный, но, по крайней мере… лишенный кошмаров. Люциус еще несколько минут сидел рядом и наблюдал как её дыхание выравнивается, а на бледном лице наконец стираются следы страдания. Только тогда он осторожно высвободил ткань рубашки из её ослабевших пальцев, поправил одеяло и, отойдя к окну, уставился в застывший, снежный сад. В его глазах, устремленных в никуда, бушевала тихая, беспощадная буря. ***  Сознание вернулось ко мне не резким толчком, как я уже успела привыкнуть за последние сумасбродные сутки, а медленным, тягучим всплытием со дна темного безвоздушного океана. Впервые за долгое время сон был спокойным, тихим, пустым. Раньше я бы расстроилась - ведь любила сны, обычно такие красочные и запоминающиеся, где происходило то, чего не могло быть в реальности. Но когда жизнь и так превращается в нереальное безумие, то полное отсутствие сновидений - это подарок.   Я не высунулась из-за одеяла сразу, а сначала прислушалась. В комнате стояла та самая, оглушительная тишина, что наступает после бури. В моем случае, после истерики. Память резко вернулась обжигающим стыдом. То, как я визжала. Мои истеричные слова. Как пыталась выбежать из комнаты, как чуть ли не по моей вине ушла целительница, как я накричала прямо на Люциуса.  Как он, сидящий на корточках передо мной, тяжело молчал и глядел так, словно я погибала прямо сейчас. А затем, как что-то наколдовал. Сквозь всю ладонь я ощутила прохладный, чужеродный поток магии, что на время избавил меня от боли. Но не смог избавить от правды. Правды, что я умираю. Я медленно открыла глаза. Комната была залита тусклым, серым светом — за окном стояло хмурое февральское утро, и солнце, казалось, тоже скрылось от меня. Я лежала, уставясь в балдахин над кроватью. Раньше эта тяжелая, шелковая ткань казалась мне воплощением безопасности и уюта. Теперь напоминала саван… Попытавшись пошевелиться, я ощутила в теле не прежнюю распирающую колючим жжением боль, а тягучую медлительность, будто кто-то залил все мышцы свинцом. Каждое движение требовало невероятных усилий: просто поднять руку и откинуть одеяло стало маленьким, изматывающим подвигом. Я села на краю кровати, и мир на мгновение поплыл перед моими глазами — сердце билось неровно и слабо. Взгляд упал на мои собственные руки, что казались неестественно бледными, и я попробовала сжать ладонь в кулак, но не почувствовала силы. Лишь слабость в кончиках пальцев. «В тебе не осталось ни капли магической энергии», — прошипел в памяти голос старушки и под горлом вновь осел комок страха и отчаяния. Такого мерзкого и необъятного, сильного лишь от того, что неизбежного. Этот кошмар встал передо мной толстенной стеной, от которой никуда не деться, которую невозможно обойти или сломать. Это была не просто болезнь – я прекрасно понимала. Это был крах. Крах всего, что я из себя представляла. Я была чистокровной волшебницей. Магия у таких как я - это кровь, текущая в жилах, воздух, которым дышат. Без нее я… пустая скорлупа. Маггл. Хуже, чем маггл — ходячий труп, которому лишь отсрочили приговор на неопределенный срок.  Даже сквиб в этой ситуации был существом гораздо превосходящим меня - ведь он способен жить без магической энергии. А я нет. Я просто обскур, в самом извращенном смысле. Во мне нет даже жалкого сгустка волшебной силы, что убивала бы меня.  Нет, я умираю потому что больше ничем не наполнена. Я подняла глаза и обвела взглядом свою комнату. Комнату, которая была моей сколько я себя помню. Здесь всё было знакомо до боли: любимое кресло у камина, на котором лежал мягкий небесно-голубой плед из крупной вязи, полки с книгами, туалетный столик, где обычно царил бардак. Но сегодня всё это выглядело чужим, как какие-то неправдоподобные декорации к пьесе, в которой мне больше не поучаствовать. Даже пылинки, танцующие в луче серого света у окна, казались мне более живыми, чем я. Да, я помню, что мне сказал мистер Малфой.  «Я разберусь с этим, вне всяких сомнений» — и он всегда сдерживал слово. Но его непоколебимость в вопросе обещаний не вязалась с нереальностью это слово сдержать. Как он «разберется с этим»? Что собирается сделать? Моей магии нет. Чужая не сможет прижиться. Может, использует зелье счастья? Нет уж, зачем ему тратить единственный экземпляр всемогущего магического артефакта, чтобы спасти мою жалкую жизнь?  Вместе со всеми своими благородными качествами мистер Малфой являлся самым изворотливым и расчетливым стратегом. Он не станет избавлять себя от владения подобным преимуществом.  Без энтузиазма я тряхнула головой: «Нужно чем-то заняться» — пронеслось в мыслях. Ведь, если я продолжу копаться в бездонности сознания, то рискую провалить в пух и прах приказ мистера Малфоя , замаскированный под вежливую просьбу: «А ты просто должна перестать себя мучать»  Да, я согласна с ним — просто лежать и ждать конца - это невыносимое занятие. С невероятным усилием я наконец заставила себя встать и вяло побрела к книжной полке, которую стабильно раз в неделю перебирала, дополняла, расставляла книги по-новому. То по алфавиту, то по цвету, иной раз от маленькой к большой по толщине, в следующий раз по высоте. Там стабильно оставались мои любимые романы, учебники по истории магии, трактаты по защите от темных искусств… Я провела пальцами по корешкам, но ни одна книга не вызвала в душе ни искры интереса.  Ещё недавно я могла одним только кончиком пальца заставить книжку взмыть вверх и изящно раскрыться на нужной мне странице, обдав буквы светло-сиреневым свечением. А что сейчас?  Зачем вообще читать? Зачем читать о магии, которую я больше не смогу применить? Зачем погружаться в вымышленные миры, когда мой собственный рушился на глазах? Разве… только если поглядеть, как чья-то жизнь куда хуже? И я взяла книжку в монотонной серой обложке, посреди которой красовались кислотно-желтые буквы: «Генезис» Эту книгу я случайно нашла в библиотеке этим летом, она одиноко лежала у камина на читальном столике, подозрительно новая и не потертая - какими были многие пособия здесь.  Я сначала пыталась найти что-то об этом произведении в учебниках истории литературы, но ничего не выведала. Затем подумала, что её оставил Драко. Но тот только презренно повел бровью, немногословно высказавшись о «пресности» обложки. Тогда, конечно, я решила спросить у Люциуса. И он мне сказал, что это антиутопический роман на случай, если вдруг тебе показалось, что жизнь слишком сложная и страшная.  Да. Определенно мой случай. Я уселась на кресло, перед этим с кряхтением закутавшись в тяжелый плед, и раскрыла книгу, на первой страничке врезаясь в стихотворение.  Дрожащий мрак , окутав тело безобразно, Взлетел вдруг ввысь, оставив черный след, И этот след, как образ светлоглазый,  Расплылся И будто его нет Но не прошло и полного мгновения Как небо затянулось чернотой,  А из земли посыпался вверх пепел  Объемля солнце своей проклятой мглой.  Поднялся ветер И был он виден глазу  Тому, кто разглядел там свет  И ожило то тело сразу, справляясь с тем,  Как воздух перекрыл несуществующий корсет. Вскочив,  Точно восторженный ребенок,  Понесся силуэт неведомо куда, Ломая пальцы и даваясь слюною,  Он спотыкался , но не смыкал свои глаза.  Все мчался он сквозь пепельные вихри, Слепящий свет — как нож в его зрачках,   Но с каждым шагом тени становились липче Пока невыносимым грузом не обвисли на плечах.   Вот крохи солнца — «Они всё ближе, ближе!» Уже ладонь простёрта ввысь Но тьма, что жилы точит ниже,   Вдруг сжала ему горло — «Не гонись»… И рухнул он, разбив колени О камни, что таила твердь,   А свет, что звал к себе на встречу Стал схожим пеплом,  Как и его же смерть И снова мрак в пустых глазницах Смешалась песня с хрипотой. История о том, как человек, став нитью Рванулся — чтобы слечь плитой. Я очнулась от чтения спустя чуть больше часа, когда была уже на сто сорок первой страничке, замечая, как из моих глаз текут слезы.  «Отвлечься от своих страданий изучением чужих, интересный мазохизм» — смогла пошутить я, но эта шутка была скорее защитной реакцией и желанием избавиться от осадка, который успела оставить эта поистине мрачная книга. Мой взгляд упал на дверь ванной, и мне сразу же захотелось умыться. Сколько времени я этого не делала? Да, я определенно должна была смыть с себя следы вчерашних слез, этого липкого, противного ощущения бессилия. Может быть, вода поможет мне почувствовать себя… чище. Нормальнее. Хотя бы на немножко. Отложить книжку, которая явно меня заинтересовала, затем скинуть с себя плед, встав с кресла и дойти до ванной, оказалось новым испытанием. Ноги так и оставались ватными и непослушными. Я держалась за стены, за косяки дверей, пока дыхание сбивалось от простого усилия — пройти жалкий десяток шагов. Как же наверное ужасно жить стареньким, немощным магглам, которые и так никогда в жизни не могли облегчить себе труд волшебством, так и в старости вынуждены передвигать обессиленными ступнями, пока вокруг них носятся полные энергии внуки.  Я включила воду. Теплую, почти горячую. Пар начал запотевать зеркало, скрывая моё отражение — бледное лицо с серыми синяками под глазами, сухие губы, тусклые, разлохматившиеся волосы. Я была благодарна пару, который покрыл моё отражение, превращая его в мутное пятно. Потому что я не хотела на себя смотреть. Стянув с себя пижаму, от чего сразу же оказалась окутана мерзким ознобом, я залезла под струи воды, которые обожгли мою кожу приятным жаром, на мгновение прогнав ледяное онемение, сковавшее конечности — я закрыла глаза. С искренним старанием попыталась представить, что она смывает не только пот и слезы, но и эту «болезнь», эту слабость, весь этот ужас. Представила себя полугодом ранее, летним вечером, когда также замерзла, правда от безобидного сидения на террасе за книгой и любимым цитрусовым лимонадом со льдом, а не от того, что оказалась полностью лишена магии, позволяющей мне жить. Тогда я тоже залезла под горячий душ и с удовольствием вдыхала ароматы цветочного мыла.  Но иллюзия была недолгой. Стоило мне выключить воду и сделать первый шаг на прохладный пол, как меня пронзила дрожь. Сначала легкая, потом всё сильнее, пока зубы не застучали в унисон бешеному ритму моего сердца. Я уже стояла на пушистом ковре, завернутая в огромное махровое полотенце, но крупный неконтролируемый озноб не переставал обдавать всё мое тело. — Ч-что з-за ч-черт…! — разозлено прошипела я, неспособная остановить свою челюсть от дергания. Уже, если быть честной, пожалела, что жаловалась на вчерашний жар — ведь теперь мечтала вернуться в лихорадку, лишь бы не испытывать этой зябкой трясучки.  Я поспешно вышла из ванной и побрела обратно к кровати. Мои мокрые волосы, которые я не могла высушить - так как была неспособна даже на самое элементарное заклинание, замерзали на плечах, оставляя ледяные капли на коже. С инстинктивной скоростью натянула на себя толстенные флисовые штаны и мягкий плюшевый свитер с горлом, затем буквально зарылась под одеяло, подняла его до подбородка и свернулась калачиком, пытаясь согреться. Но холод шел словно изнутри и дрожь никак не унималась. Я лежала и тряслась, глядя в одну точку на стене. Мысли путались, накатывая мутными, тяжелыми волнами. Я стояла на залитой солнцем лужайке возле Хогвартса. Конец учебного дня, последнего перед тем, как неожиданно начнется война. Я всё знала, знала, что Темный Лорд наступит вот-вот. Но не смела говорить об этом, не смела даже ради самого близкого друга предавать дом, в котором росла.  Я была зажата между двух огней, и оба сулили мне сожжение. С одной стороны — семья. Не кровная, но та, что дала мне крышу над головой. Предать Малфоев? Это значило бы подписать им приговор. Люциус был слишком глубоко впутан в эту машину, чтобы просто выйти из неё. Один мой неверный шаг, одно слово, брошенное не в том месте, — и чаша весов могла качнуться в пропасть. Я не могла этого допустить. Я выросла в этих стенах, я слышала, как Люциус разговаривает с Драко, требуя от него быть жёстче, сильнее, беспощаднее — всё для того, чтобы выжить. Видела, как он пытался успокоить вечно-разъеренную Нарциссу, требующую нереальные вещи. То: «Сейчас же уезжаем отсюда, Люциус!» то: «Проследи за Беллатрисей! Она безумна!» Их мир был миром постоянной угрозы, и моя благодарность, моя странная, искажённая лояльность, не позволяли мне стать той, кто эту угрозу усугубит только сильнее. А с другой стороны был Фред. И весь его мир — мир Ордена, мир «добра». И здесь меня пожирал стыд. Стыд за свою «семью», за то, с кем меня ассоциируют. Я видела, как на меня смотрят некоторые члены Ордена и их дети, родственники — не все, но многие. В их глазах читалось не просто недоверие, а плохо скрываемая брезгливость. Для них я была «девчонкой Малфоев», воспитанницей Пожирателя. В их рядах царил дух фанатизма, праведного гнева, который не оставлял места для полутонов. Ты либо с нами, либо с ними. Ты либо святой, либо чудовище. А если тётя твоего лучшего друга когда-то училась в одном классе с Пожирателем, то и ты уже почти что враг. И Хогвартс стал лишь уменьшенной копией этой войны. Презрение ко всему Слизерину витало в воздухе очень густо. На нас смотрели как на клейменных. Каждый ученик в зелёно-серебристых галстуках был заочно виновен. Виновен в том, кем были его родители, в том, какие идеи царили в его доме, в том, что он научился выживать, притворяясь. «Все Слизеринцы — тоже Пожиратели», — этот шепот я слышала постоянно. И от этого становилось горько и невыносимо обидно. Потому что я-то знала, что это не так. Я знала Драко, который не желал всего этого, был заложником. Как и его отец. Я знала себя. Поэтому я не поддерживала идеи Ордена Феникса. Не потому, что верила в идеи Тёмного Лорда. А потому что не могла принять их методы — это деление мира на чёрное и белое, эта готовность сжечь на костре любого, кто оказался по «ту» сторону баррикады по рождению или обстоятельствам. Они боролись с тиранией, сами становясь тиранами в своих убеждениях. В звенящем шуме возни студентов, двое — я и Фред Уизли — нашли тихий уголок под раскидистым дубом. Он что-то рассказывал, размахивая руками, его рыжие волосы горели на закате, а лицо озаряла его та самая, знаменитая улыбка. Но потом его выражение стало серьезным. — Знаешь, Энн, — сказал он, и его голос, обычно такой балагурский, зазвучал необычно мягко, — Я знаю ты думаешь, что с тобой что-то не то раз... — он не стал договаривать о семье, которая меня воспитала и о том, кем они были.  — Но это не так. Ты другая. Все эти дурацкие войны…  — он небрежно помахал рукой, — Я не знаю что будет потом, но я не верю, что ты способна быть жестокой. Знай, я всегда помогу тебе. Он взял мою руку. Его пальцы были такими теплыми, живыми. В тот миг я почувствовала себя не странной воспитанницей дома Малфоев, а просто девушкой , которую видят отдельно от этого, которой дорожат. Я поверила в эту иллюзию принятия. Но сейчас, следом за этим мнимым теплом воспоминанием, пришло другое понимание — холодным, острым лезвием. Теперь мне действительно нужна была помощь.  Я умирала. И мысль обратиться к нему, к Фреду, мельком пронесшаяся в моем сознании, сразу оказалась сметена горькой, почти циничной ясностью. Разве посмела бы я? Возложить на него такую ношу?  «Фред, я умираю, спаси меня».  Нет. Ни за что. Я бы скорее сгнила заживо в одиночестве, чем взвалила бы на того, кого… к кому испытывала чувства, ответственность за свою жизнь. Это было бы эгоистично, жестоко, непозволительно. Тогда почему посмел он? Мысль вонзилась в сознание с пугающей отчетливостью. Он знал. Знал, что просит меня украсть величайшую реликвию у человека, который был для меня всей опорой в жизни. Знал мой характер — моё стремление оправдать доверие, и вечную борьбу с чувством долга перед семьей Малфоев. В тот день на озере, он видел во мне не союзника, не друга, чьи чувства нужно беречь. Он видел только решение. Решение своей проблемы. Проблемы его отца. Он не стал рисковать сам, не стал пытаться своими руками найти зелье в поместье Малфоев, что при всей его ловкости, в теории, можно было провернуть. Он просто попросил меня. Зная, что в случае провала весь гнев Люциуса обрушится именно на меня. Зная, что я буду разрываться между долгом перед опекуном и желанием помочь ему. А потом… потом был Рон. Его насмешливый тон, скрывающий отвратительные оскорбления.  Фред использовал меня. Использовал мою привязанность, одиночество. И теперь, когда я лежала, разбитая и обессиленная, эта правда жгла душу куда сильнее, чем невыносимый озноб. Слезы снова выступили на мои глаза, но на этот раз они были не от отчаяния, а от горького прозрения. И словно в противовес этой горечи, из глубин памяти всплыл другой образ. Зима. Мне было лет семь. Я упала на замерзшем озере в парке поместья, сильно расцарапав колено и порвав новое шерстяное платье. И тогда я рыдала не столько от боли, сколько от страха перед реакцией Нарциссы.  Она всегда злилась из-за моей неуклюжести. Но нашел меня Люциус, поднял на руки — и я помню, как вжалась в его дорогую мантию, пачкая её кровью и своими слезами. Он не отчитал меня, не сказал ни слова, а просто отнес домой, сам, даже без магии, очистил и перевязал рану. А потом, уже укладывая меня в постель, он произнес всего одну фразу:  — Неловкость – не преступление, Аннет. Преступление – не суметь подняться после падения. Я тогда не поняла до конца что значат его слова. Зато понимала сейчас. Мистер Малфой никогда не говорил лишних слов, но всегда был рядом. Он учил меня, защищал, опекал и обеспечивал. И сейчас, когда мой мир рушился, когда все иллюзии развеялись в пух и прах, я с ужасной, пронзительной ясностью поняла. Самый важный и близкий человек это не тот, кто защитил однажды и сохранял доблестное лицо до тех пор, пока был способен на это. Это тот, кто никогда не просил рисковать всем ради себя. Это тот, кто молча стоит рядом в твоей беде, даже если ты сама во всем виновата. Это тот, чья магия, холодная и чужая, всё равно становится щитом против твоей собственной боли. Я ощутила, что больше не трясусь, мои зубы не стучат, а дыхание стало спокойнее и глубже. Мне больше не было так холодно.  Шмыгнув носом, я захотела высунуться из под одеяла, но в следующую секунду услышала короткий стук в дверь — ко мне в комнату пришел Люциус. Будто в дополнение к моим мыслям. Как специально. Когда он шагнул внутрь, я зарылась в шуршащий под моими пальцами пододеяльник сильнее, чувствуя как меня окатывает неконтролируемая волна стыда. Сначала я захотела сделать вид, что сплю, но не успела даже закрыть глаза – как он на меня взглянул. — Ты проснулась, — утвердил мистер Малфой, неспешно дойдя до окна и совсем чуть-чуть приоткрыв шторы. Видимо, чтобы немного света помогло ему разглядеть меня в этой утренней полутьме.  Лицо я так и не высунула, из под одеяла торчали лишь мои глаза. — Как твое самочувствие? — осведомился он, обернувшись и выжидающе уставившись ровно на меня. Из его серебристых глаз беспокойства не убавилось.  — Н…нормально, — только сумела буркнуть я и сразу же захотела накрыться покрывалом полностью.  — Нормально? — он вдруг подошел к кровати и сощурился, — Ты плакала?  — Н…нет я не… Шумный вздох не дал мне закончить. Мистер Малфой прикрыл глаза и потер переносицу с таким видом, будто у него невыносимо раскалывалась голова.  — Прошу. Не обманывай меня, Аннет. Сейчас в этом уже нет никакого толка. От этих слов мне стало ещё более совестно. От этого «прошу» стало даже как-то больно. Я переборола себя, чтобы убрать с лица одеяло. Мистер Малфой так и продолжал глядеть на меня. — Так, как ты себя чувствуешь? — повторил он вопрос.  — Кхм… получше. Чуть получше, но всё равно такое ощущение, будто все мои конечности… обмякли, — я с трудом подобрала слово, описывающее это ужасное чувство ватности и непослушности собственного тела. Мужчина присел на край кровати и сначала невесомо приложил свою прохладную ладонь к моему лбу. Я покосилась наверх, от чего голову мгновенно пронзила тупая боль. — Жар так и не прошел, — констатировал он удивительный для меня факт, ведь сначала меня морозило так сильно, будто температура моего тела упала до нуля, а сейчас я практически ничего не ощущала. — Дай мне руку.  Я послушалась и, приподнявшись спиной по подушкам, вытянула руку. И он её вновь спрятал меж двух своих ладоней. Только на этот раз я была в сознании более ясном, чем в прошлый, а от того завороженно наблюдала, как Мистер Малфой на мгновенье прикрыл глаза и что-то прошептал. Какое-то… заклинание? Определенно незнакомое мне.  И в следующую секунду ладошку пронзил холодок — от неожиданности я дернулась, но Люциус не отпустил меня. Он словно ждал, наблюдая, как холод поднимается по руке, достигает плеч, касается шеи, а затем обрушивается вниз, прямо под грудину, где странным образом растворяется, разливаясь по всему телу волной мурашек и… облегчения. Когда он отпустил мою руку, я с изумлением обнаружила, что слабость отступила, сменившись призрачной, но ощутимой крепостью в мышцах. — Что это…? — спросила я, осматривая свою ладошку. Но мне не ответили.  Вместо этого я услышала строгое: — Тебе нужно поесть.   — Я не уверена, что смогу после… — Я не спрашивал уверена ты или нет. Я лишь сказал, что тебе нужно поесть, Энн.  И я вновь прижала к себе одеяло, подтягивая тяжелую ткань к подбородку.   — Хорошо. Я постараюсь, — согласилась я. Мне теперь совсем не хотелось с ним спорить. И вообще, я очень сильно желала просто попросить прощения. Но знала, что Мистер Малфой лишь махнет рукой на меня и скажет что-то вроде: «Извинения не помогут исправить ситуацию» И будет абсолютно прав. Что вообще способно исправить эту, так называемую , ситуацию? По-моему, легче меня взять и убить. Не мучаться и не возиться со мной. И пусть я конечно думала, что так легче, от этих мыслей по спине у меня прошлась новая волна мурашек. Я не хотела умирать. Совсем. — Мистер Малфой, — обратилась я к Люциусу, когда он поднялся. Заведя руки за спину, он внимательно меня осмотрел. — Я… я хотела спросить. Какие есть ещё способы, чтобы… — я не могла говорить прямо. Не знаю почему, но слова застревали где-то в горле, заставляя меня заикаться. —… способы вылечить меня? — Еще способы? — сразу же переспросил он, — По твоему их несколько?  Меня этот его недоуменно-категоричный тон удивил. Будто бы я должна знать как именно он собрался «Вне всяких сомнений разбираться с этим». — Эм… я думала может помочь зелье и… если не оно, значит будет другой способ… — Если не оно? — Люциус остановил меня, — Ты полагаешь, что я не стану использовать зелье?  Его слова прозвучали как укор, пригвождающий меня к позорному столбу. Но странным образом к стыду тут же примешалось щемящее, слабое облегчение. — Вы… дадите мне зелье? — выдохнула я, широко раскрыв глаза. Внутри всё сжалось в ожидании его насмешки или холодного отказа, который поставит точку в моих наивных надеждах. Но, вопреки любым моим представлениям, Люциус принял вид глубочайшего, острейшего разочарования, удрученности и недовольства. В его глазах, обычно совершенно нечитаемых, пылала какая-то темная, горькая буря. Он молчал, и это молчание давило на меня ещё сильнее каких-либо слов. Мне казалось, что я должна что-то сказать или объяснить, но голова была пуста.  — Объясни мне, — наконец произнес он, и голос его был отточен, как клинок, — Отчего ты так обесцениваешь собственную жизнь, что считаешь сохранность этого зелья важнее своего спасения? Я не знала, что ответить. Его вопрос повис в воздухе, обнажая всю глубину моего заблуждения. Моей глупости. Моих ошибочных представлений. Я смотрела на него, на этого человека, который всегда и для всех казался суровым, устрашающим, опасным и неприступным. Не способным на жалость.  И вот, я видела в его глазах не просто гнев на мой самообман, а разочарование. Разочарование от того, что я даже не допускала мысли, что он готов на любые действия, чтобы не допустить моей смерти.  — Я… я не знала, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Я думала… оно слишком ценно. Что есть другие пути… — Другие пути? Слишком ценно? — он вдруг резко провел рукой по убранным назад волосам, чуть ли не нарушая их безупречный вид. — Аннет, это зелье — всего лишь вещь. Пыль. Ничто. По сравнению с твоей жизнью.  Он сделал шаг вперед, и его тень снова накрыла меня. — Ты – моя ответственность. Моя… — он резко остановил себя, подбирая слово, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое, — …ты будешь жить. Без всяких «но» и «если». Поняла меня?  Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Слезы снова грозились выступить на глаза, но на этот раз не от отчаяния, а от осознания чего-то огромного, что до конца я не могла пока понять… Я себя сдерживала от порыва всех взбушевавшихся во мне эмоций. От облегчения в уверенности, что буду жить. От потрясения в какой иллюзии всё время находилась. В этот момент дверь в спальню с лёгким скрипом приоткрылась, и на пороге показался Книзл. Осторожно, пушистый зверёк просунул голову в щель, уставившись на меня умными блестящими глазками-бусинками. Он тихо мяукнул, вопросительно и неуверенно, будто спрашивая разрешения. Получив молчаливое одобрение, стремительно рванул вперёд и в один прыжок оказался на кровати. Он тут же уткнулся холодным влажным носом мне в ладонь, требуя ласки, а затем, словно чувствуя мою болезнь и смятение, начал крутиться на одном месте, утаптывая одеяло рядом с моим боком, чтобы улечься как можно ближе. Его пушистое тело прижалось ко мне, наполняя живым, успокаивающим теплом, и он принялся старательно вылизывать мои пальцы, будто пытаясь смыть с них следы болезни и страха. — Ты ведь не помнишь, что с тобой произошло. Верно? — его вопрос прозвучал неожиданно, резким контрастом на фоне моих смутных мыслей и нежного воркования Книзла. Он заставил меня очнуться и осознать: я и правда не удосужилась задаться этим вопросом. Что же со мной случилось на самом деле? Что вырвало из жизни два месяца и обратило в пустую, безмолвную оболочку? — Н…нет, — прошептала я, и голос мой прозвучал потерянно. — Я помню лишь, как уснула... — Тебя усыпили, — поправил он, и его слова упали, как камень в воду, расходясь ледяными кругами по моему сознанию. Да. Я помнила то странное чувство онемения в руках и тяжесть на веках, которые невозможно было держать открытыми. Я уже собралась спросить, кто, кто это со мной сделал. Но мистер Малфой оказался быстрее, принимаясь безжалостно выкладывать факты. — Затем, к тебе применили заклятие подавления — оно временно высушивает магическую энергию волшебника, делает её… инертной. — Но… — я как могла пыталась осмыслить это. Книзл, почувствовав моё напряжение, жалобно заскулил и прижался ещё сильнее. — И уже потом, — голос Люциуса стал тише, будто он хотел смягчить правду, — Застывшую магию вытянули из тебя. И ты уже не могла очнуться самостоятельно. Твое тело почти два месяца боролось за выживание, пытаясь компенсировать потерянное. Услышанное повергло меня в оцепенение. Это звучало так… варварски. Так бесчеловечно. Даже при всем сдержанном и невозмутимом повествовании Мистера Малфоя, чей голос звучал для меня всё это время успокаивающе. Я машинально запустила пальцы в густую шерсть Книзла, ища в ней опоры, а он в ответ благодарно тыкался головой мне в ладонь. — Но зачем…? — наконец вырвалось у меня, и в голосе зазвенела дрожь, — Кто это сделал…? — За тобой следили, Аннет, — его слова не оставляли места для сомнений, — Следы чужеродной магии тянутся от школы. Они были в поезде. И здесь, на территории поместья. В тот самый день, когда ты сюда приехала. Какая цель? Очевидно, — он развел руками. В голове всё сложилось в единую, уродливую картину. Пазл, который я бы не смогла собрать сама в силу своей опрометчивости и наивности, теперь предстал передо мной во всей своей чудовищной простоте. — Зелье…? Его украли? — я прошептала это быстро. И когда увидела в ответ короткий кивок головой, то машинально прикрыла глаза, сгорая от стыда и ярости. Книзл, почуяв новую волну отчаяния, принялся топтать лапами пододеяльник. Я не просто ошиблась. Мной воспользовались. Я была ключом. Слепым, глупым ключом, который сам вставил себя в замочную скважину и повернулся, впуская чужака. Но кто так поступил? Драко? Нет, это было бы слишком просто, слишком глупо. Он бы даже не догадался такое провернуть. И даже если бы это был он, Люциус уже давно вытряс из него и зелье, и извинения, и кучу сожалений о содеянном, причем самым что ни на есть отцовским малфоевским способом. Я снова посмотрела на Люциуса, ища ответа в его непроницаемом лице. — Кто? — спросила я опять, и на этот раз в моем голосе была уже не просьба, а почти что требование. Я имела право знать кто превратил меня в это беспомощное существо, какое я могла узреть в зеркале туалетного столика, стоящего напротив кровати. Но Мистер Малфой молчал. На его лице на мгновение мелькнула тень не нерешительности, нет, он не знал такого чувства. Скорее это была взвешенная осторожность, холодный расчет. — Тот, кто больше не причинит тебе вреда, — произнес он наконец, — Это всё, что тебе нужно знать на данный момент. Он игнорировал. Намеренно. Осознанно. И это зажигало во мне новую, колющую искру отчаяния, смешанного с гневом. — Почему? — мои пальцы впились в одеяло, — Почему я не могу знать? Это же… это случилось со мной! — Потому что, — в его взгляде появилась стальная твердость, не оставляющая пространства для моей уверенности, — Даже то, что я сейчас рассказал – опасно для тебя. Ты едва держишься и должна сосредоточиться на своем состоянии. Когда окрепнешь… тогда мы поговорим. В окно пробилось солнце, через щель меж штор, а затем меж балдахина, оно неприятно врезалось прямо мне в глаза. Я пощурилась, а Люциус сразу же взял и движением руки заставил шторы закрыться, балдахин расправиться, а миниатюрные канделябры на стенах моей комнаты зажечься. — А сейчас, — его тон вновь стал деловым, отрезающим все мои дальнейшие вопросы, — Твоя задача довольно простая – есть, спать и позволять лекарствам делать свое дело. Всю остальную работу, — он многозначительно посмотрел на меня, — Сделаю я.