Эликсир её жизни

Ранее утро окутало поместье тусклым, серым светом. Пустующее и холодное пространство бального зала погрузилось в полумрак. Лишь чрез широкие ажурные окна, что упирались в пол, проникал слабый туман свечения, открывая вид на лениво кружащиеся хлопья снега на улице. Аннет, сидящая на обитой бархатом банкетке, была словно олицетворением этой утренней блеклости и тоски. Её кожа стала серой, волосы с каждым днем теряли солнечную красоту, становясь бледнее, в глазах уже не бушевал чистый лазурный океан, а встало замерзшее, темное озеро. Светлые ресницы подрагивали каждый раз, когда она сонно моргала. Но это была не сонливость, это было состояние опустошения, состояние — граничащее со смертью. Тонкие и слабые пальчики неспешно шагали по черно-белым клавишам рояля, наполняя просторный зал унылой и едва-слышной мелодией, которая постоянно перебивалась паузами — Аннет запиналась, она не помнила ноты, которые знала наизусть с детства, и это лишь погружало её в новую, куда более глубокую бездну уныния. Накатило желание: ударить по пальцам тяжелой крышкой инструмента, лишь бы почувствовать хоть что-то ещё, кроме этого липкого болота онемения и страха. Эта мысль была пугающей и настолько соблазнительной, что девушке пришлось заставить себя убрать руки. Она, с глухим страдальческим мычанием, опустила голову на холодные клавиши, разливая по залу дребезжащий нестройный аккорд. — Нужно просто абстрагироваться от всего, абстрагироваться… — зашептали её бледные губы, пока в мыслях всплывало воспоминание. — Просто абстрагируйся, — прозвучал позади спокойный голос мистера Малфоя, который стал свидетелем отчаянных попыток одиннадцатилетней Аннет разобрать ноты на листе и воспроизвести их на инструменте, — Ты же помнишь всё наизусть, — добавил он, оказываясь рядом. Его высокая тень накрыла и девочку и инструмент, мужские пальцы с дорогими перстнями, что смотрелись не грубо, не вычурно, а элегантно, ухватили лист с нотами и убрали его с подставки. — Попробуй. Юная волшебница лишь немного озадачено поглядела на своего опекуна, который всем своим видом излучал полную уверенность в её способностях. Тихо вздохнув, Аннет повернулась обратно к клавишам, уложила на них пальчики и, дав себе немного времени, чтобы вспомнить ноты, заиграла. Она удивилась, но руки будто сами знали, что делать, пока мозг отчетливо воспроизводил заученную мелодию. Но, стоило такту подойти к сложному аккорду, как девочка засомневалась и, запнувшись, ошиблась. — Я не могу без нот, — поникла она, — я здесь всё время запинаюсь… — Так, ты не можешь сыграть потому что нет нот, или потому что запинаешься? — Люциус беззлобно усмехнулся, чуть наклоняясь рядом с ней, — В таких аккордах, — его ладонь умело легла на клавиши, мягко играя трезвучие, — Пальцы всегда расположены так, — невесомо ухватив её крохотную ручку, он помог воспитаннице поставить пальчики как нужно, — Мысли будут тебе только мешать, просто запомни это. Мистер Малфой стоял рядом с ней, прямой и невозмутимый, его голос был спокойным, без раздражения и нравоучения, пока она пыталась последовать его совету и успокоить свои мысли, которые и правда только отвлекали. Тогда она не понимала зачем он тратит свое время на эти уроки. Сейчас, это воспоминание стало единственным глотком свежего воздуха. Открыв глаза, чтобы выползти из минувших дней, Аннет мгновенно и неожиданно врезалась в стоящую в проеме двери фигуру. Высокую, стройную, с иголочки одетую, с платиновыми волосами уложенными с безупречной аккуратностью. Это был Драко. Девушка не дрогнула, не испугалась, даже её уставший взгляд никуда не исчез, не сменился на удивленный или недоуменный. Юноша же, стоял неподвижно, его лицо отчего-то было бледнее обычного, а в серых глазах, таких похожих на отцовские, читался неподдельный шок. Он смотрел на неё, на эту тень, одетую в длинное светлое платье, словно в саван, согнувшуюся над инструментом, и не мог скрыть испытываемых эмоций. Энн медленно подняла голову — грустная, кривая улыбка тронула её пересохшие губы. — Ужасно выгляжу, да? — прошептала она хрипло и безжизненно. Почему-то именно сейчас, обычно язвительный и виртуозный во лжи Драко, испытал нужду быть честным. — Немного, — кивнул он, беззлобно, вкладывая в эти слова лишь зародившееся сочувствие, — Отец рассказал мне… — Слушай, — перебила его девушка, поднимая с клавиш голову, от чего по всей шее, затылку и даже спине пробежалась простреливающая боль, — Мне жаль, — она поднялась с банкетки, сжимая пальцы в замок перед собой, будто так было проще стоять, — Я пыталась достать его, я хотела помочь, но… Голос её грозился сорваться чем-то горьким и разочарованным, потому она не договорила. Лишь светлые брови, что изогнулись в жалобном выражении, выдавали её искреннее сожаление. Драко замер, испытывая что-то между удивлением и сильной досадой. Он стоял в немом оцепенении и глядел на то, как слабая, умирающая девочка пытается извиниться перед ним за то, что не смогла ему помочь. И вдруг вспомнил, какая она была на приеме рода, после того, как не смогла достать зелье для Фреда. Такая же, расстроенная, озадаченная, только более… живая. И вдруг резко стало неприятно от представления, насколько это, наверное, отвратительно чувствовать себя обязанным и виноватым перед кем-то. А Аннет, казалось, чувствовала себя так всегда. Чувствовала себя обязанной всем Малфоям, что приняли её в своем доме. Чувствовала себя перед ними виноватой каждый раз, когда совершала малейший проступок. Чувствовала себя обязанной Фреду за то, что тот к ней хорошо относился, хотя в его поступках не было ничего особенного. Затем чувствовала перед ним вину за семью, к которой даже не относится, за их отношение к Уизли, за их репутацию темных волшебников. Она чувствовала себя обязанной Люциусу за то, что тот, как ей казалось, был вынужден с ней возиться, тратить на неё свои ресурсы, разгребать её проблемы, вытаскивать из передряг. И чувствовала себя виноватой от того, что не могла ничего предоставить в ответ, у неё ничего не было, она лишь только приносила беды. Как ей казалось. И все эти последние события, обязанность перед Фредом за зелье и вина за несдержанное слово. Потом Драко. Потом… болезнь. Мистеру Малфою пришлось попросить помощи из-за неё — эта мысль вызывала у Аннет желание взвыть. Ей было так стыдно, так мерзко от самой себя. Она ощущала себя беспомощной и бесполезной вещью, которая одним своим существованием портит всем вокруг себя жизнь. — Энн, ты не виновата, ясно? — немного грубее , чем планировал , сказал Драко. На него накатила волна стыда, желания извиниться за то, что он был одной из причиной, вынуждающей Аннет чувствовать себя лишней. Всю её жизнь. Но юноша не умел просить прощения, у него эти слова вставали раздражающим комом в горле. И лишь перед отцом он был способен извиниться, только с этим человеком он мог быть полноценно искренен. И правда, Мистер Малфой знал своего сына слишком хорошо, он видел его насквозь. — И… — Драко помедлил, взвешивая все за и против, — это не я был. Я ничего не просил у тебя. — Что? — медленно шагнула девушка вперед, не понимая. Драко поджал губы. Он полагал: отец не будет рад, когда узнает, что Энн вот так вот всё рассказали. Но и дальше смотреть, как её поедает чувство вины перед ним — тем, кто совершенно не нуждается и не заслуживает никаких извинений, он не мог. Если не способен попросить прощения, то способен хотя бы оставаться честным. — Тот, кто просил тебя украсть Жидкое Счастье, — он и сам сделал короткий шаг вперед, его взгляд стал твёрдым и ясным. — Это был не я. Мне подсунули что-то на вечеринке, достали волос… чтобы сделать оборотное зелье, — Драко вытащил руки из карманов безупречно-отглаженных брюк, сопровождая свою речь жестами – ему трудно давались слова. — Я никогда не позволил бы себе обокрасть отца. И уж тем более… сделать это твоими руками. Он видел, как в глазах Аннет медленно угасала та искорка вины, что она в себе лелеяла, и на смену ей приходило прожигающее душу осознание всего масштаба обмана. Она, как оказалось, даже не была сообщником, а лишь пешкой. Слепой и глупой пешкой. — На озере тоже был не ты? — вопросила она, вспоминая их встречу и его странное поведение. — Нет, — Драко лишь качнул головой, а Энн прикрыла глаза, сдерживая подкативший к горлу ком. Она ведь что-то заподозрила в тот вечер, заметила, что что-то не так. Но подозрения были отвергнуты её же усилиями — настолько девочка была ослеплена одержимостью увидеть родителей, и неподвластным ей сочувствием к Драко, что не взяла во внимание ни одну деталь, выдающую в юноше , стоящим перед ней тогда, самозванца. — Я такая идиотка, — прошептала девушка себе под нос. Драко, услышав это, не сдержал тяжелого вздоха. — В целом, я поняла это сразу, как только очнулась. — Что с тобой случилось? — спросил он, опять немного резче, чем того хотел, — Отец… он не рассказал мне. Просто сказал, что ты… кхм. — Умираю? — Аннет закончила вместо Драко, глядя, как тот откашливается в кулак, — Да, это так, — кивнула она. Слишком уверенно и бесстрашно для человека, который знает о том, что погибает. Но на самом деле Аннет боялась. Так сильно, что даже не могла полностью прочувствовать этот страх, он сжирал все её чувства прежде, чем она успевала что-либо осознать. А сознание только подыгрывало: «Смерть, да что это такое? Разве это может случиться? Разве можно заранее знать о том, что скоро погибнешь? Глупость какая-то. Это шутка, не более» — Я больше не волшебница, — выдала она, всплеснув руками обессилено, словно они говорили «вот так». Драко нахмурился. — Как это? — Очень просто, — её глаза уже были на мокром месте, но она старательно себя контролировала, не привыкшая показывать слабость перед Малфоем младшим, — Тот человек, он вытянул из меня всю магию, — бледные худенькие пальчики сжались в кулачки, она поспешно отвернулась, когда поняла, что одна слеза всё-таки вырвалась на свободу и теперь скатывалась по щеке. — Я стала магглоподобной. Это слово, это было не просто название «особого явления», это было клеймо. Куда более позорное, чем «грязнокровка», куда более немощное, чем «сквиб». Ты не просто волшебник рожденный в семье маглов, или ребенок волшебников, с рождения неспособный колдовать. Ты оскверненный, оскорбленный и униженный. Ты — волшебник по природе, лишенный своей сущности. Ты как птица, которой отрезали клюв и крылья. Ты теперь не маг, но и не становишься от этого простым человеком. Хищная птица неспособна выжить без клюва, которой она добывает себе пропитание, неспособна существовать без крыльев, которые дают ей возможность передвигаться. Так и магглоподобный, он не способен выжить без магии, он обречен на медленную, немощную смерть. Пытаясь убрать с лица слезы и всякие следы отчаяния, Аннет сделала глубокий вдох, затем шумный выдох, в следующую секунду вздрогнув, когда крепкая рука Драко легла ей на плечо. Он встал перед ней, с какой-то осуждающей серьезностью оглядывая. — Не называй себя так, — потребовал он, вынуждая девушку застыть в недоумении, — Ты — чистокровная волшебница, ты выросла в доме Малфоев. Он, убрав руку с её плеча, обвел жестом богатые убранства вокруг, не скрывая гордости за свою фамилию, — То, что какой-то мерзавец забрал твою магию не подписало тебе приговор, — его лицо обрело оттенок знакомой брезгливости, презрения и злости. — Он себе его подписал, а когда отец его найдет и заставит помучаться – лишь вопрос времени. Аннет, обычно такая милосердная и добродушная, никогда на полном серьезе не желающая никому зла, вдруг согласно кивнула. Хотя даже во времена Темного Лорда она держалась подальше от Пожирателей. Отчасти, потому что сама не хотела участвовать в этом, отчасти, потому что Люциус её тщательно скрывал от глаз Волдеморта и его приспешников. Пока Драко активно пытался влезть и «помочь» отцу, девушка не высовывалась из комнаты во время их собраний, а в школе игнорировала всякие попытки некоторых слизеринцев привлечь её к их пакостям. Она не горела идеей мира во всем мире, иначе уже давно бы сбежала от Малфоев и нашла себе убежище среди Уизли или кого-нибудь подобного. Но и не испытывала никакого восторга от больной одержимости Волдеморта идеями, понятными лишь ему. Ей всегда хотелось задать Мистеру Малфою вопрос: как может бороться за чистоту крови тот, кто сам является полукровкой? Но она четко видела и почему-то была уверена, что её опекун сам скептически настроен. Более того, ей всегда казалось, что Люциус куда сильнее остальных презирает Темного Лорда, просто великолепно и с отточенной театральностью это скрывает. Тихая ненависть и выгодный план — были лучшими спутниками для них. Мистер Малфой спас весь свой род от позора, не без жертв, но он выбрал выигрышную стратегию — быть настолько близко к опасности, чтобы знать и досконально её контролировать. — Как… — начала девушка, желая перевести тему, что тяжелой тишиной повисла в помещении и отдавалась неприятным звоном в ушах. Огромная злость к этому вору зелья, вору её магии, заселилась в маленьком девичьем сердце, —… как там на улице? Аннет всегда любила зиму. Мороз, скрип снега под ногами, хрустальный воздух, такой свежий и чистый, каким он ни в какое другое время не бывает. Но с тех пор, как очнулась, она не сделала ни шага за порог. Лишь окно её комнаты порой приоткрывал домовой эльф, чтобы она могла вдохнуть февральский ветер. — Холодно, — ответил Драко, следуя её настроению направить разговор в другое русло, — Идёт снег. Хочешь прогуляться? Девушка непроизвольно улыбнулась, и эта улыбка выглядела настолько измученной, что Драко стало как-то не по себе. Он знал — она не попросит у него помощи, слишком гордая была для такого. Да и он никогда не вел себя с ней как тот, на кого можно положиться. Два хлопка в ладоши, словно он на мгновенье превратился в своего отца, и между ними возник эльф. — Принеси для Аннет теплой одежды, и помоги ей переодеться, — приказал он домовику , а затем, с кивком сообщив, что будет ждать у парадных дверей, вышел из зала.

***

Высокие, широченные двери центрального входа в особняк с характерным звуком отворились, впустив в парадную стужу. Первым на освеженный морозом воздух ступил Драко. Он замер на мгновение, окинув взглядом заснеженные просторы, а затем обернулся, следя за тем, как Аннет осторожно переступает порог. Девушка, словно хрупкое видение, затерянное в белизне, медленно спускалась по широкой каменной лестнице, цепляясь за кованые перила. Её фигура была укутана в длинную шубу из светлого меха, голову скрывал белый шерстяной капор, а руки и ноги утопали в мягких варежках и овчинных ботинках. Оказавшись на утоптанной снежной тропе рядом с Драко, Аннет остановилась. Она глубоко втянула носом воздух, и он обжёг лёгкие ледяной чистотой, ударив в голову свежестью. Выдох превратился в облачко пара, закрутившееся в морозном воздухе, и на её лице на миг отразилось почти детское изумление перед этим простым чудом — единственной магией, что теперь она могла сотворить. Но пар не мог так захватить её внимание, как то, что предстало перед взором в следующую секунду — территория поместья. Зимой, она оживала в новом, совершенно необыкновенном образе, будто строгую каменную статую облачили в белоснежное пушистое одеяние. Исчезли чёткие линии выложенных дорожек, теперь они угадывались лишь как мягкие, притоптанные ложбины под нетронутым покровом, напоминавшим дорогой ковёр. Высокие вековые деревья, которые никогда не нравились Нарциссе, пока Люциус, напротив, запрещал садовникам их трогать, образовывали коридоры — в конце них, меж стволов, пробирались лучи лениво-выглядывающего из под снежных туч солнца. Длинные ветви тоже были облачены в белое, как и древние стволы, как кусты. Как всё вокруг. Аннет неспешным шагом прошлась вперёд, не в силах оторвать взгляд от заворожившего её пейзажа. Казалось, на мгновение в глазах, в глубине потухшей синевы, снова вспыхнула лазурная искра — отблеск жизни. Она осторожно сняла варежку и протянула обнажённую ладонь к фонтану, чьи струи застыли в причудливом, зачарованном танце. Мириады ледяных слезинок кружились в воздухе, пойманные магией, не дававшей им упасть и разбиться. Аннет коснулась подушечкой пальца одной из них, и крошечная ледышка осталась у неё на коже. Она наблюдала, как под теплом её собственного тела магия медленно тает, а вместе с ней и ледяная слеза, превращаясь в едва заметную влагу и затем — в невесомый пар, уносимый ветерком. Красота происходящего была пронзительной и горькой. Вдруг она остро ощутила сходство с этой капелькой — такая же уязвимая, временная, готовая в любой момент растаять и исчезнуть, не оставив и следа, словно её никогда и не было. Аннет подняла лицо к серому небу, светлые ресницы поймали на себя снежинку, но на её лице не было радости, только сосредоточенная, почти болезненная отрешенность. Она старалась, правда пыталась почувствовать былую легкость, но вместо этого её сковывал только страх. Страх перед этим огромным, холодным небытием. Перед смертью. Драко, всё это время стоявший поодаль и делающий вид, что изучает пейзаж, случайно уловил её взгляд. — Отец поможет тебе, — прозвучал его голос негромко, но с той несгибаемой уверенностью, что была фирменным знаком Малфоев. — Он уже почти нашел того, кто украл зелье. Отведя взгляд от собственных ботинок, что оставляли на чистом снегу причудливые следы, Аннет нацепила варежку обратно, словно ища защиты от собственных мыслей, и посмотрела на блондина. — Правда? — в её глазах вспыхнуло робкое доверие. — Думаю, что да. — ответил он, не став лгать ради пустого утешения. И тогда по её лицу, что обрамлял светлый платок, украсила благодарная улыбка. Впервые за долгие дни девичьи щеки озарил здоровый румянец, тронутый морозом. Её тело, наконец, ощутило не только спёртый, болезненный воздух, но и вкус свободы, пусть и ограниченной пределами поместья. И, с силой проглатывая ком страха и назойливую тревогу, Энн кивнула, прошептав так тихо, что слова едва долетели до молодого человека: — Спасибо.

***

День сватовства Гарольда Дэвиса и Эллис Уиллсон.

— Ай! — вскрикнула Эллис, непроизвольно вздрогнув и оборачиваясь к матери. Изысканное кружево корсета с болезненной точностью впивалось в её хрупкие рёбра, а туго затянутые шнуры казались раскалёнными верёвками, — Мам! К чему так туго! Можно же оставить немного пространства, чтобы я могла хотя бы дышать! За её спиной леди Уиллсон, с лицом, окаменевшим в безупречной маске светской дамы, лишь сильнее уперлась коленом в спину дочери, вручную затягивая последний узел. — Тш! Не вопи, Эллис, — её голос прозвучал резко. Она с раздражением покачала головой, наблюдая, как спина дочери непослушно выгибается под натиском ткани, — Ты должна выглядеть безупречно. Как подобает невесте из нашего рода. Эллис стиснула зубы, чувствуя колющую боль в сдавленной грудной клетке. Её понимание приличий всегда расходилось с непоколебимыми, довольно однобокими правилами родителей. Она, безусловно, ценила манеры, презирала грубые эмоции, и тех, кто не умел держать себя в руках, вел себя бескультурно и опускался до мелкого хамства. Но Эллис намеренно отказывалась, например, кланяться спесивым старухам и джентельменам лишь за их возраст и статус, не видя в них ни капли истинного благородства. — Готово, — отчеканила мадам Уиллсон, с силой шлёпнув ладонью по уже зашнурованной спине дочери. Эллис вздрогнула, её лицо на миг исказила гримаса — не столько от боли, сколько от унижения. — И запомни раз и навсегда, дорогая… Женщина обошла дочь и встала перед ней, выставив перед собой палец в указующем жесте. — Никаких всплесков характера. Ни единого намёка на своеволие. Ты улыбаешься, киваешь и выглядишь счастливой. — Ты тоже так делала? — вдруг спросила Эллис, пытаясь отступить на шаг. Она опять почувствовала, как стальные косточки корсета жестоко впиваются в тело. — Что? — леди Уиллсон не поняла. — Когда тебя выдавали за отца, — пояснила девушка, её голос дрогнул от сдерживаемых эмоций, — Ты тоже стояла, улыбалась и молчала, опустив глаза? Притворялась, что всё хорошо? — Эллис! — воскликнула мадам, недовольная прямолинейностью дочки, — При чем здесь это? — При том, что я тебя знаю, мама, — с трудом выговорила Эллис. Она отошла и, хоть через боль, но сумела присесть на край кровати, — Я знаю, что ты вышла замуж по любви. Ты сама этого хотела. А я… — её голос сорвался. — Эллис, хватит! — мать стремительно подбежала к ней, с раздражением расправляя шуршащие складки на пышной юбке. — Мы уже обсуждали это. Немедленно прекрати! — Прекратить что? — девушка резко вскочила, её глаза вспыхнули синим огнем. — Прекратить не желать ломать себе жизнь? Что в этом дурного? Скажи, ты бы сама хотела оказаться на моём месте? Вышла бы за этого… этого Дэвиса? — Замолчи! Голос леди Уиллсон взлетел до визга. Её рука дрожала, когда она выудила из сумочки-чехла свою волшебную палочку. — Выбрось из головы эти детские фантазии! Этот брак спасёт наш род! Вот о чём ты должна думать! — Наш род спасется посредством моих страданий? — Эллис выпрямилась во весь рост, и её взгляд, полный горького разочарования, стал твёрдым. — Хорошо. Я сделаю, как вы хотите. Это прозвучало не как согласие, а лишь как одолжение. Девушка подошла к тумбочке, стараясь не споткнуться о тяжелый подол платья, схватила с неё свою палочку и уставилась на мать, с вызовом в своих ярко-голубых глазах, подняв подбородок, — Но, раз уж я сегодня пойду уничтожать свою жизнь, — она уперла кончик палочки в собственный бок, — То могу позволить себе сделать это не в таком садистском одеянии! Секунда, и корсет прямо на ней лопнул, крохотные пуговки разлетелись по сторонам, а блестящие ленты рассыпались, падая на пол. Она наконец с удовольствием вдохнула полной грудью, всем своим видом излучая ненависть к платью. Но, самом-то деле эти обжигающие чувства, что заставляли личико краснеть, а глаза наполняться слезами, были направлены не на одежду. А на представшую перед ней ситуацию: она была почти что замужем за человеком, которого не любит, за тем, кто был ей омерзителен, за тем, кто неприлично старше на два десятка. И ей не оставляли выбора. Под возмущенным и шокированным взглядом матери, Эллис закружила палочкой в воздухе, заставляя остатки пышного наряда преобразиться на ней в легкое, струящееся платье шоколадного цвета, почти что черного. Оно было длинным, без вычурных и громоздких элементов, без многослойной юбки, без рюшечек на рукавах. Дорогая однотонная ткань закрывала её ручки до кончиков пальцев, ножки до щиколоток, и декольте до самых ключиц. Длинные пышные волосы из мудреной прически распустились и… через мгновенье заклинанием оказались отсечены прямиком до плеч. — Что ты творишь! — не выдержала мадам Уиллсон, подскакивая к бунтующей девушке. Она замерла, оглядывая дочку с ног до головы, её брови изогнулись в выражении немого ужаса, — На кого ты похожа, Эллис? Что за платье… — женщина грубо зажала ткань длинного рукава, — и… твои волосы, это же был символ твоей гордости! — Гордости? — грустно усмехнулась Эллис, выдергивая руку, — может, ты хотела сказать «символ чистоты»? — она намеренно взъерошила себе волосы, вызывая у матери тонну нервного напряжения, — Какая уже разница, если нет никакой ни гордости ни чистоты! Эллис всплеснула руками. — С самого того момента, когда он посмел среди ночи принести меня к себе во владения, вместо того чтобы отправить в родительский дом, я чувствую себя мерзко! Грязно! — Тише! — прошипела мать, бледнея. — Не плевать ли, как я выгляжу? Он всё равно уже считает меня своей невесткой. Ни капли благородства в нем нет, мама! — юная волшебница была на грани истерики, — Потому я не собираюсь устраивать для него весь этот маскарад! Эллис глубоко вдохнула, затем неровно выдохнула, не позволяя слезам вырваться наружу, а голосу сорваться. Оставляя мать в полном и немом смятении, она подошла к зеркалу, чтобы пригладить волосы, кудри которых стали теперь менее заметны. Смутное воспоминание, как она мгновенно возжелала уничтожить эту удручающую длину волос, после полученного однажды от мистера Дэвиса скользкого комплимента в сторону её пышной прически, пробудило в Эллис, даже сквозь всю злость, что сейчас её одолевала, приятное облегчение. Эта неуместная тяжесть на её голове теперь превратилась в изящную легкость, открыв вид на элегантную, лебединую шею. Послышался стук в дверь. Мадам Уиллсон сразу же кинулась её открывать, а когда на пороге увидела своего мужа , блаженно и торжественно выдохнула. — Генри, твоя дочь…! — её голос понизился до шипения, — Совершенно не слушается, она… погляди что она сделала со своими волосами! — Оставь нас, — попросил глава семьи, в поддерживающем жесте коснувшись плеча своей супруги. Та, на секунду обернувшись в сторону Эллис, поджала губы, кивнула и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. — Эллис, — послышался в тишине низкий голос отца. С заведенными за спину руками он прошелся к дочери и остановился чуть поодаль, за её спиной, пока та неохотно поднимала взор, через отражение в зеркале встречаясь с надежной фигурой. — Что приключилось, дочка? Стоило прозвучать этому участливому вопросу, произнесенному с такой заботой, на которую был способен лишь только отец, как вся уверенность из её голубых глаз пропала, вся напряженность с тела ушла, вся выдержка резко исчезла — она повернулась на родителя, и её миловидное лицо исказилось в гримасе необъятной печали. — Я не хочу… — выдавила она сдавленно, глотая горький ком, — Отец, я не хочу замуж за мистера Дэвиса, — и слёзы, наконец, вырвались наружу, солеными ручейками покатившись по щекам, — Я не люблю его. Он мне противен. Прошу, не выдавай меня… Лорд Уиллсон словно постарел лет на десять, глядя на свою потерянную дочь, что всегда была такой крохотной девчушкой, жизнерадостной, любопытной, полной энтузиазма и огромного таланта. Её личику совершенно не шла печаль, а на хрупкие плечи, содрогающиеся в рыдании — было больно смотреть. Она была несчастна, была на грани остаться таковой навсегда, и Лорд смотрел на это не без тяжести отцовской ответственности и сожаления. Но голос его оставался непоколебим: — Эллис, дитя моё, — начал он безрадостно, — Наша семья на грани. Мы… разорены, — его грузные брови сдвинулись, — Этот брак необходим. Во благо семьи. Другого выхода нет. Эти слова из отчих уст прозвучали для юной волшебницы как приговор. Она видела боль в глазах родителя, но не могла игнорировать его решимость, не могла его ослушаться, не могла его подвести. Её чувства, её счастье, да вся её жизнь — стали разменной монетой в несправедливой игре за выживание рода.

***

Было очень тихо. Я прислушивалась к этой блаженной тишине, наслаждаясь. Сама удивляюсь, почему мне вдруг стало приятно слушать «ничто» в то время, как с момента моего пробуждения отсутствие всякой жизни в воздухе лишь пугало. Я сразу представляла, что в могиле наверняка также тихо. И в добавок ещё и холодно, сыро, темно и ужасно жутко. Но, какая разница как там, в земле? Я ведь буду мертва, и всё равно ничего не почувствую. Такое казалось нереальным, возможно ли ничего не ощущать, быть вне материи этого мира и существовать где-то «за пределами»? К тому же, разве можно сказать, что мертвый человек всё ещё существует? Скорее нет, чем да — мне кажется. Он безусловно есть, в памяти, в каких-то воспоминаниях, в вещах, которые он оставил после себя, в виде тела, которое ещё не успело разложиться. Но не более. Я думаю, невозможно помыслить себя несуществующим, а любой, кто скажет, что это возможно — невероятно глуп. Мы не знаем, что такое «не быть», потому что всегда находимся только в состоянии «я есть». Впрочем, я надеюсь стать первым призраком поместья Малфоев. Мне будет доставлять невероятное удовольствие пугать будущих детишек Драко, которые наверняка уродятся в своего отца: ехидные и наглые. Хотя вчера мой «братец» сумел меня удивить. Нет, я безусловно знала, что Драко человек обычный, не озлобленный, но он никогда не обнажал при мне эту свою часть души. Возможно лишь однажды я видела его настоящим — когда Люциус сообщил ему о смерти Нарциссы. Определенно, он не сумел себя сдержать — то отчаяние и печаль, которую я увидела в его глазах, вызвали неприятный холод. Мне было его искренне жаль, какая бы не была Нарцисса для меня, для своего мужа, для всех остальных, в глазах Драко — она была лучшей матерью. И вот сегодняшним днем он вновь приспустил свою маску. Намеренно ли? Может, это такой от него подарок в честь моей смерти? Даже если так, мне приятно. Хоть Драко и был похож на отца, всё же многим отличался. Черты его лица были более мягкими — ровный, аккуратный нос и большие глаза, наверняка унаследованные по материнской линии. Он не был так крепок и широк в плечах, как его отец, возможно, в силу возраста. Но я видела фотографии Люциуса в молодости и с точностью могу сказать, что тот казался куда мужественнее и суровее, будто уже тогда нёс на себе бремя многовекового рода. Драко казался более… утонченным? Да, наверное, это подходящее слово. Если Люциус Малфой — это человек, высеченный из огромной глыбы айсберга, то Драко был словно ледяная скульптура, созданная рукой искусного мастера. В его осанке и манерах читалась та же надменность, но без грубой силы отца, она проявлялась в отточенном жесте или в его этом фирменном высокомерном изгибе бровей. Мои руки, которые трудно было отличить в кромешной тьме ночи, потянулись к тумбочке — там должна стоять свеча, а рядом крохотная горелка, столь же изящная и стильная, как и всё в этом особняке. Мистер Малфой нашел мастера, что изготовил этот инструмент для меня специально… Потому что, как уже всем известно, я — чистокровная волшебница в десятке поколений, воспитанная в доме знатного магического рода, обученная многим изощренным заклятиям одним из самых влиятельных и искусных магов Британии, не могла зажечь огонь элементарным способом — простейшей магией инсендио. А каждый раз звать эльфа… просто удручало меня. И мой опекун это знал. Пальцы победно нащупали сначала мягкий и ароматный воск, затем прохладную металическую рукоятку горелки. Я, приподнявшись по спинке кровати, уселась в позу лотоса и зажгла свечу. Теплый свет окутал небольшую часть комнаты — в основном мою кровать, и я с радостью заметила на тумбочке наличие ещё и той самой мрачной книги в светло-серой обложке, стакан воды и мой любимый чай, из спелого красного винограда, цедры лимона, корицы и имбиря. Напиток был заколдован и потому всё ещё не остыл, и я, при виде него, сразу ощутила приятный аромат, такой уютный и зимний. Рождественский. И поникла, понимая, что пропустила свой самый любимый праздник. С целью отвлечься от удручающих мыслей, я схватилась за книжку, словно это было моё спасение, в последний раз так увлеклась, что прочла больше ста страниц за один присест. А сейчас, я нацелилась не отрываться от неё всю ночь. Во-первых, потому что мне больше совершенно нечем было заняться, во-вторых, потому что мрачный сюжет этой истории явно отвлекал меня от собственных невзгод. Новый, приятно пахнущий свеже-напечатанной бумагой переплет, удобно оказался в моих ладошках. Я уперлась спиной в пышную подушку, подтянула к себе коленки и, открыв книгу на нужной странице, уткнулась в текст… И вот уже не я одна была пленницей четырёх стен. Кое-кому было куда хуже — в моем ослабленном, но всё ещё функционирующем воображений возник образ человека, затерянного в лабиринте жутких коридоров. Он был абсолютно один. Его одиночество было изощреннее моего, глубже, чем любая пропасть, тяжелее, чем любой камень — ведь он носил его внутри себя, как вечный груз. Он ещё ребенком был несправедливо лишен всего, а затем, будто этого было недостаточно потерял единственного родного человека, чье присутствие когда-то было его личным солнцем. И теперь, оставшись в полной тишине собственной души, он знал: его тоже ждёт верная смерть. Но пугало и восхищало меня в нём не это. Пугало и восхищало то, что даже в этой кромешной тьме, зная заранее о своём неминуемом конце, он не поддавался соблазнительному унынию. Всё его существо, каждая мысль, каждое дыхание были подчинены одной только цели — спасти её. Чужую. Ту, у которой тоже не было ни единой надежды, которую он не знал и встретил совершенно случайно. Эта слепая отчаянная целеустремленность была одновременно безумием и самым великим проявлением силы духа, какое я могла представить. А вокруг него, сквозь строки, проступала сама преисподняя — не место, а состояние агонии. Это были не просто стены, а живые, пульсирующие ткани чужого кошмара. Воздух, густой от запаха озона и страха. Металлические щупальца аппаратов, впивающиеся не в плоть, а в самое сознание, вытягивая наружу память, чувства, личность. Я почти физически ощущала холод камер, где методично, по крупицам, стирали волю, оставляя лишь сырую, первобытную боль. И он шёл через всё это, не для себя, не ради мести, а ради хрупкой надежды для другой потерянной души. И от этого контраста — несгибаемой воли и окружающего абсолютного ужаса — по моей коже бежали мурашки, а сердце сжималось от щемящей, горькой жалости и невероятного уважения. Благодаря неизбежно накатившим слезам от особенно душещипательной сцены этой антиутопии, я четче ощутила аромат чая. Отпустила книгу и сделала глоток теплой, немного пряной жидкости, способной подарить хоть и иллюзорное, но приятное чувство тепла. Чтение определенно меня спасало — я снова жила, и чувствовала это. Правда, все чувства были спровоцированы не моим собственным существованием, а вымышленными проблеми, надеждами, эмоциями, с которыми сталкивается вымышленный человек. Ну и пусть. Зато я снова начинала ощущать здоровые человеческие переживания, а не только лишь монотонную тоску и полную апатию. В эту блаженную секунду мнимого удовольствия, украденную у тоскливой ночи, меня отвлек глухой звук — не стук, а скорее тупой удар о пол. Или… падение? Звук донесся прямиком у двери моей комнаты, совсем рядом, в нескольких шагах. Я замерла, инстинктивно затаив дыхание, прислушиваясь. Но слух впивался в тишину, в ответ последовала лишь звенящая, давящая пустота. В голове промелькнула слабая надежда: «Показалось. Мало ли что может шуметь в огромном доме». Но сердце, что само собой дико заколотилось где-то в горле, вопило обратное. Оно требовало действий, призывало меня встать и проверить — всё ли в порядке. Ведомая интуицией, я медленно положила книгу обратно на прикроватную тумбочку, поставила рядом кружку с чаем и постаралась бесшумно сползти с кровати, морщась от того, как каждое моё движение сопровождалось шорохом простыней. Пальцы сжали витиеватую ручку бронзового подсвечника, я поднялась на ноги, и дрожащий огонек свечи метнулся по стенам, отбрасывая искаженные тени. В полумраке, у самого выхода из спальни, дверь которой оказалась приоткрыта, лежала небольшая, тёмная фигура. Норли. Домовой эльф, чья единственная задача заключалась в том, чтобы присматривать за мной. Ноги сами понесли меня к нему, подкашиваясь от дурного предчувствия. — Норли? — мой голос сорвался на шепот, полный недоумения и нарастающей паники. Эльф не шелохнулся. — Норли? — снова позвала я, приседая на корточки и касаясь его плеча. Кожа под тонкой тканой накидкой была холодной и одеревеневшей, как мрамор. Я потрясла его — сначала слабо, умоляюще, потом отчаяннее, сильнее, — Норли, просыпайся! Немедленно! Но его огромные, всегда такие выразительные глаза были теперь просто стеклянными пузырями, широко распахнутыми и неподвижными. Они уставились в никуда, не видя ни меня, ни комнаты, ничего. Он не шевелился. Не было слышно даже тихого дыхания. Словно волшебное существо превратилось в слепленную из глины бездушную куклу. Он был мертв. И тогда страх, мерзкий и пронзительный, обжигающий как кипяток, хлестнул по мне. Мгновенно сковал, парализуя разум и сжимая горло. И прежде чем из моей груди вырвался бы крик, или ещё что-то — тело эльфа вспыхнуло мягким, тёплым, неземным золотым светом, будто его окутали лучи заходящего солнца. Это длилось всего мгновение — и там, где лежал Норли, не осталось ничего. Ни пылинки. Это была не магия разрушения. Это был обряд ухода. Древнее, сокровенное заклятье, вложенное в каждого домового эльфа поместья Малфоев на случай насильственной смерти. Оно не оставляло тела для надругательства или изучения. Оно возвращало слугу в магический эфир, из которого он когда-то был призван, стирая все следы, кроме памяти. — Милая девочка, — вдруг раздался в тишине чужой голос. Бархатный, почти ласковый, и от этого в тысячу раз более жуткий. Я ошарашено подскочила и резко обернулась, забегав глазами и заметав рукой в воздухе, заставляя огонек свечи указать мне на источник звука. В глубине моей комнаты, прямо у окна, залитого лунным светом, стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, одетый полностью в тёмное, что сливало его с пространством и делало почти что невидимым. Его лицо было грубым, с резкими чертами. Но самое чудовищное — глаза. Один смотрел на меня с хищным, больным любопытством, а в другом не было ничего, кроме мертвенного белка и красного, словно капля крови, зрачка. Инстинкт самосохранения заставил меня отпрянуть с тихим всхлипом, мой мозг ещё не успел осознать кто именно передо мной стоит, как я, в желании рвануть из комнаты прочь, споткнулась о порог и грубо рухнула на пол, выронив свечу. Я попыталась отползти, оттолкнуться пятками, но этот человек оказался невероятно быстр. Мгновенье — и его тень накрыла меня с головой. И прежде чем из моей груди вырвался отчаянный крик, костлявая, сильная рука сдавила мне рот с такой жестокостью, что аж хрустнули зубы. Я захлебнулась собственным страхом, подавилась своим беззвучным воплем. — Ммфхм…! — получилось только глухо промычать, настолько тихо, что даже я сама слышала себя с трудом. — Тише, тише… — тянул слова незваный гость. Его голос поменялся за секунду, теперь преобразовавшись в сочувствующий. Но вот взгляд… он оставался психопатически-безразличным. Словно сама его душа изрыгала из себя эту жуткую бесчувственность. Пока я пальцами пыталась выпутаться, отлепить ладонь от своего рта, царапала кожу мужчины, он наклонился, — его лицо оказалось в сантиметрах от моего. И помимо пустого глаза я увидела ещё кое-что. Шрам. Рассекающий одну часть лица от брови до самой шеи. Безумный, изучающий взгляд заскользил сверху вниз, по моим чертам, по телу, и я сразу же захотела спрятаться, зажмуриться, нет, ударить ногой по его морде, а затем трансгрессировать в лечебницу и пройти там полный курс дезинфекции, чтобы меня отмыли от этой… грязи. — Как же ты на неё похожа, — прошипел он, и его тон оказался полон какого-то больного восхищения, — Та же линия скул… тот же цвет глаз… — пальцы впились в мои волосы, грубо накручивая прядь. Кожа на голове болезненно натянулась, и я снова замычала. — Только волосы… светлые. Совсем другие. От отца, да? Точно… Я, превозмогая парализовавшую меня панику, забилась в новой, отчаянной попытке вырваться. Из глаз прыснули слёзы, что вместе с потом противно потекли по вискам. Я совершенно не понимала о чем он, не могла даже четко расслышать что именно мне говорят, ведь сознание глухо затуманилось от ужаса. Оно буквально визжало мне: приложи все силы, чтобы оттолкнуть от себя этого садиста! — Хватит дергаться, — его голос теперь стал резким, как удар хлыста, — Вставай. И, не дожидаясь моих действий, он грубым толчком заставил меня подняться на ноги. — Я сейчас уберу руку, — хватка на моем рту заметно ослабла, но мужчина продолжал стоять ко мне чуть ли не вплотную, не давая даже вдохнуть. Я могла лишь напуганно всхлипывать, — И ты будешь вести себя тихо, ты же не хочешь, чтобы я сделал тебе больно? Казалось, этот вопрос не был риторическим, потому что его брови театрально изогнулись в вопросе, а изучающий взгляд неотрывно следил за метаниями моих глаз. Я не желала смотреть на него, я вообще не желала находиться тут, что совершенно очевидно. Но последние месяцы моей жизни дали мне четкое понимание: ничего не будет так, как я желаю. Потому, собрав всю силу духа, хоть я наверняка выглядела невероятно жалко и немощно, ведь вся тряслась и не могла остановить льющиеся слезы, подняла глаза и медленно кивнула. Жуткое лицо мужчины окуталось удовлетворенной улыбкой. Я не хотела, чтобы мне делали больно, поэтому не осмелилась ослушаться. — Умница, Энни. Мне стало тошно от того, как он назвал меня, слащаво растягивая буквы. Но вместе с этим наступило секундное облегчение, когда его ладонь отлипла от моего лица и я смогла судорожно вобрать ртом воздух, словно всё это время задыхалась. — Пойдем… — меня резко схватили теперь за запястья и поволокли к кровати. Я молчала, но пыталась упираться, сопротивляться, вжать ноги в пол и не поддаваться. Только вот мои силы были просто ничтожны по сравнению с его. Даже жалкой секунды я не смогла «держать оборону» — меня просто грубо швырнули на матрас лицом вниз, затем тяжёлым коленом придавили спину, не давая пошевелиться. Весь позвоночник пронзила боль и я взвизгнула. — Лежи и не дергайся, поняла? — мужчина с силой вжал мою голову в подушку, прижимая щекой к прохладной ткани, и я, просто не выдержав боли, всё же заорала: — П…помогите!!! — Заткнись! — он резко ударил меня по затылку, и в глазах помутнело от силы шлепка, боли и унижения, — Я сказал тебе молчать. Ты помнишь? — это шипение было сладострастным, будто меня пытались задобрить, вежливо и обходительно, — Не порти момент… И тут, прямо перед моими затуманенными слезами глазами, я увидела... Невидимую никому другому светящуюся печать, на изголовье кровати. Тончайший, холодный узор из серебристых линий, вплетённый в саму древесину — буква «М», окружённая защитными рунами. Магическое клеймо Мистера Малфоя. «Прикоснись, и я узнаю, что тебе требуется помощь». Мысль пронеслась ясной и жгучей, как удар током. Я могла дотянуться. Руки были свободны. Одно движение, один отчаянный бросок тела — и волшебство коснётся моей кожи. Но тут же накатила вторая волна , парализующая меня. Страх быть замеченной. Маньяк почувствует порыв магии, увидит свечение. И тогда — ярость, боль, всё будет ещё хуже. И за ним — другое чувство, глупое, жалкое, выстраданное за годы благодарности: «Не надо его тревожить. Он и так сейчас решает мои проблемы. Он всегда всё решает. Это моя вина, я должна как-то сама…» Между страхом животным и страхом обременить моего опекуна ещё одной своей бедой, я застыла. Печать светилась перед моими глазами немым укором и обещанием спасения, до которого я не могла заставить себя дотронуться. И в следующее мгновение всё моё внимание переключилось — я почувствовала, как свободная рука садиста рванула под край моей ночной рубашки, а грубые и сухие пальцы впились в бёдра, обнажая кожу. Холодный воздух и прикосновение его мозолистой ладони к голой спине заставили меня содрогнуться в унизительной, леденящей дрожи. Лишь отчаяние придавало мне сил. Я извивалась, пытаясь сбросить его, издавая подавленные, животные хрипы ужаса. — Нет… пожалуйста… — вырвался у меня разбитый шепот. Ответом был еще один удар — на этот раз по почкам. Белая, ослепляющая боль пронзила тело, вышибив из легких последний воздух. — Тише, милая, — его голос раздался уже прямо возле моего уха, обжигая мерзким горячим дыханием, — Я ведь только смотрю. Хочу увидеть… насколько хрупки твои кости. Насколько громко они хрустят. Эти слова окунули меня в пучину необъятного ужаса, тревоги, страха, всевозможных и всепоглощающих чувств, вызывающих неконтролируемую трясучку по всему телу. Его пальцы, холодные и цепкие, как стальные когти, впивались в мою кожу, сжимая с такой силой, что в глазах темнело. Я опять закричала, но этот звук утонул в ткани простыни. Слышался лишь беззвучный вопль моей агонии. Вопль, который у любого человека вызвал бы лишь сострадание, который пугал даже саму меня. Но этот человек, вопреки здравому рассудку, рассмеялся — низко, гортанно. — Никто не придёт, девочка. Перестань брыкаться, смирись. И я лишь рыдала, повернув голову на бок, щекой вжимаясь в простыню и сжав руки в кулаки, пока он продолжал давить мне на затылок и скользить пальцами по телу. Его дыхание становилось чаще, тяжелее. Я ощущала подступающее к горлу осознание — нужно готовиться к худшему, к невыносимой боли, что должна была вот-вот обрушиться вслед за этим унижением. Я ничего не смогу сделать, я совершенно беспомощна, и этот человек, этот мерзкий изверг , точно об этом знал.