Эликсир её жизни

Я завизжала. Неосознанно, и на секунду даже показалось, будто это не мой крик вовсе. Словно когда затекает рука и ты, прикасаясь к ней, не принимаешь её за собственную.  Мои ноги поспешно забились в попытке скинуть одеяло, руки же, напротив, одолел спазм сжатых кулаков. Мне снилось, что всё повторяется заново, что меня бьют, что ещё немного и маньяк изнасилует меня, даже не моргнув своим мерзким глазом.  И лишь когда я сжала веки и разжала их, сгоняя пелену кошмара с глаз, увидела — свою слабо-освещенную спальню утренними сумерками; Драко, что стоял в дверном проеме, ошарашено вскинул брови, и… Мистера Малфоя.  Мой опекун стоял у окна, по другую сторону кровати. Его руки были спрятаны в карманы безупречно отглаженных брюк, но этот жест не напоминал мне холодную расслабленность, что была так присуща Люциусу. Казалось, под тканью дорогого костюма его крупные, сильные руки были сжаты в такие же напряжённые кулаки, что и мои. Я сглотнула и это движение отозвалось острой болью в горле — кадык всё ещё резал, будто на него давили всего минуту назад. Мой взгляд устремился на опекуна. Его лицо… оно было таким отстранённым. А в глубине серебристо-стальных глаз бушевала сконцентрированная гроза, от которой мне стало не по себе. Хотя нет, «не по себе» — это был результат событий совершенно иных. Я просто ощущала себя разбито. И вид его явного гнева, направленного будто в никуда, — лишь обострял моё чувство собственной жалкой беззащитности. — М-мистер Малфой? — прошептала я, и мой голос сорвался на хриплый шёпот, звучавший до ужаса немощно. Мне стало физически тошно от того, что меня видят вот такой. Мистер Малфой словно вынырнул из мрачной пучины своих мыслей. Его взгляд, застывший где-то в пустоте за моим плечом, дрогнул и перефокусировался на мне. И случилось невероятное — ледяная маска смягчилась, покрывшись тончайшей тенью сожаления. Глубокого и тяжёлого. Он ничего не сказал. Только мельком метнул взгляд на стоящего в дверях Драко — и тот, кивнув, беззвучно вышел из комнаты. Затем, Люциус сделал шаг ко мне. Его руки высвободились из карманов, и я невольно взглянула на них — да, они были напряжены, пальцы совсем слегка согнуты, будто только что разжали кулак.  Я захотела произнести что-то, но сначала мой голос перекрыл хрип в горле, а затем прикосновение к своей щеке. Тыльной стороной своей холодной ладони мужчина невесомо коснулся кожи, на которой ещё ночью алел след от пощечин. И я сразу же оказалась атакована паникой: вдруг раны не прошли? Вдруг магия Драко не справилась как следует, и вдруг моя  мазь с бадьяном тоже… Инстинктивно, не в силах вынести на себе пристальный взгляд, я опустила глаза. И… врезалась в них. В синяки. Не в бледнеющие следы, а в яркие, жестокие отпечатки на внутренней стороне моих обнажённых бёдер. Они проступали из-под края ночнушки такими чёткими, такими синими с багровыми прожилками, что, казалось, кто-то обмакнул ладонь в чернила и с силой прижал её к моей коже, оставив несмываемую печать позора. Их было несколько. И они вели вверх, под ткань, намечая путь по которому шли те самые омерзительные пальцы. И я непроизвольно замерла, втягивая носом воздух, ощущая, как начинает щипать в уголках глаз. Только сейчас, в этом трезвом утреннем свете, сквозь отступившую адреналиновую пелену ярости и шока, до меня наконец-то дошло понимание случившегося. И в подтверждение этого на моем теле было зримое, уродливое свидетельство того, как близко я была к полному уничтожению. Не помня себя, я подскочила с кровати. Какое-то глухое нечеловеческое отчаяние выбросило меня на ноги. Спотыкаясь, я рванула прочь. В ванную. Где можно было спрятаться от стыда и самой себя. Дверь захлопнулась за мной с глухим стуком, и следом я встала перед огромным зеркалом, упиравшимся в пол. Секунда колебания — пальцы впились в подол ночнушки. Ещё мгновенье — и я резко задрала его. Дыхание перехватило. Это было хуже, чем я думала. Всё, от коленей и выше до самого сокровенного сгиба, было покрыто синяками. Синие, лиловые, местами почти чёрные пятна, сливающиеся в жуткие узоры, повторяющие форму сжимающих пальцев. Я вспомнила ту ослепляющую боль и темноту в глазах, когда они впивались в мою кожу, пытаясь разорвать и продавить. И ощутила это почти физически — каким-то эхом в мышцах, заставившим меня содрогнуться. Мне стало так мерзко, что захотелось не просто принять душ, а содрать с себя кожу. Заползти в ванну, наполненную до краёв бурлящим кипятком, и сидеть там, пока вся эта грязь не выпарятся из меня. На инстинкте я повернулась спиной к зеркалу, поднимая платье ещё выше. На ягодицах — те же следы. А чуть дальше, в области почек, зеленела огромная гематома, вздувшаяся в центре. Я осторожно, кончиками пальцев коснулась припухшей кожи — и тут же вздрогнула от тупой, тянущей боли, разлившейся глубоко внутри. Меня замутило. — Какой ужас… — выдохнула я, и это был не шёпот, а признание полного, абсолютного краха. Тот самый комок в горле, что щипал глаза, не прорвался — лишь две горячие, тяжёлые слезы скатились по щекам. Я отшатнулась от собственного отражения, от этого синего, изуродованного тела, и потянула подол вниз, чтобы скрыть всё это. В этом движении я споткнулась пяткой о бортик холодной ванны. Опора ушла из-под ног, и я просто рухнула на её фарфоровый край, закрыла лицо руками и… затихла.  Рыдания, которые желали вырываться наружу, застревали где-то в груди, превращаясь в беззвучную дрожь. Слёз не было больше, — только беспомощная пустота. Я не услышала, как дверь приоткрылась. Не почувствовала сразу присутствия — такого тихого, такого сдержанного. Осознание пришло, лишь когда рядом раздался почти неслышный звук — Мистер Малфой присел на корточки напротив меня. Его движение было медленным, продуманным, чтобы не испугать. Он не пытался оторвать мои руки от лица. Вместо этого его пальцы, всё такие же прохладные, коснулись моих волос. Он очень аккуратно заправил непослушную прядь, выбившуюся из-за моего уха, назад. Этот жест был настолько простым, настолько… обычным, отеческим, что от него в груди у меня что-то надломилось с тихим хрустом. Я медленно, с усилием, разжала пальцы и подняла на него глаза. Полные стыда. И увидела. Впервые за всю свою жизнь, в его серебристых, всегда таких непостижимых глазах, я увидела… вину. Это была смесь. Из глубокой, невысказанной грусти. Сожаления — тяжёлого, как свинец. И чего-то ещё: разочарования. Но не во мне. Ни капли упрёка не было направлено на меня. Оно было обращено внутрь. В самого себя. Он пристально смотрел на меня, на мои синяки и, казалось, видел в этом свою личную, чудовищную неудачу. — Прости меня, Аннет, — сказал он. Его голос был тихим, низким, и в нём не было привычной повелительной интонации. Была только плохо скрываемая жалость. — Прости. Эти слова ударили в самое сердце, сжав его в тиски. Он… просил прощения? У меня? Это было невозможно. Нелепо. За что? За то, что дал мне кров, имя, защиту? За то, что вытащил из небытия и пытался сделать из жалкого бледного существа — прежнюю личность? За то, что воспитал во мне все те качества, которые я ценила в себе, которые помогали мне держать спину ровно. Не ломаться.  Благодаря ему я была жива. Благодаря ему у меня было всё. Чувство вины было моей ношей, а не его! И вдруг, сквозь водоворот этих мыслей, прорвалось воспоминание. Яркое, как вспышка. Не из вчерашнего кошмара, а из прошлого. Начало второй войны. Мне было тринадцать. Я пряталась в самой дальней комнате библиотеки, когда в особняк ворвались с обыском. Мракоборцы. Их грубые голоса, их смех, словно это они были жестокими пожирателями. Их «благое дело» легко можно было поставить под сомнение. Стоило поползти слухам, что «Тот, кого нельзя называть» снова возродился, как они забирали всех, кто являлся хотя бы дальним родственником бывшего приспешника темной стороны, швыряли его в Азкабан, или сразу в пучину дементоров, кровожадно наблюдая, как из человека выходит душа.  Я услышала голос Люциуса. Спокойный. Он не оправдывался, не унижался. Он вел их по дому, его тон был почти гостеприимным, но в каждом слове, в каждой паузе чувствовалась стальная опасность. Я прижалась к стеллажу, затаив дыхание, готовая к тому, что вот-вот дверь распахнется…  Они имели право обыскать каждый уголок, у них был ордер на это. А Мистер Малфой всегда был главным кандидатом на мушке. Один повод , — и они выстрелили бы, положив в могилу всю его семью. Но мой опекун был стратегически умен, хитер и влиятелен. У аврората не было причины его задерживать, а потому их шайка позволяла себе заявляться сюда чуть ли не каждый месяц.  Я их боялась. Терпеть не могла. Вид большинства автоматически вызывал во мне отвращение. А их презренное отношение к таким благородным семьям, как Малфои, выводило окончательно. Даже ребенком я ощущала какое-то явное противоречие. Лицемерие. Они орали о справедливости, миролюбии, гуманности. А сами… выкручивали руки безобидным школьникам, потому что те были детьми пожирателей. Или внуками тех, кто во времена студенчества Волдеморта были с ним на одном курсе и на одном факультете. Они могли отбирать новорожденных у чистокровных семей, потому что в их роду не было ни одного полукровки, ни одного магла, что, «конечно же», означало – они ненавидят полукровок и магглорожденных, и истребляют их в тайне от всех. Они сфабриковали дела, чтобы закрыть «сезон охоты» с хорошими показателями, ведь Азкабан не должен пустовать.  Мракоборцы знали меня, и я им была особенно интересна. Их больная одержимость моей личностью строилась в основном на неверии в то, что Люциус Малфой способен укрыть у себя младенца-сироту и растить в своем поместье.  Зачем ему это? Может, девочка – секретное оружие Пожирателей? — их версии доходили даже до такого абсурда.  Каждый их приезд сюда, был для меня пыткой. Я чувствовала смесь злости, обиды, стыда, страха. И с трудом с этим справлялась. Я отвечала на каждый их вопрос ровно, хотя совершенно не умела врать, до тяжести в висках ставила стену окклюменции в своем сознании. Они пытались туда пробраться, и это было ещё больнее, ещё оскорбительнее.  И вот, мракоборцы снова пришли. Я должна была сидеть в своей комнате, а если бы ко мне постучались – открыть дверь. И я знала, что они постучатся, знала, что они снова будут меня допрашивать.  И на этот раз позволила себе ослушаться, поставив своим поступком под угрозу репутацию Малфоев. Их безопасность. Голос Мистера Малфоя слышался совсем рядом, грубые шаги служителей закона пронеслись буквально в двух шагах от дверки, за которой я пряталась. Один из них, самый громкий, задержался, его рука уже легла на ручку.  И тут, мой опекун сказал, не повышая тона: «Эта комната под заклятьем недеструктивного распада. Для… хранения некоторых семейных реликвий, оставшихся от моей тётушки. Боюсь, её вкусы были весьма эксцентричны, и я не могу гарантировать вашу безопасность».  В его голосе прозвучала лёгкая, язвительная усмешка, — это было рискованно. Одно лишнее слово, и вся стратегия могла рухнуть.  Мракоборец замедлился, что-то пробормотал и пошёл дальше. Люциус не взглянул на дверь, не подал ни малейшего вида, что знает о моём присутствии. Но гулкий звук шагов, удаляющихся вниз по коридору , стал для меня долгожданным сигналом — шторм миновал. Впрочем, облегчение было недолгим. Когда вечером в особняке воцарилась тишина, — я ожидала расплаты. Я знала, что меня ждёт внизу. Разъярённая Нарцисса, чьё хрупкое спокойствие было растоптано вторжением в «её» дом. Она наверняка жаждала показательного наказания для меня, неблагодарной обузы, которая едва не навлекла на их головы беды. Мысль спуститься в столовую на ужин вызывала во мне отторжение, даже сквозь голод. Я сидела в своей комнате, поджав колени и утыкаясь в книгу, когда воздух передо мной слегка дрогнул. На низком столике перед креслом материализовался небольшой серебряный поднос. На нём стояла тарелка с тёплой едой — тем самым ужином, от которого я отказалась. А рядом лежал аккуратно сложенный листок плотного пергамента. Я осторожно развернула его. Внутри, выведенные уверенным, элегантным почерком, стояли всего три короткие строчки:   Ты недооцениваешь себя, твой страх им не виден. Пока ты под этой крышей – никто из них не причинит тебе вреда. Запомни это. Я перечитала эти слова несколько раз, и что-то тяжёлое внутри меня начало медленно отпускать. Это не было пустым утешением. Это был совет. Совет не тратить силы на свой бесполезный страх. И тогда, как будто убедившись, что послание прочитано и понято мной, чернила на пергаменте сами по себе начали светиться мягким серебристым светом, а затем вместе с бумагой поменяли форму. Через мгновение на моей ладони лежал не листок, а маленькая, изящная птичка из того же пергамента, с едва заметным металлическим отливом. Она повернула ко мне головку, блеснув глазками-бусинками, и вспорхнула, устроившись на спинке моего кресла, превратившись в едва заметное украшение. В тот вечер я с удовольствием съела свой ужин, и ещё долго любовалась бумажной ласточкой. Страх не исчез полностью, но он отступил, придавленный холодной тяжестью слова моего опекуна, которое казалось крепче любой стены. Это воспоминание, такое простое и такое важное, обрушилось на меня тонной железа. Мистер Малфой всегда защищал меня. Молчаливо, но нерушимо. А сейчас он присел передо мной, прося прощения за то, что щит без его разрешения дал трещину. Я захлебнулась тихим всхлипом, из меня рвалось сдавленное рыдание. Но я не давала ему свободы, проглатывая, от чего слова застревали в этом комке стыда и невыразимой благодарности, — мне нужно было, чтобы Мистер Малфой понял. Понял, что его вины здесь нет. С трудом, я попыталась сделать ясным свой взгляд. А потом медленно подняла руку и коснулась пальцами своего виска. — Посмотрите… — прошептала я, и голос ожидаемо сорвался. Я втянула носом воздух, пытаясь собраться. — П-посмотрите… пожалуйста, — и снова ткнула пальцем в висок, призывая его взглянуть внутрь. В мои вчерашние мысли. Мужчина нахмурился. Лёгкая, но твёрдая тень отрицания появилась в его глазах. Он строго покачал головой. Нет. Он не желал этого делать.  — Пожалуйста… — выдохнула я, и в этом одном слове прозвучала вся моя мольба, всё отчаяние и желание быть наконец понятой. — Вам нужно… увидеть. Он будто замер, его тяжелый и аналитический взгляд скользнул по моему лицу, рационально взвешивая риск и необходимость. Видя мою настойчивость, видя, что это для меня важно, он, наконец, кивнул. Едва заметный, почти невесомый усталый и тягостный вздох. Он медленно поднял руку и просто приблизил кончики пальцев к моему виску, не касаясь кожи. — Легилименс, — услышала я перед тем, как ощутила дрожь под черепной коробкой.  Но это не было схоже с невыносимыми ощущениями, когда сознание скандировали мракоборцы. Это было прохладное касание моих мыслей, настолько отчетливое и размеренное, что я даже не поморщилась. Лишь намеренно выталкивала определенные мысли на поверхность. Вчерашняя ночь. Тот самый миг в коридоре, когда садист готовился к трансгрессии. Сквозь панику в моей голове стучала одна мысль, ясная и непреложная. Мысль о том, как мне жаль, что всё так сложилось. Что я, совершенно понимая все риски, постоянно шла на поводу у своих глупых идей и порывов, пренебрегая предостережениями Мистера Малфоя. Каждый раз, при каждой совершенной ошибке возвращаясь к одной единственной истине: Мой опекун прилагает все силы, чтобы уберечь меня… а я что? — и мне постоянно становилось совестно. Я могла солгать в школе, что прочла то, что даже не открывала. Могла солгать однокурснику, что мне очень интересно слушать то, что булькает из его рта. Могла солгать, глядя в глаза мракоборцу, что не имею никакого понятия о «Темном Лорде» и его планах. И пусть мне это не нравилось, не доставляло удовольствия лукавить, пусть я предпочитала всегда говорить всё прямо, я могла соврать , — если то необходимо, если выгодно для меня. Но ложь, звучавшая из моих уст при Мистере Малфое, меня корежила. Я будто нутром ощущала, что не должна врать. И не потому что могу быть поймана на этом и познать гнев надменного аристократа. Нет. А потому что знала, — он не осудит меня без весомой причины, и даже осуждение прозвучит лишь как мудрый совет. Направленный на моё благо. И только. Я хотела показать, хотела чтобы он увидел — я сама не прикоснулась к печати, оставленной им для моей безопасности. Я могла, смотрела на неё, мои руки были свободны, но я не сделала этого. В то время как мой опекун – обеспечил меня всем. Ведь, перебори я свою глупую голову, прикоснись я к видимой только мне букве М, и он бы мгновенно пришел. Секунда, и этот мерзавец оказался бы прибит к полу, если не мертв вовсе. Я вспоминала каждый раз из миллиона таких, когда мне хотелось просто нажаловаться на всё, хотелось вывалить все гнетущие мысли, уткнуться ему в плечо, что казалось таким родным. Будто отеческим. И это ощущение навязывала мне сама моя душа, не разум, не моё сумасшедшее воображение.  Одно его присутствие, его спокойная, незыблемая сила, его способность одним взглядом заморозить сам ад. Это чувство защищённости, которое он внушал, даже ничего не делая, взращивая во мне невообразимое к нему уважение.  Я прикрыла глаза, ощущая немного колющее выныривание легилименции. Мистер Малфой вышел из моего сознания так же быстро, как и оказался там, но на его лице что-то изменилось. Теплота? Нет, не то слово. Что-то более сложное. Глубокое, почти шокирующее понимание. И в этом понимании — новая, ещё более тяжёлая искра той самой вины. Почему… За что человек, подобный ему, мог винить себя? Неужели он был способен поставить под сомнение свой авторитет, свое величие? Мой опекун не произнёс ни слова. Его рука накрыла мои пальцы, сведённые в тугой, болезненный замок на коленях. Прикосновение было безжалостно точным — тихим приказом разжать эту судорожную хватку страха. Чего я боялась? Я просто не хотела, чтобы даже тень вины пала на него. Он был единственной опорой, скалой в бушующем море моего существования. Произошедшее — чудовищный сбой в отлаженном механизме его мира. Это падение костяшек домино, которые никто не толкал намеренно. Обидно? Конечно. Больно? Безусловно. Но обвинять Мистера Малфоя — было бы всё равно что винить солнце за то, что ночью темно. Или то самое зелье, просто за факт его существования в мире. Искать виноватых — самый простой путь. Указать пальцем и найти цель для всей этой разъедающей ярости. Перенаправить боль. И, возможно, на время стало бы легче. Ненависть — яркое, ослепляющее чувство, она могла бы выжечь это липкое беспомощное опустошение во мне. Но, хорошо это или плохо… Винила я только себя. Не загадочный «злой рок», не несправедливую судьбу, и тем более не Господа Бога. Моя неосторожность, доверчивость, да даже моё тело, которое не смогло дать отпор — подвергались обвинительным приговорам. И от этого одиночество в собственной вине было невыносимым, но других путей для меня не существовало. Ощутив, как холодная и уверенная ладонь накрыла мою, я оказалась окутана странным чувством — прекращение боли. Как если бы ноющий зуб вдруг перестал чувствовать нерв. Гул в висках сменился тишиной, давящая тяжесть в груди отступила. И теперь можно было сделать по-настоящему глубокий вдох. Я втянула воздух, и пальцы сами собой разжались, покорные безмолвному давлению. Наступило облегчение. Но это не было освобождением. Скорее — передышкой. Ощущением человека, которого долго топили, а потом на секунду отпустили, позволив глотнуть воздуха. Или как если бы лезвие у горла, уже прочертившее кровавую черту, вдруг превратилось в тупой деревянный брусок. Угроза не миновала. Она лишь затаилась. Это облегчение застряло колючим комом под солнечным сплетением. Я словно вновь стала той крохотной девочкой — спотыкающейся на льду, прячущейся в пыльных книжных лабиринтах, наивно лезущей в тёмную щель в надежде, что её поищут. Я выдохнула — и наконец позволила слезам вырваться. Не было рыдание, которое рвет грудь, только тихий плачь, что вымывал из самого сердца сажу и уносил собой чудовищные, застывшие кадры кошмара. Никакой радости, одна лишь чистая пустота и усталость, проникающая в каждую косточку. Мистер Малфой поднялся. Его движение было беззвучным и плавным, как скольжение тени. И я, не успев осмыслить, инстинктивно вцепилась в тёмную ткань его пиджака у локтя, не в силах отпустить эту единственную точку устойчивости. Я поднялась следом, всё ещё держась за него, как тонущий за обломок мачты. Он не отстранился. Чуть склонил голову на бок в присущем ему выражении внимательных глаз — непроницаемых, скользнувших по моему лицу. Что-то в глубине его стальных радужек заострилось. Затем, без лишних слов, без сентиментальности, которая была бы для него фальшью, он сделал то, чего никогда не делал при Драко, при посторонних, при мне в здравом уме и памяти. Он просто притянул меня к себе. Я уткнулась лицом в дорогую ткань его пиджака, и мир сузился до этого: до твёрдой, уверенной опоры под щекой, до его запаха. Запаха безопасности. Нерушимого, железного порядка, который он олицетворял. Одна рука мистера Малфоя легла мне на голову, фиксирующе, будто прижимая к защищённой гавани его плеча. Другая — на спину, и дрожь в теле стала затихать, подавленная этой неоспоримой силой. Он укрывал меня одновременно крепко и осторожно, словно сдерживал что-то, что было готово вот-вот рассыпаться. И тогда я почувствовала нечто знакомое. Лёгкий холодок. Живой, пульсирующий. Тот самый, что нырял в глубь моей израненной души сквозь ладонь в день моего пробуждения. Когда я была готова упасть без сознания и умоляла не дать мне умереть. Именно тот, который облегчал мне мерзкую слабость. Тот, который спас от невыносимой боли, когда я была поражена отравленной магией.  Я не понимала, что это. Лишь чувствовала, как освежающая волна разливается по телу, смывая остатки лихорадочного жара, унося с собой дрожь и оставляя после себя чистое ощущение ясности. — Ты сильнее, чем думаешь, — его голос прозвучал прямо над моим ухом, тихо, низко, без интонации. Но в этих словах не было упрёка, не было раздражения. Это была констатация. Сухой, беспристрастный отчёт о факте, который в его системе координат значил больше любой похвалы. — Но больше никто и никогда не посмеет тебя тронуть. Я даю тебе своё слово. — Мистер Малфой… я… — я залилась своим детским огорчением лишь пуще. Никакая я не сильная. Наоборот, во мне было так много слабости, что не оставалось сил даже нормально сжать пальцы в кулак — руку сводило судорогой. Что говорить о силе воли или ещё чем-то. Мои ноготки впились в дорогую ткань, щека прижалась сильнее к его груди. Я хотела сказать, что не надо, не надо давать мне слово. Он не обязан оберегать меня любой ценой, не должен тратить на моё спасение все ресурсы. Я никогда не смогу «расплатиться по долгам», у меня ничего не было. — Аннет, — произнес он, и его руки мягко разомкнули мою хватку, отстранив ровно настолько, чтобы он мог смотреть мне в глаза. Его взгляд был сосредоточенным, как луч света, выхватывающий одно-единственное пятно из темноты. В нём зияла чистая властность, которая заставляла послушно умолкнуть мой внутренний хаос. Казалось, он не просто смотрел, а налагал свой порядок на сам поток моих беспорядочных мыслей. — То, что случилось, — начал он, — не должно было произойти. Ты не должна была это переживать. Запомни это как данность, а не как трагедию. Трагедия — это бездействие. А я бездействовать не намерен. Он сделал паузу, и тишина впитала его слова, придав им вес. — Ты помнишь, что я сказал тебе, когда обязался найти зелье? — спросил он, и его голос приобрёл странную, гипнотизирующую плавность. — Ты помнишь мои слова? Мой ум, затуманенный слезами и усталостью, лихорадочно рылся в памяти. Обрывки того разговора, его лицо, холодное и решительное… — Ч… что я… ваша ответственность… — прошептала я, неуверенно, почти вопросительно. Он медленно, однократно кивнул. — Именно. Ты — моя ответственность, — повторил он, — И потому ты не должна бояться моего осуждения, Аннет. Всё, что меня заботит — это твоя безопасность. Твоё благополучие. Его серебристые глаза, казалось, видели насквозь все стены, которые я пыталась возвести. — Ты можешь говорить мне всё, что сочтёшь нужным. Или не говорить ничего. Ты можешь обратиться за помощью в любую минуту дня или ночи. Это не слабость. Это — использование предоставленного тебе ресурса. Поняла меня? Его слова не были просто обещанием. Они были… перестройкой моей реальности, где я всегда избегала лишних причин беспокоить своего опекуна. Я в опасной ситуации лучше попробую «сама всё решить», хотя знаю, что неспособна. Но не попрошу помощи. Постыжусь это сделать. Постесняюсь. А в итоге погрязну в опасности настолько, что потребуется не просто помощь, а радикальные действия.  Мистер Малфой просто взял всю мою убеждённость в том, что я обуза, и переформулировал это в сухие, ясные термины своего долга и ресурса. Такая магнетическая логика защиты, которая не оставляла места для моих жалких самоуничижений. Эти слова отозвались во мне щемящей пустотой, как будто из раны вынули занозу, оставив после себя чистую боль. Слёзы прекратили свой беспрерывный поток невыносимого облегчения, которое было слишком огромным, чтобы его вместить. Мистер Малфой конечно видел эту дрожь на моих ресницах. Его рука снова поднялась, и большой палец провёл по моей щеке, сгоняя одну-единственную, последнюю слезинку. Жест был бесконечно точным, как у мастера убирающего пылинку с безупречной работы. И я почувствовала, как внутри что-то окончательно сдаётся. — Хорошо, — выдохнула я, — Хорошо. В этой моей капитуляции, как ни парадоксально, была первая за долгое время крупица настоящего, неиллюзорного покоя.  Я расцепила пальцы и попыталась смахнуть остатки слёз с ресниц. И тут же на меня навалилась волна сонливости, тяжёлой и сладкой, как после долгого и очень активного бодрствования. Ноги подкосились, — я бы потеряла равновесие, если бы не его рука на спине, продолжающая уверенно поддерживать. Именно тогда мой взгляд, блуждающий в непонимании, упал вниз, на собственные босые ноги. И я застыла. Синяков не было. Те уродливые, цветущие сине-багровым цветом отпечатки, что ещё несколько минут назад клеймили кожу, исчезли. Без следа. Я, не веря глазам, отшагнула назад. А затем тихонько подошла к зеркалу, слегка приподняла подол ночнушки выше, обнажив часть бедра. Чистота. Ни малейшего пятнышка. Руки сразу нелепо нащупали спину, чуть ниже ребер, где была та страшная, тёмная гематома.  И надавила. Ничего не почувствовала. Мистер Малфой убрал всё. Пока я заливала слезами его дорогущий пиджак, пока эта тихая, загадочная магия обволакивала меня, он бесшумно и безупречно вылечил все мои раны.  Я обернулась, уже приоткрыла рот в порывистых словах благодарности, но не успела и буквы произнести, — мужчина слегка приподнял руку, останавливая меня.  — Теперь, — тон его вернулся в свой обыденный воспитательный, — Ты должна лечь спать.  Я послушно закивала, и вместе с этим движением головы оказалась атакована ещё более сильной тяжестью на веках. Моргать было трудно. Возможно, это мой организм уже кричит о своем истощении, ведь каждый день, проведенный без магии = новый шаг к смерти. Может быть, это из-за того, что я совершенно не спала? Действительно. Как можно быть бодрой, если сон продлился всего два часа.  Не исключено, что так еще на меня действовало то самое загадочное заклинание или что это такое было… не знаю. Каждый раз после того, как Мистер Малфой пускает по моим жилам этот поток волшебства, я становлюсь спокойная, как удав. В хорошем смысле.  Я ещё раз взглянула в зеркало, немного перебрала и пригладила волосы, замечая, что мои кудри стали совсем незаметны и цвет волос изменился, превратился в какой-то… серый. Когда обернулась, мой опекун уже стоял рядом, выставив локоть, предлагая мне опереться на него. Я не стала играть в героиню,  протянула пальцы к его предплечью, и он, напоследок пробежав по мне анализирующим взглядом, повел меня на выход из ванной.   

***

Времена первой магической войны. Спустя неделю после поцелуя Эллис и Люциуса.

***

Воздух в зале старого особняка был спертым, сырым. На невербальном уровне здесь ощущалось нечто темное и зловещее. Не таинственное, а страшно-скверное. Фанатизм. Радикализм. Одержимость.  Огромный овальный стол из темного дуба, толстенные ножки которого упирались в каменный пол. Вокруг восседало около двух десятков человек — самые приближенные, самые сильные, самые жестокие. Приспешники Волдеморта.  В темном арочном проеме возник он сам, ещё не в лике змееподобного существа. Но, все же, уже непохожий на человека. Точеная, высокая фигура была скрыта под широкой гладкой мантией. Из под неё виднелись лишь ладони, покрытые следами черной магии — кожа была бледная, с темно-синими прожилками, будто кровь, что текла по венам, превратилась в угольную смолу. И скуластое лицо, частично скрытое под тенью от широкого капюшона. Там – ядовито-зеленые глаза, переодически заливающиеся цветом запекшейся раны.  — Друзья мои, — послышался голос, размазывающий жуткий хрип. Стоило ему шагнуть вперед, как все сидящие за столом покорно склонили свои головы. Лишь один человек не уподобился этому стадному порыву, а сделал только почтительный кивок, продолжая держать спину ровно. Люциус.  Он сидел по правую сторону от пока пустующего места, — предназначенного для их предводителя.  — Наши ряды крепнут. К нам приходит новая кровь, готовая служить долгу величия и… очищения, — продолжил Лорд, апеллируя виртуозными и красивыми речами, полными метафор. Его рука с длинными бледными пальцами, манерным жестом указала на дальную от себя часть стола. И все взгляды, включая ледяной взор Люциуса, устремились туда. Там сидел тот самый новичок. Его лицо не было окутано следами неприятной кровожадности, в отличии от многих присутствующих. Оно было ухожено, даже красиво. Четкая линия скул, ровная спина. Его темные волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб. Руки сложены пред собой, на пальцах – пару перстней. Всё выдавало в нем члена благородного семейства. Лишь глаза… в них горел странный лихорадочный блеск, – смесь высокомерия и чего-то нестабильного. Психопатично-сумасшедшего.  Перед взором Лорда он склонил голову, одаривая своего хозяина ещё одной порцией формального уважения и трепетания.  — Он принес нам… интересные сведения, — все шипел Волдеморт, — Настолько интересные, что я желаю, чтобы вы все – самые преданные мне, услышали их… — Лорд резко повернулся на новобранца, — Кассиус… поведай же собранию то, что поведал мне.  Люциус не шелохнулся, он был словно безупречно высеченная из мрамора статуя. Но всё его внимание сконцентрировалось на этом самом Кассиусе. Изучая его как неизвестное животное: позу, выражение лица, микро движения глаз, эмоции.  Новичок поднял голову выше, его голос прозвучал уверенно: — Я знаю, как можно заполучить артефакт, о котором ходят лишь слухи. Зелье Жидкого Счастья, — заявил он. Глаза Люциуса сузились, по помещению прокатился гулкий шепот недоуменных голосов Пожирателей. Они все, словно гиены перед добычей, скалились, готовые напасть.  — Говорят, одна капля способна исполнить любое желание испившего его. Абсолютно любое, — молодой человек продолжал сидеть ровно, ни одного мимического движения, ни одного жеста, шевелились лишь его губы. А в глазах продолжало плавать болезненное безумие. Он специально выдержал паузу, давая присутствующим внять то, что он говорил.  — Представьте, Мой Лорд, — его бесчувственный взгляд устремился на предводителя, — Вы можете попросить истинного всемогущества… Не просто власть над страной, а над самой магической сутью.  В зале повисло тяжелое молчание, некоторые приспешники вжались в свои стулья, будто ожидали чего-то страшного. И в следующую секунду на зал обрушилась громовая ярость: — Я и так всемогущ!!! — разрезал ушные перепонки жуткий возглас Лорда. Его зрачки вспыхнули багровым светом, а темные прожилки на коже зашевелились, словно куча длинных тонких змей. Впрочем, эта злоба угасла также быстро, как возникла, заменяясь одержимым любопытством. — Продолжай, Кассиус.  Люциус в это время сохранял на своем молодом, благородном лице маску безразличия. Рука, облаченная в тонкую перчатку, лежала на изголовье трости, а дорогие мантии на нём, выделяющие его крепкое телосложение, выступали второй кожей. Его ум работал со скоростью света.  «Шарлатан? Фанатик? Или…настоящая угроза?» — Это бред! — пронзительный и истеричный крик не дал продолжить новичку свое повествование. Вечно не умеющая себя сдерживать Беллатриса Лестрейндж вскочила с места, её глаза горели яростью и настоящим психозом, — Зелье утеряно! Его рецепт уничтожен столетиями назад! Этот выскочка лжет, чтобы выслужиться!  Тень раздражения мелькнула на лице Люциуса, он едва заметно прикрыл веки, с трудом вынося визги этой помешанной девчонки. Каждое собрание он ждал, когда же её наконец пришибут за совершенное несоблюдение местных законов, и тогда он наконец сможет освободить себя от ответственности за неё. Кассиус медленно повернул голову к кучерявой бестии, и его губы растянулись в неприятной усмешке. — Ошибка тех, кто потерял что-либо, леди Лестрейндж, в том, чтобы считать потерянным это для всех.  — Что?! — ещё громче взвизгнула та, — Ты смеешь дерзить мне?! — Довольно! — Волдеморт одним словом пригвоздил Беллатрису обратно к месту. Его алый взгляд медленно скользнул по столу и остановился на безупречном профиле Люциуса. В его глазах появилось особое доверие. — Что скажешь ты, Люциус? Твой ум менее… подвержен порывам Все взгляды устремились на Малфоя. Он выдержал паузу, безупречно рассчитанную. — Скептицизм — основа благоразумия, мой Лорд, — его бархатный голос прозвучал ровно и ясно. — Но и слепая вера в невозможное лишает нас потенциальных инструментов. Вопрос не в том, существует ли зелье. Вопрос в том, говорит ли правду тот, кто предлагает его найти, — Люциус медленно переместил взгляд и встретился глазами с Кассиусом. В этом невербальном жесте не было ни вражды, ни одобрения – только холодная, безжалостная оценка, — Я могу проверить достоверность его слов, мой Лорд. Волдеморт слегка склонил голову, будто взвешивая на своих мертвенных весах все за и против. Конечно… он мог бы проникнуть в разум сам. Но та сила, которой он обладал, та черная магия, разрывающая его человеческую плоть, была неконтролируемая в таких заклятиях. Методы Лорда подобны взрыву — они выжигали всё, оставляя после себя лишь пепел. Для тонкой работы, для сохранения ценной информации, нужна была хирургическая точность. А Люциус был виртуозом легилименции, умеющим не ломать, а осторожно приоткрывать нужные двери. — Сделай это, Люциус, — разрешил Лорд.  — Проверь лжет ли он!  Малфой коротко кивнул. Затем, поднялся с места и, подхватив трость, оставляя её на весу, размеренным шагом ползущей к своей добыче змеи, двинулся к Кассиусу.  Было видно, новобранец знал кто к нему идет, знал его силу и его положение в этих рядах, во всей Магической Британии, а от того в его темных глазах вспыхнул интерес перемешанный с настороженностью. Но, все эмоции этого молодого человека были испачканы в патологической апатии. Он, будто бы, не чувствовал по настоящему, а пытался изобразить это.  — Люциус Малфой, — протянул Кассиус, медленно поднимаясь. В его голосе звучало не уважение, а любопытство рассматривающего редкий экземпляр. — Говорят, твоя магия — острый клинок. «Animus Ferreus», и всё такое. Будет интересно… ощутить это на себе. Его губы растянулись в ухмылке, полной обещания какого-то извращённого удовольствия от предстоящего насилия над его же собственными мыслями. Аристократ не удостоил эту провокацию даже намёком на реакцию. Он лишь внимательнее его осмотрел, подмечая положение позы, манеру речи, мелкие мимические движения. Тот явно был помладше, на несколько лет. Может, двадцать два или двадцать три.  — Смотри на меня, — скомандовал Малфой, и в этих двух словах прозвучала вся мощь его характера — железная воля, не терпящая возражений. И их взгляды снова встретились — отточенная сталь против лихорадочно тлеющего угля. Люциус не шевелился. Он даже не поднял палочку. Легилименция высшего уровня была для него почти что невербальным искусством, тончайшим расширением его воли. Он не стал ломиться вперёд, подобно тарану Волдеморта. Вместо этого его магия, острая как бритва, просочилось внутрь через щели самомнения и той самой, только что продемонстрированной, жажды острых ощущений. Перед его внутренним взором замелькали обрывки: старый, но богатый дом. Мужчина с седыми висками, — видимо отец. Он прятал светящийся флакон в потаённый ящик шкатулки с фамильным гербом… Этот герб – он узнал его. Воспитанный в превосходной осведомленности  о всевозможных благородных семьях, был теперь уверен: Это печать титулированного рода Уиллсонов, того, к которому принадлежала Эллис.  И следом, будто в доказательство искусности его ума, всплыл образ. Она. Юная, ей около пятнадцати. Она трепетно улыбалась, принимая ту самую шкатулку из рук своего отца. Пока Кассиус подглядывал за этим через щель в двери. И чувство, которое исходило от этих воспоминаний, было не теплом, а болезненной одержимостью и… жгучей ненавистью.  Люциус вышел из его разума мгновенно и бесшумно. На его безупречном лице не дрогнул ни один мускул, но сам Кассиус, на мгновение потерявший связь с реальностью, уловил в его глазах нечто — крошечную, мгновенную вспышку шока, тут же поглощённую ледяной гладью. Он её знает, — пронеслось в голове у Кассиуса. Люциус знает её. — Ну?! — отвлекло нетерпение Волдеморта, что было подобно напряжённой струне, готовой вот-вот лопнуть. — Люциус, что там?! Не заставляй меня ждать… Аристократ медленно повернулся к своему повелителю. — Зелье существует, — констатировал он. В его голове уже был выставлен сильнейший барьер оклюменции, а лицо отражало правдободную преданность, — Новобранец видел его.  — Где?! Где ты его видел, Кассиус…? Где оно? — громкий глас, сменяющийся на шипение, был теперь обращен не к главному ценному агенту, чей вид был безупречно статный. А к новичку.  Малфой неспешно повернулся на Кассиуса, смеряя его уничтожающим взглядом, — не позволяя тому прочесть его значение, а лишь испепеляя одним своим присутствием поблизости.  — Точного места я не знаю, мой Лорд. Но… — он помедлил, понижая тон до шепота. Лишь для того, чтобы добавить своему безумию убедительности, — Я знаю владельца. Алое пламя в глазах Волдеморта вспыхнуло ещё ярче. — Тогда давай мне владельца! Сейчас же! Кассиус медленно, с театральной паузой, повернул голову. Его взгляд встретился с ледяным взором Люциуса, и на его губах расплылась широкая, торжествующая улыбка психопата. Он наслаждался моментом, наслаждался тем, что поймал самого Люциуса Малфоя в свою «игру». — Как пожелаете, мой Лорд. И прежде чем кто-либо успел пошевелиться, он резко взмахнул рукой. Раздался громкий хлопок, и пространство вокруг него исказилось. В следующее мгновение Кассиус исчез, оставив после себя лишь клубящийся воздух и тяжёлое, зловещее предчувствие, повисшее в зале, особенно в застывшей, как изваяние, фигуре Люциуса Малфоя.