Эликсир её жизни

***

Девятнадцать лет назад до основного повествования. Бал в Министерстве Магии по случаю его основания был, как всегда, воплощением показного шика. Заколдованные золотые канделябры мерцали под потолком, начищенными до зеркального блеска, изысканные костюмы, мантии и платья сливались в пестром водовороте, от которого рябило в глазах. И среди этого напускного великолепия, он – Люциус Малфой, молодой наследник одной из самых влиятельных семей, был воплощением холодного, отстраненного совершенства. Его не вычурная, но богато-изумительная темная мантия с серебряным шитьем сидела безупречно, платиновые волосы были убраны в низкий строгий хвост, а лицо, с резкими, аристократическими чертами, оставалось бесстрастной маской. Он обменивался привычными светскими любезностями, коротко кивал, улыбался той ледяной улыбкой, что совершенно ничего не значила. Но всё его существо скрывало напряжение в ожидании. Он ждал её. Неосознанно, пока бесстрастно обводил глазами широченные залы, наделся увидеть её. Не контролируя, желал поймать острым слухом мелодичный голос. Подсознательно, пытался уловить обонянием веяние мягкого аромата сладковатой цедры, окутанной прохладной лавандой. И вот, оркестр заиграл вальс. И он увидел... Эллис Уиллсон, хрупкая и изящная, стояла у огромной колонны, и в тот миг весь шумный бал для Люциуса перестал существовать. На волшебнице было длинное шелковое платье цвета слоновой кости, скромное и оттого невероятно элегантное, с приоткрытыми плечами и рукавом, спускающимся до самых её тоненьких пальчиков. Расшитое мельчайшим узором из жемчуга, словно иней. Её темные волосы не были закручены в сложную прическу, какими увлекались многие дамы. Они, такие воздушные, аккуратно уложенные назад, были обрамлены лишь венком из тех же крохотных жемчужинок, оставляя открытой длинную линию шеи, на которой единственное украшение — подвеска с лунным камнем, что, казалось, сверкала собственным сиянием. Но главное — её глаза. Ярко-голубые, как летнее небо после грозы, огромные и полные того смятения, что Люциус помнил по её письму. Их взгляды неизбежно встретились через зал. Он видел, как она замерла, как её пальцы судорожно сжали складки платья. Не позволяя себе ни секунды сомнения, молодой человек пересек бальный зал, его шаги были беззвучными и полными неоспоримой решимости. — Мисс Уиллсон, — голос прозвучал обходительно, только для неё. Он протянул руку вперед, — Позвольте мне иметь эту честь. Держась безупречно, но совсем не пряча своего искреннего смущения, волшебница молча, с едва заметным кивком, положила свою тонкую руку в его ладонь. Её пальцы были замерзшими, и Люциус почувствовал в них легкую дрожь. Вступительный такт, их пара закружилась в вальсе. Маг вёл танец с безупречной, почти математической точностью — его рука на хрупкой талии была твердой опорой, но прикосновение сквозь тонкую ткань платья жгло ему кожу. Каждое движение было выверено, каждый поворот — отточен. Внешне — это был образец аристократического танца. Внутри же Люциуса бушевал ураган. Он вдыхал легкий аромат тех самых духов — свежих и мягких, как первый снег. Он чувствовал, как при каждом повороте она тихо втягивала воздух , как пыталась отвести взгляд, но не могла. Он ловил мимолетные отблески света в её волосах, видел, как трепещут её длинные ресницы. Она была самой живой, самой настоящей в этой зале полной фальши и напускной светскости, и он, пленник условностей и долга, держал в своих руках самое большое своё искушение. А потому, пусть их танец казался безупречным венским вальсом, для Люциуса — это было целое сражение. Его пальцы, что покоились на талии девушки, ощущая каждый вздох, каждый жест, чутко распознали почти неосязаемую дрожь, бегущую по всему её телу. Он вдруг наклонился чуть ближе, его губы оказались рядом с ухом Эллис, и он сказал тихо, так, чтобы слышала только она: — Вы вся дрожите, мисс Уиллсон. Эллис вздрогнула, словно пойманная на чем-то запретном. Её взгляд метнулся вниз, губы тронули несвязные слова: — Это… просто в зале прохладно. Я, кажется, немного замерзла. Люциус, конечно, понял. Понял, что далеко не холод мраморных стен виноват в этой трепетной вибрации. Это было то же самое, что сжимало его собственное горло и заставляло кровь пульсировать в висках. Вместо ответа его рука чуть сильнее притянула её к себе, сократив и без того почти неприличную дистанцию. Но это не было грубым жестом, это было движение, полное невероятной, сокрушающей все барьеры бережности. Он будто укутывал Эллис невидимым щитом, внутри которого можно было забыть о сотнях наблюдающих глаз, о долге, о будущем — обо всем, кроме этого момента. — Не волнуйтесь, — его голос прозвучал низко и успокаивающе, словно он угадывал ход каждой её тревожной мысли, — Просто расслабьтесь. Мы всего лишь на министерском балу. Самое страшное, что может случиться — это сэр Окли снова начнет цитировать свои мемуары о торговле стручками пузырьковой фасоли. Неожиданная сухая шутка, столь ,казалось с виду, несвойственная ему, сработала. Эллис сначала лишь поджала губы, а затем её уста окутал тихий смешок, который она тут же попыталась скрыть, спрятавшись у крепкого плеча Люциуса. Но было поздно — её глаза, еще секунду назад полные смятения, теперь сияли, а на щеках заиграли предательские ямочки. Она посмотрела на него, и в её взгляде была уже не только робость, но и ответная, сокрушенная нежность. — Вы ужасны, мистер Малфой, настолько, что не восхищаться этим невозможно, — прошептала она с улыбкой. — Это взаимно, мисс Уиллсон, — парировал он, и в его собственных, обычно ледяных глазах, на мгновение вспыхнул теплый, живой огонек. Танец закончился слишком быстро. Двое замерли, и на секунду Люциус не отпускал Эллис — его пальцы всё еще чувствовали тепло её тела. Потом он отступил, сделав безупречный, формальный поклон. — Благодарю вас, мисс Уиллсон. — Это мне следует благодарить, мистер Малфой. — её голос был всего лишь шепотом. А в его глазах, прежде чем он снова натянул на себя холодное спокойствие, промелькнула неистовая и запретная нежность.

***

Тяжелый и громкий стук раздавался из под пошатывающейся деревянной двери. Это Люциус Малфой долбил по ней кулаком, в желании дозваться хозяина дома. Его аристократические манеры исчерпывались — сначала он постучал слегка, затем настойчивее, на третий раз уже ударил, и вот, был готов направить на дверь испепеляющее инсендио. — Уверяю тебя, я взорву эту халупу в щепки, если ты сейчас же не откроешь мне дверь…! — резанул он студёный воздух своим стальным голосом, и уже занес руку, чтобы выудить палочку из трости, как вдруг дверь перед ним резко отворилась. На пороге, неподвижным камнем стоял Северус Снейп, без всякого интереса и энтузиазма осматривая гостя. — Неужели. — вытянул Малфой, шагая вперед. Но черноволосый маг сразу сам вышел за порог, преграждая путь внутрь своего дома. — Зачем ты пришел? — сквозь зубы процедил Северус, на что аристократ сузил глаза. — Я не собираюсь вести беседу, стоя на этой пропахшей сгнившим мусором и крысами улице. — Конечно… не собираешься. — Северус тянул слова низко и медленно, в следующее мгновение, резко, подобно летучей мыши, нырнул обратно в дом. Но, за секунду до того, как замок бы глухо защелкнулся, Люциус закатил глаза и рассек воздух ладонью, от чего дверь буквально вылетела из петель. — Прекращай эти детские игры. Я бы не приходил, если бы это не было необходимо. — отчеканил аристократ. Снейп лишь медленно и молча обернулся назад, вскидывая угольно-черную бровь на валяющуюся в нескольких метрах, посреди мощенной дороги, дверь своего дома. Лишь через несколько секунд, он удостоил вниманием Малфоя. — Что тебе нужно? — повторил он вопрос, обретая ещё более угрюмый и мрачный вид. Он не желал общаться с Люциусом, но знал, что тот не оставит в покое, пока не получит своё. — Говори быстрее, у меня нет времени на твои очередные дилеммы. Малфой шагнул за порог, легким движением пальцев вернув и закрепив дверь на её прежнем месте. Вход закрылся, и дом окутали заглушающие чары. — Может ли попасть на территорию Хогвартса посторонний? — не тратя время на прелюдии, Люциус задал прямой вопрос. — Посторонний? — Северус недоумевал, — К чему такой интерес? Малфой лишь сузил глаза и поджал губы. — Ты сказал, что у тебя нет времени. Так отвечай! — потребовал он, — Может или нет? — Нет, — кратко ответил Снейп, но по взгляду своего гостя понял, что вынужден пояснять, — На территорию может попасть каждый, кто когда-либо учился или работал там. Внутрь замка только студент, действующий преподаватель, или тот, у кого есть на это официальное разрешение. Северус закончил монотонное повествование. Его взгляд был уставшим, отстраненным и сухим. Он прямо сейчас был готов прикончить Малфоя, и потому ненавидел то, как этот высокомерный аристократ вынуждал перед ним отчитываться. — Ты украл зелье? — вопрос Люциуса был неожиданным, резким, голос его низким и опасным, лишенным всякой насмешки. Снейп не скрыл своих эмоций — на его невыразительном лице прошлось не недоумение, а нечто большее — глубокая, старая обида, смешанная с внезапным холодным пониманием. — Какое зелье, Люциус? — тон звучал шепотом, полным яда, — Тот флакон, что ты заставил меня разбить о пол этого дома? Маг укутался в свою длинную мантию, — Ты спрашиваешь, украл ли я то, что ты сам же уничтожил на моих глазах? — Ты слышал, что я спросил, — сквозь стиснутые зубы процедил Люциус, делая шаг навстречу, — Ведь так, Северус? Ты всегда очень проницателен. Снейп замер, его черные глаза расширились на мгновение, а затем сузились до щелочек. Губы вытянулись в тонкую, безжалостную линию. — Или… оно не уничтожено, — догадался он, и это не было вопросом, а констатацией чудовищного предательства. Той самой «гнили», о которой он кричал Люциусу в их последнюю встречу, — Ты солгал. Зелье не уничтожено, да? — Северус неспешно зашагал на старого друга, теперь испытывая непреодолимое желание придушить его голыми руками. — Что за зелье я разбил? Что за спектакль ты тут устроил… — Это была копия. Люциус ответил бесстрастно, хоть на самом деле его хладнокровие начинало трещать по швам, обнажая клокочущую внутри ярость и отчаяние, — Копия, которую я создал. Сложная, изнурительная магия, стоившая мне немалых сил. Почти неотличимая от оригинала, — без удовольствия хвалился он, — И я сделаю тебе такую же, если ты поможешь мне сейчас. Снейп замолчал, его пронзительный взгляд буравил Люциуса, взвешивая каждое его слово. Воздух в комнате сгущался от невысказанного прошлого и смертельно опасного настоящего. — Ты что, предлагаешь мне сделку? — осведомился Северус, и в его голосе не было ни капитуляции, ни доверия. — Я использую оригинал — и твой обет снимется. А затем отдам копию для… твоих целей, — разъяснил Люциус, но в ответ ему лишь махнули рукой. — В чем подвох, Малфой? — Снейп язвительно растянул его фамилию, — Я не поверю, что ты внезапно прозрел и возжелал благородства. Говори правду. Почему сейчас? Почему такая спешка? Аристократ отвернулся, его взгляд скользнул по темным стенам, хранящим память о его жестокости. Он не хотел раскрываться. Не перед этим человеком. — Говори! — прикрикнул Снейп. — Аннет, — имя сорвалось с губ Люциуса против его воли. Как расчетливый стратег он понимал — Северус не станет помогать, если не услышит правду. Малфой обернулся, и Снейп увидел в серебристых глазах то, чего он никогда не замечал за все годы, что его знал. Бездну холодной ярости, бездну высокомерия — кромешный, животный ужас. Океан отчаяния, столь же глубокого, как его собственный. — Она умирает, Северус. Если я не найду это зелье и не использую его на ней, она умрет. В кабинете повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Снейп, всегда такой собранный и язвительный, казалось, на мгновение был ошеломлен. Он знал девочку. Воспитанницу Малфоя. Тихая, способная ученица Слизерина. Умирает. — Что от меня требуется? — спросил Снейп наконец, и его голос утратил ядовитость. Люциус же, заметив, как стена недоверия дает трещину, вернул себе самообладание. — Тот, кто украл зелье, преследовал её. Следы ведут прямиком в Хогвартс. Я не верю в совпадения. Мне нужны ориентировки, — бросил он просьбу, больше напоминающую приказ. — Ты всегда знал всё, что происходит в этих стенах. Кто из новых или старых обитателей замка мог знать о зелье? Кто обладал достаточной силой и знанием? Снейп медленно кивнул, его ум уже работал, перебирая возможности. — Это потребует времени, — медлительно заключил он, — Подозрений может быть множество. И твое доверие, Малфой, столь же зыбко, как и мое к тебе. Как я могу быть уверен, что ты снова не сыграешь со мной в свои игры? Люциус изучающе посмотрел на него. Затем, его рука скользнула во внутренний карман, и он извлек небольшой флакон с прозрачной, слегка мерцающей жидкостью. Он заколдовал его в воздухе, заставляя повиснуть между ними. — Верроксовая сыворотка, — холодно констатировал Люциус, будто заранее знал, что это «снадобье» понадобится, — Выпей и повтори, что не крал зелье. И тогда… — пальцем, он подтолкнул флакон Северусу, — Выпью и я. А затем расскажу всё, что спросишь. Снейп смерил отвар взглядом, полным глубочайшего презрения. Затем, не колеблясь ни секунды, он схватил его, выдернул пробку и одним глотком на половину опорожнил содержимое. Маг смотрел прямо на Люциуса, его черные глаза горели вызовом. — Я, Северус Снейп, не крал твоего проклятого зелья, — его голос прозвучал ровно и ясно, без единой ноты лжи. — И если бы я знал, что оригинал всё ещё существует, я бы пришел за ним сам. Швырнув по воздуху флакон обратно, он поморщился от горького привкуса на языке. — Теперь твой ход, Малфой. Повтори, что намерен изготовить копию и отдать её мне. Люциус наблюдал за ним, его собственное напряженное тело наконец немного расслабилось. Сыворотка не лгала. Он кивнул, коротко и резко подхватил флакон, а затем опустошил его. — Я уже начал делать копию , но без оригинала не смогу завершить. Как только настоящее зелье будет у меня, я изготовлю второе и отдам его тебе. Едва заметная ухмылка тронула губы Северуса. — Теперь говори. Что случилось с девочкой? — вопросил он, на что Люциус раздраженно прикрыл глаза. Аристократ пообещал ответить на все вопросы, а действие сыворотки ещё не прекратилось, потому ему пришлось оставаться честным. — Её магию вытянули. Целиком. Она стала… — Малфой помедлил, справляясь с нежеланием называть вещи своими именами. — Магглоподобной. Её тело угасает без собственной магической энергии. Снейп резко выдохнул, и в его глазах мелькнуло нечто, отличное от злорадства — быстрое, профессиональное понимание ужаса ситуации. — Обскур… Удержанный и вырванный насильно. Такую магию немногие способны применить. И еще меньше — решатся. — Вот именно, — прошипел Люциус, раскрошив прямо в ладони крохотный стеклянный сосуд, и поднимая мелкие частички вверх. — Так что скажи мне, Северус. Кто в стенах Хогвартса, помимо тебя, обладает и знанием, и жестокостью для такого? — осколки упали на пол, а затем, преобразившись в кипяток, испарились, — Кто ненавидит меня или мою семью достаточно сильно? Дамблдор мертв. Ты здесь. Так кто? Хотя бы кто-то, навевающий подозрения. Снейп отвернулся, его взгляд уставился в потрескивающий огонь, будто взывая к теням прошлого. — Есть… кое-кто, — медленно начал он, — Я лишь слышал… новый преподаватель зелий. Гекат, кажется? — маг поднял темные брови, — Он появился в начале этого учебного года. Заявленные документы безупречны, никаких личных причин тебе вредить, но… он задавал вопросы. Слишком много вопросов о студентах последнего курса Слизерина. В частности, об Аннет. Люциус даже не нахмурился, его лицо стало абсолютно бесстрастным. — Гекат? — осведомился аристократ, — Это же фамилия полукровок портовенщиков. — И? — лишь повел бровью Северус. — С каких пор портовенщики в двадцатом поколении становятся преподавателями зелий? — Люциус фыркнул, — Какое имя у этого нового профессора? — Не знаю. Имени не было указано ни в каких бумагах. — Интересно… — вытянул он с дальновидной подозрительностью, — Вот что, — дойдя до старой полки, усыпанной такими же старыми книгами, Люциус нашел там залежи пергамента и перьевых ручек. Вытянул один лист и той же левитацией отправил его в руки Северусу. — Напиши всю информацию о нём – когда он прибыл в замок, как выглядит, где его кабинет. — Я что, по твоему, похож на ищейку или понятóго? — тряхнул Снейп листом пергамента, но Люциус не поддался на этот сарказм. — Тебе нужна копия жидкого счастья или мне заняться этим делом в одиночку? — лишь отрезал платиновый блондин, убавив самоуверенность у бывшего зельевара, который не без тени неприязни, но всё-таки заколдовал перо стремительно выводить буквы на отсыревшем велени. — И что ты собираешься с этим делать? — Северус отдал список всего, что ему было известно о Гекате. — Беседовать, — кратко ответил Люциус, мельком пробегаясь по пергаменту и натягивая на свое бледное лицо безжалостную улыбку. — Твои методы, Люциус, давно уже… — У меня только один метод, — Малфой железно перебил недовольный вздох Северуса, — Выведать правду и достать зелье. — Безусловно, — подтвердил Снейп, видя, как меняется выражение лица Люциуса, — Я могу узнать больше о нём. Но это потребует времени и доступа, которого у меня нет. — Сделай это в самые короткие сроки, которые возможны, — приказал Люциус, — Я обеспечу всем необходимым. В ответ был лишь короткий кивок, а затем, на пергаменте, что покоился в руках аристократа, появилась новая строчка, по-видимому, содержащая в себе информацию об этом самом «необходимом» — Хорошо, тогда теперь… — Люциус повернулся к двери, его плащ взметнулся. — Я продолжу отслеживать следы зелья, а ты разузнай всё об этом... Гекате. И он вышел, оставив Снейпа одного в мрачном доме Эвансов. На этот раз дверь закрылась беззвучно, и Северус Снейп неподвижно стоя у камина, активно размышлял, выстраивая сети, в то время как в ушах звенела невысказанная клятва, на этот раз данная не Дамблдору, а самому себе. И ради зелья, и ради того, чтобы увидеть, как Малфой получит по заслугам за все свои игры.

***

Министерский бал близился к концу. Люциус, исполнив свой служебный долг в любезном общении с Министром Магии , наконец позволил себе удалиться. Он вышел на улицу, где моросил холодный осенний дождь, превращающий огни Лондона в размытые пятна. И тут… вновь увидел её. Эллис стояла под дождем, прислонившись к внушительной стене здания, не предпринимая ни малейшей попытки защититься магией. Её легкое платье грозилось вот-вот промокнуть насквозь, а темные пышные волосы уже оказались влажными. Она не беседовала с кем-то, не ждала кого-то, нет, она лишь отчужденно смотрела в никуда, и выражение её лица было таким потерянным, что у Люциуса сжалось сердце. Не говоря ни слова, он подошел к девушке, снял свою тяжелую, подбитую шелком мантию, и накинул на её плечи. Затем, легким взмахом палочки, создал над ними обоими невидимый купол, от которого дождь отскакивал, словно от стекла. — Вы простудитесь, — его голос прозвучал резче, чем он планировал, из-за внезапной вспышки беспокойства. Эллис медленно повернулась к нему. Капли успевшего попасть на лицо дождя стекали по её розовым щекам, смешиваясь с внезапно хлынувшими слезами. Люциус нахмурился. — Что вас так расстроило? — осведомился он, впервые ощутив такой непокой в душе при виде чьих-то слёз. — Скажите мне, мистер Малфой, — она вдруг заговорила – её голос дрожал, — Вы человек невероятно мудрый… Девушка обняла себя руками, укутываясь в мужскую мантию, что громоздко покоилась на её хрупких плечах. — Скажите… как жить, когда любишь кого-то, с кем не можешь быть? Вопрос, острый, обнажающий всё, повис в пропитанном влагой воздухе. Люциус смотрел на неё — на эту нежную, но отчаявшуюся девушку, стоящую в потоках ливня, и все его тщательно выстроенные барьеры рухнули. Он не ответил. Вместо этого мягко, но не оставляя Эллис выбора, взял её за руку. — Пойдемте. Он не стал спрашивать разрешения, потому что знал, был уверен, что она ждала от него ответ. И желала услышать такие слова, какие сама недавно писала в письме. Он чутко ощущал, как ей необходимо исчезнуть с людных улиц и хотя бы на мгновение оказаться где-то, где можно вдохнуть полной грудью и спокойно выдохнуть, не волнуясь, что кто-то за этим наблюдает. Он прекрасно понимал, что не желает ей врать, не способен обвести её вокруг пальца, как умел с жестоким профессионализмом. И потому Люциус трансгрессировал, уводя Эллис с сырых улиц города. Они очутились на краю высокого утеса где-то на севере Шотландии. Под ними бушевалось море, разбиваясь о черные скалы пенными гребнями. Небо, здесь уже очистившееся после дождя, было усыпано бесчисленными звездами, такими яркими и близкими, что казалось, можно дотянуться рукой. Это место было диким, суровым и бесконечно красивым — точным отражением скрытой ото всех души Люциуса. Эллис, всё еще закутанная в его мантию, сделала осторожный шаг вперед, к самому краю, её глаза широко распахнулись от благоговейного ужаса и восхищения. — Это… невероятно. — прошептала она. Но Люциус не смотрел на пейзаж. Он смотрел только на неё. Его взгляд был пристальным, изучающим, полным того безмолвного обожания, с каким смотрят на уникальную реликвию, внезапно явившуюся миру. Он видел, как звездный свет ловится в каплях дождя, оставшихся в её густых ресницах, как её профиль вырисовывается на фоне бескрайней ночи. Эллис была самым прекрасным созданием, что он когда-либо видел. — Вы спросили, как жить, — наконец заговорил молодой человек, и его голос, обычно такой холодный, теперь был тихим и глубоким, как гул моря внизу. — Вы ошибаетесь, полагая, что я мудр. Мудрость подсказала бы мне отступить. Он сделал шаг к ней, сокращая расстояние. — Но есть вещи сильнее мудрости, мисс Уиллсон. Сильнее условностей, — его серебристые глаза сверкали в полумраке. — И я начинаю понимать, что невозможность — это лишь иллюзия, которую мы сами создаем, чтобы оправдать собственную трусость. Он стоял так близко, что чувствовал исходящее от неё тепло и не мог не ощущать порыв желания коснуться её нежной кожи, проведя пальцем по скуле, вдохнуть запах её дивных волос, оставив поцелуй на макушке. — Ваше письмо… — он запнулся, что было для него неслыханно. — Я не нашел в нем ничего безрассудного. И ваш образ… — сузив глаза, заставляя Эллис млеть под его пронзительным взглядом, он повторял строки из её письма, — Он также не покидает меня. И я не хочу, чтобы покидал. Это было почти признание. Почти. Эллис наконец подняла глаза, и в них, полных слез, вспыхнула надежда, такая яркая, что она затмила все звезды на небе. Она не сказала ни слова, лишь смотрела на него взором наполненным трепетом и кристально-чистой любовью, позволяя понять, что её чувства с каждым его словом лишь становились сильнее. И тогда он сдался. Осторожно, давая ей время отступить, всё же прикоснулся к её щеке, смахивая одинокую слезинку — его пальцы обожгли холодную кожу девушки, и потом он наклонился. Их первый поцелуй был таким же осторожным, как прикосновение бабочки к лепестку. Вопросом. Разрешением. Но то, что тлело между ними все эти месяцы, не могло долго оставаться просто искрой. Осторожность сменилась жадностью, вопрос — утверждением. Его руки обвили её талию, прижимая к себе, а её пальчики вцепились в складки его дорогой рубашки, как утопающий хватается за соломинку. Это был поцелуй отчаяния и надежды, запрета и освобождения, в котором растворялись все доводы разума, все условности и долги. А когда они наконец оторвались друг от друга, дыхание их сбилось, сливаясь в такт с ревом прибоя. Эллис всё плакала, теперь прижав голову к плечу Люциуса, пока его пальцы мягко перебирали её волосы, успокаивая. Закрыв глаза, она дышала его запахом — ледяной воздух, дорогой парфюм и что-то неуловимое, только его, острое и пьянящее. И она не верила. Не верила, что это происходит наяву. Это был сон, самый яркий и дерзкий из всех, что она когда-либо осмеливалась увидеть. Этот молодой мужчина — воплощение всего, что она считала недосягаемым: ума, силы, той самой холодной, отточенной элегантности, что сводила с ума и отпугивала одновременно, — держал её сейчас, как нечто хрупкое и бесценное. Он, чье имя уже успело стать синонимом власти и неприступности, только что целовал её с такой страстью, что до сих пор горели губы и звенело в ушах. Разве такое возможно? Разве звезды могут упасть с неба и оказаться у тебя в ладонях? Но самое потрясающее, что заставляло Эллис трепетать сильнее любого страха или восторга, была его мягкость. Та самая, что скрывалась за стальной маской. Он, чей взгляд мог заморозить кровь, сейчас проходился пальцами по её локонам, и был в этом невероятно нежен. Он, чьи слова могли ранить острее любого лезвия, сейчас шептал ей что-то успокаивающее, и его голос был низким, бархатным, полным такой теплоты, о которой она не смела и мечтать. — Всё будет иначе, — тихо сказал он ей в волосы. Это была не просьба и не надежда. Это было обещание. Обещание человека, привыкшего всегда получать то, что он хочет. Эллис молчала, очарованная этим контрастом — между его внешней, безупречной строгостью и этой сокровенной нежностью, которую она узрела, — самый сильный дурман. Люциус завораживал её. Он был необыкновенным. Он доказывал ей, что она не ошиблась. Что под видом аристократа и бесстрастного стратега бьется живое, горячее сердце, и оно, по какому-то невероятному чуду, отозвалось на её собственное — и в этом ослепительном, головокружительном хаосе чувств она поняла одну простую и страшную вещь: то, что началось как запретная влюбленность, теперь утвердилось и стало чем-то гораздо большим. Она была потеряна для него. Навсегда.

***

Следы зелья, обнаруживаемые Люциусом, были лишь слабым эхом и почти бесполезным способом найти виновника. Истинный путь лежал не через них. Истинный путь был куда более сокровенным, почти… святотатственным. Он проходил по следам магии Аннет, поглощенной чужаком. Ещё когда она бессознательная и неподвижная спала, Люциус, уже сумевший распознать осадок дезиллюминационных чар в своем поместье, и проложить с помощью них весь путь неизвестного прямиком до Хогвартса, тщательно изучал подземелья. Чуть в глубине, немного дальше того места, где нашлась Аннет, маг уловил едва-заметную вибрацию. Это было невидимое облако волшебства юной девушки. Волшебства, которое из неё безжалостно высосали. И тогда Люциус понял — зелье можно заколдовать, его можно спрятать в одном месте и скрыться, но следы магии уничтожить нельзя. А значит и искать мерзавца нужно с помощью них. Аристократ, покинув дом Севеуса, и черным дымом взмыв вверх, закрыл глаза, отбросив всё — ярость, спешку, холодный расчет. Он сосредоточился на ней. На Энн. Не на своей воспитаннице, а на той уникальной магической ауре, что была ей присуща. Видеть отпечатки чужой магии — удел сильных волшебников. Но видеть их с такой ясностью, словно это часть его собственной сущности… это требовало связи, куда более глубокой, чем лишь опекунство. Всё могло объясняться тем, что Люциус Малфой куда сильнее многих из тех, кто кичился своей мощью. Он воспитал её. И он знал каждый оттенок её магии так же хорошо, как знал изгибы собственной трости. И теперь отчетливо увидел их — блеклые, искалеченные следы. Они не были похожи на ровную нить Ариадны. Это были словно кровавые следы раненого зверя — магия Аннет, яркая и голубая, как её глаза, в некоторых местах вспыхивала целыми сгустками, будто её насильно выплевывали, как яд, который не мог усвоить организм вора. Эти светящиеся капли, тускнеющие на холодной земле, были последними слепками её души. Люциус трансгрессировал короткими, точными прыжками, двигаясь от одного такого пятна к другому. Его лицо было окутано каменной маской, но пальцы, сжимавшие небольшую хрустальную колбу, выдавали напряжение, что держалось в нем с самого того дня, как он нашел девочку. Как на секунду, на одно мгновенье ему померещилось, будто она бездыханна. Как твердой поступью подошел к ней и с облегчением услышал тихое, слабое, но живое дыхание. Он сейчас останавливался у каждого такого магического «плевка», чтобы провести над ним рукой и заставить тонкие, почти невидимые глазу нити света отделиться от земли и втянуться в сосуд в его руке, наполняя колбу призрачным, угасающим сиянием. Каждая капля была важна — и он собирал их с методичной тщательностью. Теперь, очередной след повел его за пределы города, через гладкие поля, покрытые ледяным настом. Мужчина следовал за веянием той самой ауры, ощущая, как с каждым шагом невидимое глазу облако становится плотнее и гуще. А над его головой сгущались февральские тучи, чтобы вскоре начать извергать из себя мокрый, тяжелый снег, будто крупные капли слез. Влага не могла смыть следы магии, которые как оказалось вели его к широким кованым воротам, знакомым до боли. Кладбище. Небольшое, тихое и ухоженное место, для чистокровных магических семей, место, где Люциус бывал слишком часто. Воздух здесь всегда был неподвижным, даже ветер обходил кладбище стороной — лишь полная и угнетающая тишина. Люциус шел вперед, по проложенной тропе меж темных надгробий, не глядя по сторонам — его взгляд был прикован к усиливающемуся мареву магии Аннет, что вело его вглубь. Но спустя некоторое время, он замер. Эти следы сами принесли его туда, где он и так бывал с частой переодичностью. Перед мужчиной была могила. Изящный обелиск из белого мрамора, гладкий, без лишних украшений. «Эллис Уиллсон. Отважная волшебница и любящая мать. Ушедшая слишком рано». Слова, высеченные в камне, жгли Малфоя как в первый раз. Но, стоило ему опустить взор чуть ниже эпитафии , как ледяное спокойствие мгновенно взорвалось. Венок, который он оставил здесь в свой последний визит — плетение из серебристых, вечно-цветущих ландышей , наколдованных им самим, был испепелен. Не увял, не сгнил от времени, что было невозможно. А был обращен в черный пепел, разметанный по снегу у подножия камня. Намеренно. Ярость, мгновенная и всепоглощающая, закипела в крови аристократа, и через секунду он с силой выдохнул, умело заставляя гнев отступить. На смену этому пришло другое, старое и знакомое чувство. Скорбь. Глубокая, немая, всепроникающая пустота, что жила в нем уже много лет и которую он тщательно скрывал под слоями льда и высокомерия, что накатывала на него каждый раз, когда он стоял здесь, перед могилой невинной девушки, не заслужившей смерти. Смерти, которая атаковала его броню сильнее любого уничтожающего заклинания — и каждый раз Люциус проигрывал ей, признаваясь в неспособности справиться с всеобъемлющим сожалением. В данный миг, его лицо, обычно бесстрастное, исказилось. Прикрытые на мгновенье веки, выдали ту тяжесть, что носила его душа, а в серебристых глазах, устремленных на имя на камне, плыли отблески той самой, никогда не заживающей ненависти к самому себе. Молча, не говоря ни слова, Люциус приподнял руку. Пепел на снегу зашевелился, затем поднялся в воздух и, подчиняясь его воле, закружился крохотным вихрем, чтобы сплестись в новую форму — тонкую ветвь цветущей вишни. Дерева, что он однажды посадил в саду своего поместья, в день, когда Эллис погибла. Хрупкие белые лепестки, казалось, дрожали в падающем снегу. Он оставил ветвь лежать на мраморе, немым свидетельством его вечной вины и памяти. И лишь тогда, заставив себя дышать ровно, мужчина вернулся к делу и обратил всё своё внимание на плотный сгусток магии Аннет, что растекался с края могилы прямо на землю, грозясь превратиться в тоненький ручеек. Настолько этот плевок был обильный, что можно было с легкостью искупать в нём ладони. Но почему здесь? Почему именно на этом месте вор «изверг» из себя такое количество волшебства…? Это явно была не его воля. Маг опустился на колено, его нахмуренный взгляд буравил жестоко выплюнутую магию своей воспитанницы — поднеся колбу к камню, он продолжил собирать остатки волшебства, что яркими каплями выделялись в окутавшей округу полутьме. Глаза сами возвращались к эпитафии, к веточке вишни, что мгновеньем ранее была рассыпана оскверненным пеплом. И Люциус вдруг замер. Такой сильный сгусток был только здесь. Прямо на могиле Эллис. Где вор решил «поколдовать», явно обозленный. И в этот миг все кусочки головоломки встали на свои места с оглушительной, леденящей душу ясностью. Мерзавец не просто хотел зелье. Он знал Эллис. Знал её достаточно, чтобы ненавидеть и позволить себе осквернить её могилу. И он знал Люциуса — знал его достаточно хорошо, чтобы понимать, что нет для него удара больнее, чем смерть воспитанницы, и чем плевок в память об Эллис. Это была не просто кража. Это была… месть? Двойная. Направленная и в прошлое, и в будущее. И человек, стоящий за этим, был очень обозлен, в его гнилой душе просто не уживалась чистая магия девочки — без собственной воли он выталкивал это волшебство из себя — и здесь… здесь он был просто в ярости, решил использовать темную магию и лишился поглощенной энергии Аннет, да так обильно, что колба в руках Люциуса наполнилась до краев. Закупорив сосуд, затем оставив вокруг могилы невидимый слой защитной магии, Малфой шагнул назад и через мгновение исчез, поглощенный хлопком трансгрессии.