Эликсир её жизни

 Простыня под моей щекой была влажная от слез, соплей и пота, от которых мне не представлялось возможности избавиться , — мои руки грубо завели за спину и крепко зажали, заставляя выгнуть спину. Меж лопатками хрустнуло, в затылок пульнуло глухой болью, я вскрикнула, вжимая рот в матрас. Потому что иначе, — меня ударили бы вновь.  Мерзкое дыхание я ощущала уже прямо на своей коже, этот садист, расставив свои колени по бокам от моих ног, зажав мне их, склонился надо мной и шумно дышал в спину, что-то в добавок безумно бормоча. Как бы я не хотела вести себя тихо, просто не могла остановить истерику и всхлипы. Мой характер никогда не отличался самоконтролем, я импульсивный человек, а потому здесь, в подобных обстоятельствах, даже и мечтать не могла о том, чтобы суметь взять себя в руки и успокоиться. Хотя это явно пошло бы на пользу, – в уравновешенном сознании идеи и стратегии рождаются охотнее.  В моем же, рождались только отчаянные взывания к Богу.  — Сколько же тебе лет? — послышался кровожадный шепот, — Семнадцать? Да… должно быть семнадцать…  Этот человек разговаривал сам с собой, и я чувствовала, как он уже трясется от больного возбуждения. Как же это омерзительно, противоестественно… Меня начинало мутить уже не столько от слабости, немощности, и последствий ударов по голове. Сколько от бушующих в воображении картин, демонстрирующих, что может крутиться в голове у этого безумца.  Я вдруг ощутила его запах возле своего лица — густой, терпкий, — и раскрыла зажмуренные веки. Он таращился на меня, приблизив свою морду вплотную, так и не отпуская мои запястья. Суставы выкручивались под неестественным углом, посылая мне в мозг острые сигналы боли. — Ответь мне, тебе хорошо жилось? — вытянул он, срываясь на какие-то умалишенные, отрывистые смешки. — До нашей с тобой встречи в подземельях? А? Как тебе жилось, милая? Всё внутри меня опустилось. Его слова прозвучали как щелчок выключателя в темной комнате. Всё сложилось. Этот голос. Этот извращенный, слащавый тон, который тогда, в странном лесу школы, а потом в кабинете зельеварения, доносился сквозь пелену моей настороженности. Конечно, его мерзкий глаз. Шрам. Этот отвратительный горький запах. Это он. Не какой-то безликий злодей, не случайный вор. Это он обернулся в Драко, он усыпил меня в подземельях, он своровал зелье из поместья. Именно этот ублюдок лишил меня магии, выкачав её по капле, пока я не превратилась в эту бледную, дрожащую тень. Конечно, никто прежде не оказывался способен так легко проникнуть в Малфой-мэнор, обойти все защиты и чары. Никто — кроме того, кто уже сделал это однажды. Кроме него. Внутри меня что-то оборвалось. Страх, парализовавший секунду назад, не исчез — его вытеснила и сожгла дотла новая, всепоглощающая волна. Ярость. Горячая, слепая, такая сильная, что у меня перехватило дыхание. За ней хлынула горькая, ядовитая обида за всё отнятое, за каждую ночь, проведенную в страхе перед медленной смертью. И злость. Чистая, неразбавленная злость, какой я никогда в жизни не чувствовала. Я за время своего жалкого «маггловского» существования успела тысячу раз представить эту встречу. В своих фантазиях это я была сильной. Я стояла над ним, а он ползал у моих ног, умоляя о пощаде. Я причиняла ему боль, заставляя испытать ту же беспомощность. Никогда — ни в одном самом страшном кошмаре я не была этой униженной, пригвожденной жертвой. Какой оказалась сейчас. Маньяк явно заметил изменение в моем лице — как слёзы страха на глазах уступили место сухому, лихорадочному блеску, как мои губы сжались в тонкую ниточку, а ноздри задрожали. Медленно , с наслаждением, он улыбнулся, обнажив свои зубы. — Что, птичка? — прошипел он, и его убогий глаз блеснул торжеством, — У меня получилось испортить тебе твою сладенькую, бархатную жизнь? Я смотрела прямо, в жуткий, абсолютно бесчеловечный взгляд, потому что не могла больше никуда взирать , грубые черты его лица заполонили всё пространство предо мной. — Отвечай! — безумец сильно тряхнул меня, словно тряпичную куклу, принадлежащую только ему. И я, сжав челюсть, выпалила: — Отвали от меня, гребаный урод. — Ты…! дрянь…— ярость, вспыхнувшая в нем, была стремительной и ужасающей. С оглушительным рыком он с силой перевернул меня на спину. Прежде чем я успела понять что происходит, по моему лицу пришелся короткий, но жёсткий удар, — в ушах зазвенело. Во рту тут же расползся тошнотворно-металлический привкус крови. Я ощутила как стремительно распухла моя губа, а лицо вспыхнуло огнём. Следом, по внутренней стороне бедер долбанули его колени, – он желал раздвинуть мне ноги, прижимаясь своими бедрами к моему тазу. По телу пробежала судорожная дрожь отвращения. Его свободная рука скользнула под подол моей ночнушки, пальцы впились в ляжку, с такой силой, что под ними наверняка полопались все сосуды.  — Я тогда не успел насладиться тобой в подземельях, как следует, — лепетал его похабный рот, — Взял только магию. Но сейчас… сейчас я заберу тебя всю. Он наклонился, и его губы коснулись моего уха, а голос упал до интимного, чудовищного шепота: — Я заберу тебя отсюда. Швырну в сырой подвал, где никто не услышит твои визги. Ты будешь принадлежать мне, Энни. Полностью. И я буду приходить к тебе, когда захочу. Буду кормить тебя с руки, чтобы ты не сдохла слишком быстро. Ты будешь жить только моей милостью. И ты будешь молить меня о том, чтобы я обходился с тобой поласковее. Я уже тонула в панической атаке от того, что невольно вбирала в себя слухом, как вдруг его ладонь рванула вниз, срывая с меня последнюю преграду — нижнее белье. Холодный воздух и осознание полной наготы под ночнушкой парализовали меня окончательно. Это было хуже, чем любой удар. Это было обещание бесконечного кошмара, жизни, превращенной в мучительное существование. Приближение скверны, от которой невозможно будет отмыться.  Одна его рука вцепилась мне в горло ровно в тот момент, когда я судорожно вобрала воздух, — я хрипло подавилась собственной слюной, моё тело непроизвольно попыталось скрючиться, чтобы облегчить кашель, но крепкая хватка садиста не давала сделать лишнего движения, я лишь судорожно, будто в припадке, дергалась, беззвучно откашливаясь, пока пальцы сильнее вдавливали кадык.  — Маленькая, милая девчушка… — он тяжело дышал, склонившись надо мной, пока другая рука нарочито медленно поднималась выше по ноге, царапая, щипая мою кожу. Я попыталась вскрикнуть, — тщетно, из груди вырвался лишь глухой стон, который сильнее взбудоражил безумца. Он засунул свой грязный палец прямо мне в рот, придавив язык. Мои мысли путались, в висках мерзко стучало, всё во мне сжалось в тугой, болезненный комок отвращения. Каждое прикосновение прожигало кожу, оставляя не просто синяки, а клеймо позора. Я чувствовала, как с каждым «шагом» его пальцев, пробивающихся всё выше, границы моей воли, моего тела, моего «я» безжалостно стирались. Я превращалась в вещь, в объект для чужого больного удовлетворения.  И сквозь всё это состояние полной безысходности, только одно было ясно как день: я не могу просто лежать и ждать, словно уже была оскверненным трупом.  Нет, я была ещё жива. Ещё не тронута. И пока мои конечности могли шевелиться, я должна побороться за право, данное мне с рождением – право жить и выбирать.  Его палец всё ещё давил на мой язык, вызывая рвотный спазм. Но теперь это чувство только подпитывало ярость. Я собрала всю свою волю, всю ненависть, что клокотала внутри, и изо всех сил сомкнула челюсти. Раздался приглушённый, костный хруст. Мужчина вскрикнул — не ожидавший такого — и рефлекторно отдёрнул руку. В ту же секунду, прежде чем он успел опомниться, я согнула ноги и с силой, отчаянным пинком, ударила его в бедро, прямо рядом от той самой «цели», к которой он так настойчиво рвался, пытаясь расстегнуть свою ширинку. Это не было уверенно и не было сильно — мои мышцы дрожали от напряжения, — но это было неожиданно. Он отшатнулся с рычащим проклятием, его возбужденная сосредоточенность сменилась мгновенной, обжигающей злобой. Похоть в его глазах погасла, уступив место чистой, неразбавленной ярости. — Ах ты, дрянная тварь! — он с размаху опять ударил меня по лицу, и голова снова отскочила от подушки. Но теперь, сквозь писк в ушах и новый привкус крови, я чувствовала не только панику, а ещё и ясную решимость. Я отвлекла его. Ненадолго, но это было лучше, чем покорность. — Что тебе нужно от меня?! — мои плечи, брыкаясь, всё ещё пытались вырваться из-под его веса, — Я совершенно бесполезна. Благодаря тебе, подонок! — этот рык вырвался из меня свистящим шипением, полным презрения. Но мои слова и тщетные попытки выбраться уже не забавили и не подпитывали его. На его лице застыла гримаса злобы, смешанной с брезгливым любопытством. — Ну и характер… — прошипел он, его повреждённый палец сжимался в кулак. — Твоя добродушная мать была ко мне куда снисходительнее. А ты… ты явно наглее. В своего папашу да? — он со скользкой ненавистью провел окровавленным пальцем по моей губе, смешивая свою кровь и кровь, капающую с моего рта. — Его мерзкие гены? Да… я их в тебе вижу. Эти слова были бессмысленным бредом, но от них мне становилось ещё страшнее. Он говорил о моей покойной матери, о моём покойном отце… Он знал то, о чём я сама не могла даже догадываться. Знал моих родителей и смел их оскорблять, смел делать это, сидя на мне, в своей зловонной одежде, лапая меня своими грязными руками, словно я была его жалкой одалиской. — Ты просто жалок, — выдохнула я, с трудом шевеля распухшей губой, — Раз возишься со мной, со слабой магглоподобной, которая ничего не может сделать, — голос мой был хриплым, полным ненависти и неподдельного отвращения. Мужчина довольно улыбнулся, безумный взгляд скользнул по моему лицу. — Не показывай мне свои острые зубки, —пальцы сжали мою челюсть, заставляя суставы заскрипеть, — Это мне и нужно, ты понимаешь? — он снова приблизился, останавливая свои спазматически трясущиеся губы в паре сантиметров от моих. И я почувствовала, как все мои внутренности сжимаются в ледяной ком. — Мне нужно, чтобы ты ничего не могла сделать. Ни-че-го. «И я действительно ничего не могу…» — стучало в такт бешено колотящемуся сердцу. Но где-то глубоко внутри, под пластами ужаса, копилось жгучее, беспомощное бешенство, от которого сильнее слезились мои глаза и сжимались кулаки. Я боялась так, как не боялась прежде. Даже тогда, в лесу, когда за мной гнался Пятиног и его дыхание уже обжигало спину, когда он терзал своими когтями мою кожу, вызывая ослепительные вспышки боли, мне не было так страшно. И… Тогда меня спас Мистер Малфой. Его появление было подобно удару молнии — стремительным, безоговорочным и всесильным. Но сейчас его не было в поместье. А значит спасать себя мне нужно самой. Я попыталась, на этот раз, резко дернуть ногами, чтобы столкнуть с себя мужчину. Но, конечно, тот был неимоверно сильнее.  И от моих попыток вырваться лишь пуще разозлился.  Его пальцы, словно стальные тиски, вновь впились мне в запястья, и с грубой силой он нетерпеливо потянул мои руки на себя, спускаясь с кровати и таща за собой. Я едва успела встать на ноги, как он уже поволок меня вперед. — Думаю, нам пора уединиться, милая, — в его голос прокрадывалось прежнее вожделение. Ладонь, пахнущая потом, снова грубо прижалась к моему рту, заставляя подавиться собственным стоном. Лишь ужас держал меня. Я отчаянно сопротивлялась, упираясь босыми ногами в холодный паркет, цепляясь за всё, что попадалось на пути: ногой за комод, свободной рукой за дверной косяк. Мне нужно было зашуметь, поднять тревогу, сделать что угодно, лишь бы не дать ему утащить себя в неизвестность! Отчаянный, отбрасывающий всякую осторожность пинок — и мой носок с грохотом угодил в тяжелый бронзовый подсвечник. Тот с глухим, звенящим лязгом ударился о стену и, громко покатившись по полу, закатился под кровать. Рык, прозвучавший у меня над ухом, был уже чисто звериным, лишенным и тени притворной ласковости. — Сука, я сказал тебе слушать меня! С силой, от которой прохрустели мои плечи, садист выдернул меня из комнаты в темный коридор и, развернув, с размаху пригвоздил спиной к ледяной стене. Воздух вырвался из моих легких. Затылок с зловещим стуком ударился о выступ, и на мгновение мир уплыл в белое мутное пятно, в глазах запорхали черные круги. Я бы обмякла и рухнула, но он крепко держал меня, вжимая в камень всем телом. — Тебе лучше быть послушной, Энни, — его шипение доносилось до меня сквозь звон в ушах; а лицо, искаженное гримасой ярости, было подле моего. Я отвернулась вбок, чувствуя на щеке его тяжелое, мокрое дыхание. — Иначе будет куда хуже. Куда больнее. Поняла? Один звук – и я сломаю тебе руку. Попробуй только продолжить показывать свой характер. В подтверждение своих слов он сжал мои пальцы, — сухожилия и тоненькие косточки в них выгнулись, хрястнули. По всей ладони, запястью и вверх к предплечью пронзительно ударила жгучая боль, будто сквозь меня пропустили сильный электрический разряд. Я застонала, не в силах сдержаться, а он удовлетворенно на это хмыкнул.  Затем зажмурился, сосредоточенно искажая лицо, и я поняла — эта сволочь собирала волю для трансгрессии. Ледяной ужас затопил меня с головой. Всё. Это конец. Его пальцы всё ещё сжимали мои руки, а тело прижимало к стене. Я не могла даже дернуться, вот-вот мелькнет знакомое сжатие, и мы исчезнем в небытии, из которого уже не будет возврата. Всё было кончено. — Что за шум? Энн? — голос, неожиданно прозвучавший из конца погруженного в густой мрак коридора, был резким и полным холодной аналитики. Яркий шар света «Люмос» метнулся вперед, выхватывая из тьмы меня – прижатую к стене, и следом фигуру садиста. В проеме двери своей спальни стоял Драко. Его светлые волосы, отросшие чуть ниже ушей, были небрежно растрепаны, на нем был темный домашний костюм. Но в его глазах, стоило им врезаться в представшую в ночи картину, не оказалось и тени сна — только шок, перерастающий в безмолвную ярость. Секунда, маньяк злостно раскрыл зажмуренные глаза, и не успел среагировать, как из палочки Драко уже стремительно летел яркий луч отталкивающей магии.  Я только и смогла, что в моменте пригнуться, инстинктивно закрыв голову руками. Из под согнутых предплечий я увидела, как мужчина с яростным возгласом отлетел от меня. Он с глухим ударом врезался в противоположную стену, и на мгновение в коридоре воцарилась тишина, нарушаемая лишь его хриплым, захлёбывающимся кашлем. — Аннет! — услышала я выкрик Драко, когда убрала руки от своего лица. — Иди в комнату! Быстро! — приказал он, не спуская глаз с противника, что, опираясь о стену, с жуткой улыбкой, с которой стекала кровь, уже поднимался на ноги, выуживая из нагрудного кармана свою угольно-черную волшебную палочку.  Мои ноги, ватные и непослушные, едва держали меня. Я оттолкнулась от стены и, спотыкаясь, бросилась к спальне, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Я влетела в проём и из последних сил захлопнула тяжёлую дверь — как раз в тот миг, когда снаружи, разрезая воздух, с оглушительным свистом пролетело атакующее заклятье. Ударная волна встряхнула дверь в раме, и со стен посыпалась мелкая штукатурка. Обессиленная, я только и сумела рухнуть на пол, забиться в самый тёмный угол и обхватить дрожащие колени руками, пытаясь стать меньше, незаметнее, спрятаться от кошмара, бушевавшего за дверью. Снаружи гремела буря. Стены содрогались от мощи сталкивающихся заклинаний. —  Орбис…! — прошипел голос чужака. — Инкарцеро! — услышала я отрывистый выкрик Драко. Ему в ответ — хриплый, яростный смех и взрыв, от которого задрожали даже камни подо мной:  — Протего! — парировал тот человек, и где-то рядом с грохотом разлетелось на осколки зеркало или ваза. А потом... потом прозвучало то, от чего у меня кровь застыла в жилах, а сердце замерло, а потом заколотилось с такой силой, что я услышала его стук в собственных ушах. — Круцио! Я вжалась в стену, зажмурившись, зажав уши ладонями, но не могла заглушить этот звук — не крик даже, а животный, вырывающийся из самой глотки вопль, полный такой нечеловеческой боли, что хотелось выть вместе с ним. Я не знала, кому он принадлежал. И это незнание было хуже любой определённости. Он убьёт его. Этот маньяк убьёт Драко. И это будет моей виной. Если на моей душе будет смерть Малфоя-младшего, пусть мы и никогда не ладили... — мысль пронеслась в голове ясной и чёткой: Я незамедлительно повешусь на собственной простыне. Сделаю одолжение этому выродку. Подарю ему свою смерть, раз уж он так жаждет моих мучений. Белый шум, вставший в моем сознании назойливым медиумом между реальностью и воображаемым защитным коконом, не дал мне сразу понять, что наступила тишина. Лишь через несколько секунд я боязливо отлепила ладони от ушей, понимая, что из коридора больше не доносятся крики и хлопки, удары и электрическое шипение магии.  Я хотела было осторожно распрямиться, встать, наощупь дойти до двери, — но явно переоценила себя и свою мнимую смелость. Ведь, когда в следующее мгновенье до слуха долетели чьи-то шаги, я вдавилась в колени обратно.  В спальне стояла непроглядная тьма, в нос бил запах прилипшего к полу воска упавшей свечи. И крови. Моей собственной, стекающей с подбородка. Вся кожа горела – лицо, шея, запястья, ноги… ляжки, совсем рядом с обнаженным пространством меж них. Было больно сглатывать слюну — кадык еле поддавался и резал глотку. Кожа головы ныла распирающей по всему черепу болью, было ощущение, будто мне выдрали все волосы разом. Пальцы непослушно трусились, как и колени, как челюсть, как всё моё тело. Озноб был бонусом во всём этом букете «удовольствия», поврежденную кожу до кучи покрыли мурашки.  Шаг, второй, — возле двери. Ручка скрипнула, незапертый замок механически щелкнул, и с веянием сквозняка я поняла: кто-то зашел внутрь. Зажмурившись, зажав себе рот ладонью, чтобы не издавать ни звука, я надеялась только на кромешную тьму, которая прятала меня от глаз неизвестного. В моей душе стоял только незыблемый страх: это тот садист. Он парализовал Драко, ударом отключил его, или, в самом ужасном исходе — убил. И вернулся за мной. Теперь точно не собираясь возиться долго, наверняка уже облизываясь от предвкушения, как изощренно он осуществит все свои больные фантазии. Прямо здесь. В моей собственной комнате. Чтобы я чувствовала себя ещё хуже, хотя, казалось - куда сильнее? Пол скрипнул прямо рядом со мной, а затем я ощутила чье-то присутствие очень близко, напротив себя.  Тело атаковала неконтролируемая дрожь, я тряслась, как тонкая веточка, затянутая в смерч, и уже не надеялась спастись.  Только молилась, — пусть всё закончится быстро. Пусть я ничего не почувствую. Я не хочу снова ощущать эту боль, каждый новый удар становился невыносимее предыдущего, и я уже не знала: выдержу ли ещё… Но, вместо мучений или чего-либо другого, что ждало мое напуганное и загнанное в отчаяние нутро, я почувствовала лишь легкое прикосновение к своему плечу. — Аннет..? — следом послышался юношеский голос. Я медленно подняла голову, оказалось, помещение было озарено теплым светом витающих вокруг лучиков люмоса. Передо мной на корточках сидел Драко, — на его бледной щеке алела только лишь одна-единственная ссадина. Щека была глубоко рассечена, на его одежду с подбородка капала кровь. Но больше никаких следов битвы не оказалось.  И он был жив.  Облегчение, хлынувшее через край, заставило меня снова разрыдаться — громко, бесконтрольно, судорожно всхлипывая. — Аннет, ты… — сквозь пелену я видела, как блондин хмурится, не зная, что и делать, — Ты как..?  Мне было жутко стыдно представать перед ним в таком виде, показывать своё жалкое неумение контролировать истерику. — Всё… всё в порядке, — пыталась я выговорить, мотая головой, словно в лихорадке. Будто это могло убедить Драко в том, что всё действительно хорошо. — Где он? Где этот человек? — я переключилась, ведомая лишь паранойей, мои ладони поспешно убирали с глаз слезы, я пыталась разглядеть пространство вокруг себя.  Юноша поджал губы, его лицо исказилось злостью. — Сбежал, — ответил он сухо, — Я не успел его удержать. Но уже вызвал отца, — Драко сжал кулаки. — Он… я видел его на той вечеринке. — Это он… — лихорадочно закивала тут же я, с трудом выговаривая буквы. — Он… он украл зелье.  Было видно, как эти слова вызвали лишь новую волну ярости в блондине. Я поспешила задать ещё один вопрос: — Мистер Малфой… он… сейчас прибудет сюда?  — Нет, — Драко качнул головой, — Ему нужно выследить этого выродка, пока тот не ушёл далеко. А мне… — он неуверенно подался вперед, — нужно осмотреть тебя. Видно было, что участливая забота даётся юноше с трудом. Его наверняка больше волновал сбежавший вор, а не мои ранения, — и он с удовольствием поменялся бы со своим отцом местами. И я бы его поняла. Прекрасно поняла бы.  Но, всё же, его пальцы осторожно коснулись моего подбородка, требуя повернуть лицо к свету.  Я, кое как справляясь со слезами, наблюдала, как Драко окидывает холодным взглядом мою разбитую губу, красные следы на шеё, отпечаток ладони на щеке. — Это нужно залечить, — тихо сказал он и достал свою палочку. Тонкий луч тёплого света коснулся моего лица. Я почувствовала, как жар и боль отступают, сменяясь едва-ощутимым холодком.  Тонкая кожица стянулась на губе, немного пощипывая, шею легким обручем окружило облако лечебных чар, которое затем нырнуло к моим запястьям, а потом… к ногам, — безошибочно выискивая грубые ссадины. Когда магия собралась избавить меня от синяков под подолом моей ночнушки, я резко натянула ткань своего одеяния на колени, не давая заклятию пробраться к бедрам. Не знаю почему. Я сделала это неосознанно, инстинктивно, сразу вновь ощутив на языке соленый привкус пальца этого маньяка и его мерзкие касания на внутренней стороне ляжек. Мне было стыдно. До жути отвратительно. И Драко это заметил, нахмурившись, — в комнате повисла тягостная тишина. Я не смотрела на него, чувствуя, как по щекам разливается жгучий позор. — Энн, — его голос прозвучал непривычно тихо, но невероятно твёрдо. — Что он сделал с тобой? Я молчала, сживаясь в комок, мои пальцы впились друг в друга. Что он сделал? Сказать? Выговорить вслух эти мерзкие слова, эти обещания подвала? Сделать их ещё более реальными? Или, может, описать, с какой силой он долбил меня по почкам, лицу и голове…?  — Он… — голос сорвался беспомощным бульканьем, и я не смогла продолжить, я не знала что отвечать. Мое горло перекрыл толстенный ком. В глаза бросалось, как мышцы на лице Драко напряглись, как его взгляд из отстранённо-озабоченного стал острым, словно лезвие. Он всё понял. Понял без слов. В его серых глазах вспыхнул тот самый, знакомый мне Малфоевский гнев, но теперь он был холодный и сосредоточенный. — Так, — коротко выдохнул он, всматриваясь куда-то в пространство, — Значит, так. — Драко медленно опустил палочку, кладя руки на колени, свешивая с них свои запястья, будто он выдохнул из себя все чувства, превозмогая горячую злобу. — Он сделал с тобой что-то? — уточнил он, и в его голосе не было ничего, кроме ледяной ясности. Я, всё ещё не в силах поднять на него глаза, лишь покачала головой.  — Нет. Не успел, — обессилено послышался хрип из моих уст. От этого не становилось легче. Я была унижена, настолько сильно, что даже безразличный сын моего опекуна еле справлялся с эмоциями. Он кивнул, один раз, резко. — Хорошо. Это «хорошо» звучало не как согласие, или успокоение. Оно звучало так ненавистно... Словно вынужденное смирение. Я видела , — его бледные пальцы сжимали палочку с неизмеримой силой. Мне помогли встать с пола, дойти до кровати и присесть на её край, — я не хотела ложиться, мне было страшно и мерзко. В груди ныло опустошение куда более изощренное, чем то, что одолевало меня все дни до этого.  Я думала, что хуже быть не может. Когда мадам-лекарь, избегая моего взгляда, произнесла мой «диагноз» — и затем я увидела в глазах Мистера Малфоя не гнев, не разочарование, а ту самую, леденящую душу, сочувственную отстраненность… мне казалось, что я достигла дна. Что эта беспросветная беспомощность, это уныние, пожирающее изнутри, — это и есть предел падения. Но я ошибалась. — Что ещё я могу для тебя сделать? — голос Драко вырвал меня из бездумного молчания, в котором я разглядывала свои трясущиеся руки, не чувствуя, что они принадлежат мне.  Я подняла голову, на щеках засыхали слезы, глаза болели, коленки бились друг о друга, — мои плечи поползли вверх, а затем слабо рухнули обратно, одними лишь губами я прошептала: «Не знаю» Блондин на секунду позволил себе обнажить свои эмоции: его взгляд окутался безвыходной скорбью, словно он видел перед собой крохотную умирающую птицу, ту самую, которой отрезали крылья и клюв, ту, которой нельзя было помочь.  — Тебе нужно… — он вернул лицу беспристрастность, — попробовать поспать, хотя бы немного.  Я знала, что не усну. Это было бы невозможно теперь , когда я понимала: садист волен передвигаться везде, где захочет, как захочет и когда захочет. Он смог пробраться в Хогвартс, смог пробраться в Британский университет, смог оказаться здесь. И если бы не Драко — я уже гнила бы в том самом подвале, изувеченная, оскорбленная, словно щенок, попавший в руки отпетому живодеру.  — Я буду возле твоей комнаты, — вдруг добавил юноша, словно все мои мысли были сказаны вслух, — До утра. Потом прибудет отец.  Сознание всё ещё металось, и было так отвратно, что хотелось исчезнуть. В голове вертелось и крутилось: «У меня получилось испортить тебе твою бархатную жизнь?»  «Ты будешь принадлежать только мне» «Это мне и нужно, чтобы ты ничего не могла сделать. Ни-че-го» — я зажмурилась, пытаясь прогнать эти голоса из своей головы, наверняка вызывая в Драко ещё больше замешательства и непонимания.  Я старалась переключиться на то, что сказал мне он, «Я буду возле твоей комнаты… Потом прибудет отец» — Да, больше всего на свете я хотела, чтобы здесь оказался мой опекун. Одно его присутствие, его спокойная, вселяющая уверенность сила, могла бы прогнать мой страх. Я знала, — этот садист специально выбрал момент, когда Мистера Малфоя здесь не будет. Чтобы он смог сделать то, что запланировал. Но явно недооценил его сына.  Раз этот человек сбежал, значит посчитал, что продолжать биться с Драко опасно. И тогда, глядя на терпеливо ожидающего моей реакции блондина, я просто кивнула. У меня не было сил просить, я и так ощущала себя невообразимо жалко, но и не могла отказаться от предложенной опоры. Я не смогу даже просто остаться в этой комнате, если окажусь одна. — Хорошо, — он кивнул, — Я буду сидеть у двери, — взгляд серых глаз окинул мои всё ещё дрожащие конечности. — Я попрошу, чтобы тебе принесли что-то успокаивающее. И Драко, постаравшись сделать ободряющее выражение лица, вышел за дверь. Но я не осталась в одиночестве, потому что слышала его голос неподалеку, — он отдавал эльфу какой-то приказ. Секунда, две, я сидела неподвижно, прожигая глазами пустоту, а затем медленно встала. Боли было больше, чем слабости, и я сумела подойти к зеркалу. То, что я увидела, заставило меня отвращено содрогнуться. Бледное лицо с огромными, полными ужаса глазами. Волосы мои спутаны и в одном месте был вырван целый клок. На шее и плечах проступали синеватые следы от пальцев, которые постепенно бледнели под всё ещё воздействующей на них магией. Но хуже всего были не следы, а отражение в моих зрачках — полное унижение.  Я не выдержала и в порыве омерзения и чего-то ещё, рванула в ванную. С ненавистью я стянула с себя ночнушку, излазанную грязными руками маньяка и моей кровью, мне хотелось её разорвать в клочья — но немощно дрожащие пальцы смогли только отшвырнуть ткань в сторону. Вода, горячая, почти обжигающая, не смогла смыть ощущения грязи. Я скользила по коже губкой, но мне казалось, что это его прикосновения всё ещё там, на моем теле. С отчаянной силой терла руки, которые он хватал, шею, которую сжимал, волосы, которые рвал. Обливала водой лицо, которое он бил, спину, по которой он водил пальцами, ноги, которые сжимал с похотливой жестокостью. Когда мои глаза уперлись в крапинки, что усыпали внутреннюю поверхность бедер и обрывались в миллиметрах у самого интимного места, я вся натянулась.  Один миллиметр отделил меня от необратимого. И все моё тело вспыхнуло новой волной озноба, — я сделала воду ещё горячее, попыталась смыть с ног память о его мерзких прикосновениях. Слёзы смешивались со струями воды, но чувство тошноты не проходило, становясь только острее, перерастая в физическое.  Лишь через пол часа я вылезла, закутав себя в огромный махровый халат, – озноб немного отступил. Перед зеркалом я смазывала ноги мазью с бадьяном в составе, что таился на полочке ванны, надеясь, что синяки и полопанные сосуды растают прямо на моих глазах. Лицо моё оставалось красным, я хоть и не рыдала, но с периодичностью в минуту надувала щеки от попытки сдержать поток отчаянных слез. Спустя ещё десяток минут, я переоделась в чистую, свободную пижаму-платье из голубого кашемира — жалкая попытка вернуть себе хоть каплю ощущения безопасности — я вернулась в спальню. Взгляд упал на смятую, оскверненную постель. Я не могу спать на этом, на простыне проступали высохшие следы крови, мой взор вылавливал куски грязи, которые наверняка попадали с ботинок маньяка, а у изголовья смятым комком валялось моё нижнее белье — мерзость. Я сразу вообразила как это выглядело со стороны: Я, валяющаяся в немощной позе, визжавшая в матрас, и он, сидящий на мне и одержимо бегающий своим носом вдоль моего тела — с удовольствием вдыхая запах страха. Руки мои хоть дрожали, а губы были плотно сжаты, в груди ныла тупая, невыносимая боль, но мозг требовал отвлечься, занять себя хоть чем-то, избавиться от этой картины перед глазами. Я, подойдя к кровати, резко сдернула одеяло, затем скинула все подушки, стянула простынь. Тело ныло, но я, превозмогая это, ведомая желанием избавиться от любых следов скверны, вручную меняла постельное белье. Это было бессмысленно, ведь вся «грязь» покоилась внутри меня самой, а не только в помещении. Но это было какое-никакое действие. Пусть крошечное, но это была моя собственная попытка контролировать истерику, направить её куда-то, а не извергать из себя бесконечными рыданиями.  Сзади послышались звуки, — это Драко вернулся в комнату, застав меня за беспорядочной попыткой расправить шерстяное одеяло внутри шелкового, цвета морской волны, пододеяльника. Один взмах его палочкой, и всё оказалось готово — заправленные мной подушки ровно улеглись у изголовья, на простыне разгладились мелкие сборки, а одеяло улеглось поверх.  Я развернулась на него, — Спасибо, — выдавив это не без неловкости, я уселась на кровать, уже не ощущая такой брезгливости. Новое постельное белье пахло свежим хлопком и цветами.  Драко мне не ответил, он теперь внимательнее осмотрел мою спальню, и каждый раз, стоило его глазам зацепиться за какие-то несовершенства — будь то разлитый воск, валяющийся в углу подсвечник, следы от грубых ботинок незваного гостя или еще что-нибудь, его палочка делала короткий укол , растворяя без следа бардак.  Из-за его стройной фигуры я увидела как дверь снова немного приоткрылась, очень робко, почти боязливо. В щели показались большие глаза домашнего эльфа, что служил здесь поваренком. Я сразу нервно сглотнула, — один из них умер, из-за меня. Потому что просто оказался на пути садиста.  Проследив за моим взглядом, блондин обернулся. Он подошел к эльфу и забрал из его рук какой-то стакан, затем метнул головой в сторону лежащего на полу старого постельного белья. Волшебное существо в миг оказалось подле, загребло в свои ручки ткани, и стремительно исчезло.  — Возьми, — произнес Драко, подходя ко мне и протягивая стакан с мутноватой жидкостью, — Вроде это должно помочь успокоить нервы. Я коснулась ладонями стекла, и мою кожу сразу обожгло, отвар был горячим. Под пристальным взглядом блондина, я сделала один крупный глоток, и он кивнул. — Если что-то ещё понадобиться, зови. Я за дверью. — и напоследок оглядев меня всю, с ног до головы, будто проверяя не упустил ли он ещё каких-то деталей, оставленных на моем теле побоев, развернулся, последовав на выход. — Драко… — позвала я его негромко, и он, взявшись за ручку двери, повернулся на меня, — Ты не обязан… всю ночь торчать здесь. Это не твоя… — я не закончила, потому что юноша сразу же отмахнулся с привычной небрежностью, парируя: — Это моё решение. И я буду делать так, как считаю нужным, — он шагнул на выход, теперь глядя на меня из коридора. — Я буду тут. И дверь прикрылась, но не оказалась закрыта наглухо, и все огоньки люмоса, кроме одного, теперь напоминавшего уютный ночник, улетели. Это вызвало у меня хоть и секундное, но облегчение и… нотку радости? Такую слабую, лишь на которую был способен мой искалеченный разум. Я поставила стакан на тумбочку, легла на свежую, приятно-пахнущую постель, почти с головой зарываясь в одеяло и уставилась на отвар, из которого в воздух поднимался слабый пар. Я не могла заставить себя сделать даже глотка. Меня тошнило. Голова гудела. Глаза так и щипало, а тело опять пытался пробить озноб. Уснуть было невозможно. Мысли, против моей воли, возвращались к тому маньяку. К его глазам. К его словам о моей матери. К его ненависти, которую я не могла объяснить. И к его обещанию, что всё только начинается. Что он заберет меня и будет делать всё, что захочет…

***

В утренних зимних сумерках, когда серый свет едва цеплялся за остроконечные шпили Малфой-мэнора, поодаль от особняка, в затянутом облачной пеленой небе, завиднелся клубящийся вихрь черного дыма. Он был неестественным, живым, разрезающим предрассветную тишину беззвучным штормом. Драко, всю ночь не смыкавший глаз и терпеливо пробывший у двери Аннет в левитированном из своей спальни кресле, пощурился, глядя в длинные, узкие витражные окна, обрамлявшие парадную лестницу. Он не спал, даже его сознание не было затуманено усталостью, благодаря адреналину и тонизирующей магии, что он сумел применить на себя. Вихрь приближался с пугающей скоростью, не снижая её, пока не врезался в невидимые барьеры поместья, лишь на мгновение задержавшись, а затем ринувшись дальше, к самому дому. Массивные парадные двери с глухим шумом отворились сами собой, прежде чем к ним кто-либо успел прикоснуться. По мраморным плитам главного зала разнеслись уверенные, отмеренные, но на этот раз не скрывающие стремительности шаги. Они эхом отдавались в спящем особняке, безошибочно направляясь в сторону кабинета главы семьи. Юноша поднялся, впервые за семь долгих часов оставляя свой «пост». Его спина заныла от неподвижности, но лицо оставалось сосредоточенным. Люциус Малфой не вошел в свой кабинет — он ворвался в него. Словно ураган, материализовавшийся из черного дыма, его высокая, мощная фигура заполнила пространство. Дверь оглушительно захлопнулась за его спиной, едва не сорвавшись с петель. И прежде чем эхо успело стихнуть, его сжатый кулак с размаху обрушился на полированную столешницу дорого дуба. Грохот, подобный пушечному выстрелу, прокатился по комнате. На мгновение маска аристократической сдержанности была сброшена. Его обычно бесстрастное лицо искажала не просто злоба, а смертоносная ненависть. Дорогой плащ был в пыли и подтеках неизвестной грязи, платиновые волосы, всегда уложенные с безупречной аккуратностью, выбились из строгих линий, обрамляя строгие черты. Он тяжело дышал, и в этом дыхании читалась неутоленная жажда. Он провел эту ночь не в расчетливых поисках, а в безжалостной, стремительной погоне. Он был так близок. Почти ощущал ледяное дыхание своей магии на затылке прячущего лицо беглеца, почти видел, как чары сковывают его конечности. Но в последний миг тот, словно трусливый шакал, вывернулся — и его фигура сжалась, исказилась, превратившись в тёмного филина, чтобы в следующее мгновение раствориться. В дверь постучали. Всего два вежливых, но настойчивых удара. Люциус выдохнул. Вся его ярость, всё напряжение были втянуты внутрь одним мощным усилием воли. Он резко выпрямился, и его палочка, появившаяся в руке будто из ниоткуда, провела по фигуре отточенное движение. Грязь исчезла, волосы улеглись в идеальные пряди. Он сбросил с плеч плащ, оставив его висеть в воздухе, и предстал в безупречном чёрном костюме, скрывавшем крепкое, напряженное тело. Когда он обернулся, его лицо было окутано привычной ледяной маской. — Войди, — произнес мужчина холодно. Дверь открылась, впуская в кабинет Драко.  Юноша, хоть и заколдовал себя магией, дающей энергию, всё же выглядел изможденным. Он держался обычной надменной осанкой , но под глазами залегли тёмные тени, а на бледной щеке алела не успевшая полностью зажить царапина. — Отец. Ты вернулся, — выговорил Драко, почтительно склонив голову. Он сделал шаг вперед, прикрывая за собой дверь. — Аннет в своей комнате. Она… — он помедлил, подбирая слова, которые не были бы ложью, — стабильна. Насколько это возможно. — «Стабильна»? — Люциус медленно, словно змей, готовящийся к удару, поднял бровь. Его пронзительный взгляд сканировал сына, выискивая малейшие скрытые детали. — Расскажи всё, что здесь произошло. Приказ прозвучал без права на обжалование. Ведь ночное сообщение от сына было лишь лаконичным донесением о нарушителе и его местонахождении — на подробности тогда не было времени. — Я спал, — начал Драко, — Меня разбудил странный звук. Какой-то стук, а потом шёпот в коридоре, — он сделал паузу, собираясь с мыслями, — Я вышел проверить. И увидел… Энн. Её прижимал к стене какой-то выродок. Он держал её, — голос его на мгновение дрогнул невысказанной яростью.  — Я узнал его, отец. Это тот, с кем я говорил на вечеринке. — Что произошло дальше? — поторопил Люциус, и воздух в кабинете стал густым и колким, будто заряженным надвигающейся грозой. — Я атаковал его. Энн удалось спрятаться в своей спальне. А он… — Драко на мгновение опустил взгляд, и по его лицу промелькнула тень стыда, когда он вспомнил ослепляющую боль «Круциатуса», — Он пытался отбиться. И оказался быстр. Я почти парализовал его, но он вывернулся. Обернулся в… — Филина, — без тени удивления, с раздраженным шипением закончил Люциус. Его губы искривились в безрадостной усмешке. — Продолжай. Что с Аннет? Драко глубоко вздохнул, встречая суровый взгляд отца. — Она была в ужасе, отец. Не могла даже двух слов связать, — он снова покачал головой, и в этом жесте была непривычная для него беспомощность, — Я просидел у её двери до самого твоего возвращения, слышал, как ворочается и плачет. Уснула лишь на рассвете. Ни капли удовлетворения или хотя бы тени благосклонности к тому, что произнес Драко, Люциус не выразил на лице. Он оставался безжалостно непроницаем. Но лишь потому что не желал, чтобы истинные эмоции проступили и стали видимы — он был не просто зол, он был разочарован, раздосадован, удручен тем, что позволил этому произойти. Что покинул поместье опрометчиво посчитав, что усиленные защитные чары у вора обойти не получится, предположив, что ему нет интереса возвращаться сюда в принципе. Ведь зелье было у него.  Но случившееся, было самым ярким доказательством как раз таки того, что не зелье было главной его целью. А Аннет.  — Ты поступил правильно, — Мистер Малфой разрушил тяжелую тишину, что повисла в холодном помещении, — Если бы не ты, Драко, никто не знает что могло бы произойти дальше.  Юноша выпрямился, и на его молодом лице на мгновение отразилась неподдельная гордость. Эта похвала от отца, столь редкая и весомая, была для него дороже любого одобрения со стороны. — Я могу остаться в поместье, — заявил вдруг он, и Люциус медленно сузил взгляд, в чем читалась привычная аналитическая оценка. Мужчина дал паузе повиснуть в воздухе, тяжелой и многозначительной, словно давая сыну возможность осознать вес собственных слов. Но тот был непреклонен. — Чтобы ты мог спокойно… — брови юноши подскочили вверх, в свойском ему мимическом жесте, —… устранить проблему. Я прослежу, чтобы никто её не тронул. Фраза прозвучала уверенно, отчеканенной сталью, но Люциус, чей слух был настроен на малейшие нюансы лжи и полуправды, уловил скрытый, истинный мотив. Неужели Малфой младший, этот вечный сноб, для которого мир был ареной для самолюбования, действительно возжелал встать на защиту той, кого, по большей части, снисходительно терпел и откровенно недолюбливал? Или же он так сильно вдохновился нечастой хвалебной речью отца, что узрел в разворачивающихся событиях удобный случай — блеснуть, реабилитироваться в отчих глазах за все свои, мягко говоря, не удовлетворяющие высокому уставу рода, прежние промахи и выходки? Как бы там ни было, Люциус Малфой всё видел. И не просто видел, а читал сына, как раскрытую книгу, чьи шероховатые страницы ему были знакомы до последней запятой. Пусть и Нарцисса вилась вокруг юнца всю его жизнь, осыпая его удушающей заботой и восхищением, — она никогда по-настоящему не желала, да и не могла окунуться в глубинный, сумрачный мир «душевных внутренностей» Драко. Они были для неё слишком холодны, сложны и неудобны. Слишком… чужды. Но не для Люциуса. Для него эти внутренности были открытым полем для анализа. Они были ему знакомы. Мужчина с кристальной ясностью понимал: Драко, при всей своей показной браваде, всегда, в конечном счете, поступает так, и только так, как считает нужным именно он. И то, что прозвучало сейчас, было его собственным решением. Будь оно продиктовано внезапно проснувшимся рыцарским порывом, холодным расчетом или подсознательной жаждой одобрения — не имело значения. Важен был сам факт. Ибо если бы искренность в этом намерении стояла под сомнением, если бы в основе лежала лишь пустая поза — его сын никогда, ни за что не опустился бы до подобного спектакля. И тогда одобрительная улыбка, едва заметная, лишь легкая перемена в напряжении у глаз и губ, тронула строгие черты Люциуса. Она не успела и расцвести, как в глазах Драко, с жадностью уловивших этот мимолетный знак, вспыхнул огонь, делавший его лицо внезапно повзрослевшим и серьезным. — Я тоже должен защищать нашу семью, — произнес он, — Наш дом. Наследие. Ты меня этому учил. Всю жизнь. Люциус медленно кивнул, и в этом движении была вся мощь его одобрения. — Верно, Драко, — прозвучал его уверенный баритон, заполняя комнату.  — Именно это, в конечном счете, и есть единственная подлинная ценность, — он сделал небольшую паузу, давая каждому слову достичь молодого сознания. — И мне лестно наблюдать, как ты по-настоящему осознаешь это. После этих слов, под взглядом сына, что немного напоминал тот, который окутывал его светлый взор во время Второй Магической, когда от его выдержки зависела репутация семьи, Люциус вышел из своего кабинета, последовав к комнате своей воспитанницы. Ему нужно было убедиться, что она действительно, как ему сообщили, «стабильна», что ей не требуется дополнительная помощь.  Мужчина стремительной тучей преодолел просторные залы, затем широкую лестницу, в коридорах второго этажа замедлился, пронзительным взглядом высматривая самые мелкие детали, что свидетельствовали о произошедшем. Тонкая трещина на стене — явно от ударной волны атакующего, еще витающее в воздухе невидимое облако запретной магии – круциатос, звучавший во время дуэли, едва-заметные следы крови у самой двери Аннет. И запах смерти, кого-то крохотного, Люциус сощурился и понял — домашний эльф, охраняющий её, был убит. Люциус Малфой переступил порог беззвучно, с той же хищной грацией, что и тень, скользящая по собственной охотничьей тропе. Воздух здесь всё ещё был густым, не от запаха, а от самого страха — в нём стоял тяжёлый привкус паники. Его обострённое чутьё мага, натренированное десятилетиями политических игр и тёмных дел, мгновенно проанализировало магический фон: чисто, стерильно, только слабый отголосок целебных и очищающих чар, оставленных его сыном. Никаких ядовитых заклятий — лишь призрачный шлейф ужаса, вплетённый в саму ткань воздуха. Он остановился у кровати, и его взгляд, будто скальпель, провёл молниеносный осмотр спящей. Аннет спала в позе зародыша, свернувшись так, будто пыталась стать меньше и исчезнуть. Каждая линия её тела была напряжена. Длинные светлые ресницы, всегда такие пушистые, теперь были слипшимися и влажными от слез. Она уткнулась лицом в край одеяла, которое до белизны костяшек сжимала в крошечных, тонких пальцах, подтянув его к самому подбородку. Даже во сне она судорожно всхлипывала в ткань, её брови были сведены в мучительную гримасу напряжения. Аристократ заметил, как одна её ладонь, лежащая поверх одеяла, непроизвольно, мелкими судорогами подрагивала — пальцы тряслись, будто бы по ним пропускали слабый ток. Сделав бесшумный шаг вперёд и опускаясь на край кровати с невесомостью, не свойственной его статному телу, Люциус склонился ближе. Его взгляд, теперь внимательный, задержался на дрожащей руке. Он понял всё без диагностических заклинаний — по едва уловимому неестественному положению запястья, по скованности суставов. Повреждены сухожилия. Не перелом, но сильнейший ушиб, почти что трещина, а может и микроскопический надрыв. Травма, которая не случается от падения или случайного удара. Такое могло произойти, только если кто-то взял эту хрупкую кисть и с методичной силой выкрутил её, сдавил, стремясь причинить боль, а не просто обездвижить. Намеренно. И, судя по характеру повреждения, с наслаждением растягивая момент. Его лицо, отполированное до состояния бесстрастной маски, обрело большую твердость. Гнев, который он едва загнал вглубь в кабинете, снова зашевелился, начал кипеть в глубине холодных глаз, угрожая вырваться. Протянув руку, он коснулся её запястья. Прикосновение было почти невесомым, и прямо из-под его кожи просочился поток целительной магии. Морозная дымка, состоящая из круговорота крошечных, сверкающих, как алмазная крошка, снежинок. Они окутали её изящную ладонь и впитались сначала в кожу, потом в мышцы, а дальше и в самые мелкие косточки, выискивая и латая каждое микроповреждение. Аннет оставалась в своём беспокойном забытьи, пока её пальцы постепенно переставали дёргаться, а сухожилия затягивались невидимым, безупречным швом воли её опекуна. В этот момент шелковая ткань одеяла, подоткнутая под ней, сползла, уступив место движению — девушка глубже подтянула к себе колени. И прежде чем Люциус успел отвести руку, его взгляд машинально скользнул вниз и наткнулся на нечто, что заставило мысль остановиться, а кровь в жилах замедлить ход. На внутренней стороне её бедер, там, где кожа, всегда скрытая от посторонних глаз, должна была оставаться безупречно нежной и чистой, синели и багровели отпечатки. Грубые, жилистые синяки, расположенные с чудовищной чёткостью — оттиск жестоких пальцев, впившихся с такой силой, что капилляры лопнули. Но самое ужасное было не в них самих, а в их направлении. Они не обрывались на относительно «безопасном» месте. Нет. Эти зловещие тропинки вели вверх, скрываясь под самым краем подола, уходя непозволительно высоко. Молчаливое, наглядное свидетельство того, как далеко посмел зайти тот, кто считал её своей добычей. Люциус Малфой замер. Ярость, которую он сдерживал стальными тисками, не просто вспыхнула — она взорвалась внутри него ослепительной, белой вспышкой чистого бешенства. Но внешне это проявилось лишь в одном: пальцы, лежавшие на резной деревянной спинке кровати, сжались с такой силой, что дерево жалобно заскрипело, готовое треснуть под нечеловеческим давлением. Он услышал, как в комнату вошёл Драко. Не оборачиваясь, почувствовал его присутствие в дверном проёме. Юноша замер на пороге. Сначала он машинально проследил за отцовским жестом — за той самой рукой, вцепившейся в спинку кровати, а затем, словно ведомый логикой, опустил взгляд. Драко увидел синеву на коже Энн. Увидел то, что кричало о надругательстве. Вся кровь отхлынула от его лица, оставив кожу мертвенно-бледной. — Она сказала мне… — начал Драко, и его тон казался оправдательным. Он поджал губы, отводя глаза. — Что он не успел ничего сделать. — Она могла бы с легкостью солгать, — голос Люциуса был тише слабого зимнего ветра за окном. Он не обернулся, лишь щелчком пальцев заставил одеяло расправиться, укутывая Энн в плотный, защитный кокон, — Жаловаться, это последнее, на что у неё хватит духа. В комнате повисла тяжёлая тишина. Оба Малфоя, каждый по-своему, прекрасно понимали: слова Аннет в данной ситуации ничего не значили. Это могла быть попытка защитить себя от ещё большего стыда, попытка оградить их от чудовищной правды или просто шоковое отрицание. Нужны были факты. Нужна была неоспоримая правда, какой бы отвратительной и уродливой она ни была. А то, что лежало сейчас перед их глазами, было не просто свидетельством жестокости. Это было вещественное доказательство покушения на самое священное, на невинность, на границы личности. Это были не следы падения или отражённого заклинания. Это были следы рук. Жадных, грязных, насильственных. Никогда прежде. Ни разу за все годы, что она провела под его крышей, Люциус Малфой не позволял себе переступить эту черту — легилименция… Эта магия была верхом вторжения и абсолютным проявлением власти одного сознания над другим. С точки зрения закона, этики, да и простой человеческой порядочности, использовать подобные чары без ясного и добровольного согласия было преступлением. Но мужчина воздерживался от её применения отнюдь не из-за пиетета перед магическим кодексом или боязни осуждения. Его мотивы были иными. Её разум, её внутренний мир — это последняя, самая надёжная цитадель. Единственное, что оставалось по-настоящему её, что не было куплено, воспитано или навязано воспитанием. Там, в лабиринтах её мыслей, жили любознательность, яркое живое воображение, сокровенные страхи и надежды, собранные в причудливые, хрупкие узоры эмоций. Это была её святыня. И он, при всей своей власти, жестокости и цинизме, не смел в неё вторгаться. Это было бы предательством того, что он в ней всегда уважал, — честности, человечности, чистосердечия и восхитительной простоты. Но сейчас… сейчас всё было иначе. Сейчас это была не прихоть, а необходимость. Он должен был узнать. И, понимая, что идёт на самое чудовищное нарушение доверия, какое только можно представить, Люциус дал себе внутреннюю клятву: он коснётся только этого. Только прошедшей ночи. Выловить из бурлящего потока сознания один ограниченный временем эпизод — задача невероятной сложности, подвластная лишь магам с титанической силой воли и контролем. Это всё равно что пытаться схватить одну определённую рыбу в неистовом океанском шторме. Не сводя ледяного взгляда с её спящего, искажённого страданием лица, Люциус медленно поднял свою палочку из тёмного дерева. Кончик её замер в сантиметре от её виска. — Легилименс, — прошептал он почти беззвучно, и слово повисло в тишине комнаты. Погружение было стремительным и безжалостным, как падение в ледяной колодец. Перед ним предстала не упорядоченная цепь мыслей, а бешеный, сокрушительный вихрь. Вихрь, что тошнотворно быстро закружился, будучи составленный из клочьев первобытной тьмы. В этих клочьях тонули короткие проблески отчаянной надежды. Они тут же гасли, затопляемые вспышками физической боли — острой, жгучей, локализованной в запястьях, в горле, в рёбрах. Сквозь хаос прорывались обрывки беззвучных криков, мысленные вопли, мольбы, обращённые в никуда. И внезапно, из самой сердцевины этого ада, стрельнула черная, отчаянная мысль, острая как отравленная игла: «…лучше я умру…» Она пронзила сознание Люциуса с такой физической силой, что он едва не дрогнул. Это не было пассивным принятием судьбы. Это было истеричное желание прекратить всё любой ценой. Будто это он сам, здесь и сейчас, возжелал смерти. Но нет — это была её мысль. И она боролась, сжимая этот смертоносный импульс в комок вместе со всем своим страхом и выталкивая из себя что-то другое, дикое и ощетинившееся — незваную, животную ярость. Кашель. В его внутреннем слухе раздался хриплый, захлёбывающийся кашель, и вместе с ним кровавым сгустком выплюнулось воспоминание: Железная хватка вокруг горла. Пелена белой, удушающей мути перед глазами. И ниже — жгучее, постыдное жжение на внутренней стороне бёдер, где грубые, чужие пальцы впивались в кожу, а между ними — обжигающий холод наготы. Словно навязчивый заговор, строчкой бежала мысль: «Позор… позор… прошу, нет… пусть это прекратится» Затем — вкус. Солёный, металлический привкус на языке. Ей зажали язык, в легких появился новый спазм, — воздух кончался. А пальцы… эти пальцы ползут всё непозволительно выше. Секунда отделяет от необратимого. И… Вскрик. Но не её. Чужой, яростный, полный удивления. Она укусила его. Затем отчаянно пнула в попытке вырваться, вместе с рыдающим, бессильным всхлипом. Казалось, худшее миновало. Главный ужас был остановлен на самой грани. Люциус, собрав всю свою стальную волю, уже начал ослаблять незримые путы легилименции. Но в этот миг он ощутил на своей собственной щеке удар. Это было продолжение её воспоминаний — короткая, жёсткая пощечина, от которой звенит в ушах. И следом, настигая, как эхо в тёмной пещере, ядовитый, сладострастный шепот, который въелся в самую плоть памяти:  «Твоя добродушная мать была ко мне куда снисходительнее. А ты… ты явно наглее. В своего папашу да?» Люциус, ведомый уже не анализом, а чистым гневом, рванулся глубже. Он пробил пелену страха, шока, боли — к самому ядру, к моменту озарения. Он увидел её глаза — не со стороны, а как будто изнутри. Глаза, в которых панический ужас внезапно кристаллизовался в полное непонимание. Почему он говорит о матери? Почему говорит об… отце? И тогда он увидел его. Тот склонился над ней, — его лицо, искажённое больной жаждой обладания и уничтожения, было отвратительно близко. В этот миг время для Люциуса Малфоя остановилось. Он узнал это лицо. Не по слухам, не по описанию. Он знал его. Знал того, кому оно принадлежало. Знал его историю, его тёмную, извращённую одержимость. Понимал, какие шестерёнки ненависти и обиды крутятся в этом человеке. Это вторжение в его дом, зелье, могила Эллис, Аннет... Это был выверенный, целенаправленный акт мести. Личной, глубокой, выношенной в тишине мести ему, Люциусу Малфою. Только одна деталь не сходилась, ломая картину. Этот человек должен был быть мёртв. Аннет резко вздрогнула. Её тело сжалось в болезненном спазме, и сорванный крик вырвался из её груди. Она выбралась из плена кошмара. Её голубые глаза, широко распахнутые, налитые чистым ужасом, метались по комнате, не видя и не узнавая ничего, застряв где-то между сном и жуткой явью. Люциус вышел из её сознания мгновенно и бесшумно. Он отстранился, поднявшись с края кровати и выпрямился во весь рост, — каждое его движение, плавное и отточенное, излучало теперь не просто гнев, а смертоносную энергию. Он всё понял. До самого дна. Картина сложилась, и последний чудовищный пазл встал на своё место. Это уже была не просто охота. Это была война.