Эликсир её жизни

Что я чувствую?  Хороший вопрос.  Тогда, в момент, когда меня лупили по почкам. Во все минувшие дни. И даже днем ранее. Я хотя бы что-то чувствовала. Я чувствовала ужас. Горькую обиду. Жгучую ярость на несправедливость мира. Я еще могла плакать. Еще могла отчаянно цепляться за память о тепле магии внутри меня, за призрачную надежду. В эту секунду не было ничего. Никакого уныния. Ни капли беспомощности. Даже пустотой это было нельзя назвать. Ибо пустота — это ощутимая пропасть, в которую можно кричать. А во мне не было и её. Я была выжженной равниной, где не дует ветер, не растет трава и не светит солнце. То, что со мной сделал этот маньяк… Забрал мою магию, а затем, избив, чуть не лишил всякой чести — всё сначала оставило раны.  Но потом… сама поверхность, на которой эти раны кровоточили, оказалась полностью стерта.  Пробудившись от десятичасового сна, я сейчас слышала приглушенный голос из звукосвитка — он заколдованно зачитывал мне какой-то сборник незамысловатых рассказов, но слова не складывались в смысл, они были просто набором звуков. Как шум вьюги за окном. Я пыталась вызвать в себе прежний страх, стыд, или разочарование. Да хоть что-то, что напомнило бы мне, что я ещё живая. Но внутри меня засела густая беззвучная мгла. Ни мыслей. Ни эмоций. Ничего. Это не было отсутствием чувств. Это была словно их смерть. Я стала свидетелем собственного небытия, заключенного в еще дышащую плоть. И это было куда омерзительнее любой боли. Потому что боль — это ощущение того, что ты живешь. А то, что осталось, жизнью назвать было нельзя. Я стала ходячим саркофагом для самой себя. И самое ужасное, что мне было на это абсолютно всё равно. Метнув безразличный взгляд в сторону бормочущего звукосвитка, я как-то фальшиво хмыкнула, когда услышала цитирование довольно плоской шутки. А затем, подняла корпус и наконец оторвала взгляд от кружащегося на бешеной скорости снега за окном. Была ночь. И что-то видеть в её темноте мне помогали только заколдованные шары света, что медленно лавировали снаружи. Их оставил Люциус ещё двумя днями ранее, когда после всей этой ситуации просидел в моей спальне до самого моего пробуждения.  Но он не мог сторожить меня вечно.  Поэтому возложил эту обязанность на своего сына. И лучше мне от этого не было. Драко и так поставил под угрозу свою жизнь из-за моего виртуозного таланта попадать в немыслимые беды. А теперь ещё и должен был следить, чтобы этому таланту не нашлось новых почв для развития. Уверена, ему было чем заняться, помимо возни со мной…  Одеяло зашуршало о простынь, когда я пошевелилась, мои ступни, коснувшиеся пола, издали легкий стук. И буквально через пару мгновений дверь в мою комнату немного приоткрылась.  — Аннет? — послышался из щели голос, принадлежащий никому иному, как сыну моего опекуна.  Я обернулась и, натянув улыбку агитирующую: «всё хорошо, я ещё не убилась», махнула ему рукой.  — Заходи.  Тот уже на пороге пробежался по мне глазами, оценивая насколько всё плохо. В целом, его реакция была ожидаема. Ведь, за эти два дня я ни разу не вышла из комнаты. Более того, я даже не вставала с кровати. Разве что, по независящей от меня нужде.  — Как твое… — Нормально, — ответила я быстрее, чем Драко успел закончить мучаться с учтивыми вопросами. Я видела, что это дается ему всё с тем же трудом.  Блондин кивнул. С легкой благодарностью в своих серых глазах.  — Хочешь поесть?  Я кивнула в ответ, ведь, к сожалению, отсутствие всякого движения в нервных клетках не позволяло избавиться от банальных потребностей. Что легко бы вывело меня из себя, — если бы мне, опять же, не было абсолютно всё равно.  А ещё я знала, что Люциус наверняка поручил своему сыну, помимо всего прочего, контролировать и моё питание. Регулярное. А то, что последний прием пищи у меня был как раз в тот день, когда Люциус оказался снова вынужден покинуть свое поместье, — для Драко уже было большим упущением.  — Знаю, вряд ли ты хочешь есть на самом деле. Я бы на твоем месте не хотел, — вдруг проговорил блондин, хотя я ожидала, что он просто позовет эльфа и в своей манере отдаст ему приказ, — Но это нужно твоему организму. Так сказал отец. — Да… трудно есть, когда знаешь, что это ничем не поможет, — я согласилась, медленно кивнув и безрадостно хмыкнув. В этот момент из звукосвитка раздалось уже не монотонное бормотание, а какой-то визг. Видимо, героиня рассказа претерпевала что-то неприятное.  Я поморщилась в сторону звука: — Выключи его, пожалуйста… не могу уже это слушать. Никаких взмахов палочкой, или даже рукой. Один только сосредоточенный взгляд его светлых глаз, и голос зачарованного свитка умолк. Я внутренне отдала дань уважения Британскому Университету Магии, который так хорошо обучал своих студентов невербальным чарам. Инстинктивно, мой мозг нырнул в размышления о возможности и мне пойти учиться дальше, вместо стажировки. Но и секунды не прошло, как по сознанию ударил противный внутренний голос: «Ах да, ты забыла? Прямо сейчас изнутри твоё тело иссыхает. И когда оно превратится в сухофрукт, уже никакие университеты будут не нужны»  Понимаю, что вы думаете.  Аннет. Твой опекун пообещал тебе, что найдет зелье. Разве он может обмануть тебя? Не может. Я знаю это. И он найдет зелье. Без сомнений. Но, понимаете ли, поддерживать жизнь чистокровного волшебника, лишенного магии — очень сложно. Это как если бы из вас вытянули жизненно важный орган и ждали, как быстро весь остальной организм откажет. Кормили бы супом, просили побольше спать и не напрягаться. Чтобы вы… умирали немного помедленне.  Никто не знает точно, когда я могу погибнуть. В любую секунду последняя капля моей магглоподобной крови могла испариться. И всё, — Finita la commedia. Поэтому на взводе были все. Мистер Малфой, которому необходимо было в кратчайшие сроки «дойти туда, не знаю куда, найти то, не знаю что». Драко, который, кажется, ощущал на себе большую ответственность, хоть успех моего выживания никак от него не зависел. И я. До нынешнего момента.  К сожалению или счастью, но всякое состояние, именуемое как: «на взводе», неожиданно покинуло меня этой ночью. Сон ли это был такой крепкий, что выжег все чувства? Или часть мозга, отвечающая за эмоции, стала отмирать из-за нехватки кровоснабжения? Не знаю.  — Аннет? Всё в порядке?  Я дрогнула, заметив, что всё это время бездумно пялилась в одну точку, совершенно не обращая внимание на Драко.   — Нормально, всё нормально, — быстро пробормотала я, возвращая своему уму ясность, а взгляду убедительность. Я посмотрела на блондина, чьи глаза источали непонятные для меня вещи. То ли настороженность. То ли отрешенную обеспокоенность. — Что-то ещё тебе требуется? — он небрежно махнул рукой, изображая это «что-то». И я опять постаралась улыбнуться, мотнув головой. — Нет. Достаточно будет просто еды.  Драко кивнул, четко и коротко. Оторвал свое плечо от косяка двери и уже собрался выходить, как я его окликнула: — Драко, спасибо и… — я помедлила, без удовольствия осмотрев его немного усталый вид, — Доброй тебе ночи. Я буду в комнате до утра, и если что, то… — мои глаза метнулись на поблескивающую печать, которая теперь была видна и ему, — … то позову тебя. Тебе ведь тоже нужно отдыхать. — Тебе не за что меня благодарить, Энн, — лишь ответил он, а затем вышел из моей спальни, бесшумно прикрыв дверь. И стоило ему уйти, как на столике перед креслом оказался поднос с едой и клубящаяся паром чашка какао. Я была бы рада с удовольствием вдохнуть этот шоколадный аромат, но, похоже, моё обоняние отмерло вместе с нервными окончаниями.  Я отпихнула ступнями тапки, намеренно становясь на холодный пол босыми ногами. И поплелась к креслу, одной рукой схватив ткань тяжелой шторы, по ходу движения откатывая её в сторону. Чтобы всю мою комнату залил сине-серый отблеск глубокой ночи. Чтобы от тех самых шаров света, кружащих по морозному воздуху, ложились тени кружащегося снега, словно прямо по шелковым стенам моей спальни плясала куча мелких черных снежинок. Мышцу свело судорогой, когда моя рука опустилась обратно вниз. Я схватилась за предплечье, ощупывая пальцами кожу, которая невероятно быстро онемела. Губы сжались. Это было отвратительно противное ощущение, которое никогда не проходило до конца. Каждый раз, когда какая либо часть тела у меня затекала, кровь не приливала обратно полностью. И эта конечность оставалась ослабленной.  Я уселась в кресло, сразу натягивая на себя теплый плед, и с этой тяжелой тканью на плечах и слабостью в руках, тянусь к чашке какао. Хватаю её обеими ладонями, ощущая как фарфор обжигает их, прикладываю губы и делаю сразу несколько глотков. Мне настолько морозно внутри, что клубящаяся паром жидкость кажется в горле едва теплой…  А за окном, Мерлин, за окном такая красота. Этот наколдованный Люциусом свет, он напоминал глыбы льда, застывшие в воздухе и мерцающие миллионом граней замерзшей воды. Вокруг клубились хлопья снега. Они становились все крупнее и, казалось, мягче — похожими на вату или хлопок, сыплющийся с небес в бесконечном множестве и укладывающийся на землю ровным, нетронутым ковром. Я так любила зиму… любила. А сейчас уже ничего не ощущала. Только какое-то глупое состояние несобранности, в котором не могла заставить себя отвести взгляд и посмотреть ещё куда нибудь не потому что была так сильно восхищена, а потому у меня не было желания и сил, чтобы двинуть даже глазными яблоками. Что уж говорить о руках, в которых до сих покоилась чашка какао, начинающая не просто обжигать, а буквально жечь мне кожу. И если бы пар от нее не ударил мне в нос, заставив в следующую секунду чихнуть, а от того вздрогнуть и пролить прямо на свои оголенные коленки горячую жидкость, — я бы просидела, тупо уставившись в окно, до самого утра. Медленно, без слов ругательства, я дотянулась до салфеток. И промокнула ноги, вытирая, встречаясь с раскрасневшейся кожей. Что ж, скоро она покроется слоем крохотных пузырьков ожога. Прелестно. Я поставила чашку обратно на столик, плед сам соскользнул с моих плеч, когда я поднялась с четкой мыслью: ну уж нет, глядеть на очередные увечья на собственных ногах я отказываюсь. Пусть на этот раз я и нанесла себе их сама.  Мои глаза врезались в полумрак — попытка вспомнить куда последний раз я убирала пузырек с бадьяновой мазью. Против полопавшихся сосудов, гематом и грубых синяков она оказалась бесполезна. Может, хотя бы с ожогами справится? Я двинулась в ванную. Неизбежно взглянула в зеркало — кромешный ужас. Бледная, лохматая, с синевой вокруг глаз и серостью на губах. Причесаться может? Не спасет ситуацию, мне было абсолютно все равно как я выгляжу. Моя красота никому никогда не была нужна, и теперь то уж точно, вряд ли понадобится. Мази тут не оказалось, что странно, потому что я  точно помнила пузырек последний раз стоящим именно тут, на полке над раковиной. Но моя память сейчас была не самым надежным источником в изложении фактов, поэтому я не удивилась.  Кожу уже начинало мерзко щипать. И я разозлилась. Все-таки не все чувства из меня полностью исчезли — судя по всему осталось только то, что обычно называют плохим. Вроде ненависти или гнева, желания швырнуть что нибудь, да так смачно, чтобы от броска попутно упала бы ваза или лампа, и с грохотом разбилась вдребезги. Но сейчас я не думала, что это плохие чувства. Я вообще не могла теперь оценивать свои эмоции, они казались мне непривычными, чужими, а от того не поддавались контролю. Выдохнув, я открыла кран и умылась ледяной водой, будто это могло помочь избавиться от злобы. Избавиться от желания собственными руками задушить того мерзавца — я смотрела на свои покрасневшие ляжки, но видела там всё те же синяки. Чувствовала уже не жжение от ожога, а липкие, противные хватания его рук. Рук, которые я бы с удовольствием отрубила, и смотрела бы на его мучения, пока не сдохнет от потери крови.  Если бы мне сказали немного ранее, что я буду так сильно желать кому-то смерти, я бы не поверила. Но давайте согласимся, что раньше никто не пытался меня изнасиловать, попутно безжалостно избивая. И никто не вытягивал из меня магию! Это. Именно это меня больше всего выводило из себя. Это хуже изнасилования — пусть кому-то мой взгляд и покажется диким. Но нет ничего более унизительного, чем быть лишенной своей сути. Меня лишили самой себя. И заставили с этим жить, чувствовать собственную немощность. Лучше бы просто сразу убил. Но нет же, ему явно было нужно не это!  Я вышла в коридоры. Очень тихо, чтобы меня не услышал Драко — он наконец уснул, сидя в кресле напротив двери моей спальни. Босыми ногами ступила по мрамору полов, рукой придерживаясь за стену — хорошо, что были зажжены канделябры, и мне не приходилось двигаться наощупь. Не знаю куда я шла, но намеревалась найти мазь, или может, чистый экстракт бадьяна. Вот бы просто напороться на эльфа, чтобы он принес то, что нужно. Но с тех пор, как один из них был убит — Люциус организовал работу прислуги в поместье немного иначе. Они теперь были невидимы и появлялись только по приказу Драко или по собственной необходимости. Так что… придется искать самой. Я шла и шла, чрез высокие и узкие окна глядя на едва-заметно подрагивающую пелену защитного поля, которое тоже поставил мой опекун. Никто, без его согласия не попадет внутрь, если только не хочет превратится в пыль. И мне было спокойно. Впервые за всю жизнь Малфой-мэнор казался мне уютным домом, а не отчужденным пристанищем. Как бы это ни было парадоксально после всех событий в моей жизни, случившихся именно здесь. Не вникайте в дебри моего сознания, я сама даже не пыталась.  Наконец, ноги не без труда доволокли меня до конца коридора второго этажа, где за углом должен был быть отдельный спуск в хозяйственное крыло поместья, где, как я предполагаю, можно было бы найти всё что угодно. Я взялась рукой за угол стены и осторожно шагнула за поворот — там было темно и я не могла знать где именно начинается лестница, надеялась просто не покатиться кубарем вниз.  Но мой шаг оказался остановлен раздавшимся снизу тонким, скрипучим голоском: — Хозяин, это в… вы? Я нахмурилась, не понимая. Следом зажегся крохотный холодный огонек света, что позволил мне увидеть стоящего в начале лестницы эльфа-поваренка. Он недоуменно хлопал своими большими глазами, держа над хрупкой ладонью волшебную сферу освещающих чар.  — О… мисс Аннет. Мисс Аннет не должна тут быть. Она должна быть в своей спальне… — с благоговением пропищал домовик, ступая вверх по лестнице ко мне на встречу. Я же, наоборот, осталась стоять на месте. — Ты подумал, что это не я, а Мистер Малфой? — тут же спросила я, четко улавливая его удивление. Он осторожно, но всё таки кивнул. — Почему? Он должен быть тут? — я шагнула вперед, когда эльф оказался рядом и, хоть мне и было больно, но присела на корточки. Я не любила разговаривать с эльфами, глядя на них сверху вниз. Пусть они и были нашей прислугой, но я видела в них верных помощников и ценных магических существ.  — Нет… Хозяина тут не должно быть, он сейчас далеко. Поэтому Пинки удивился. Пинки подумал, что хозяин вернулся раньше времени...    — Почему ты так подумал? — я нахмурилась сильнее. Эльфы — существа с великолепной интуицией и чутьем, особенно к тем, кому они служат. Если Пинки уловил присутствие Мистера Малфоя, значит, тот и вправду должен был быть где-то тут. А если мой опекун здесь, я непременно хотела бы с ним увидеться.    — Пинки должен идти… Пинки должен позвать хозяина Драко и сказать, что мисс Аннет не спит. Пинки должен… Он зашерудил своими ножками, намереваясь исполнить свой эльфийский долг, но я ухватилась за его тоненькое запястье, осторожно, не с приказом, а с просьбой. Домовик в эту же секунду вздрогнул, будто его пронзило электрическим разрядом или окатило шквалом ледяного ветра. Он вновь посмотрел на меня. Еще внимательнее, ещё удивленнее. — Пинки? — медленно, я расцепила пальцы и отпустила его — мне показалось, что я сделала ему больно, — Скажи мне, в чем дело?  Я приподняла брови, глубоко и тяжело вздохнула, потупив взгляд в безнадежной мольбе. Да, это было неискренне, и я лишь пыталась остатками своей хитрости вынудить преданного хозяину домовика поделиться со мной хотя бы крупицей информации. Но… что поделаешь, если невероятно хочется утолить любопытство? — Мистер Малфой приказал не сообщать, что он здесь?  — Н-нет… — пропищал эльф, — Пинки уже сказал, что хозяина в доме нет.  Вопреки моим ожиданиям: что он вот-вот понесется прочь, разбудит Драко и расскажет тому, что я расхаживаю в пижаме и босиком по поместью посреди ночи, Пинки шагнул ко мне и теперь сам взял мою руку в свою крохотную ладошку. С завороженным млением, он глядел на мою ладонь, будто видел в ней что-то.  — Тогда почему ты позвал Мистера Малфоя? — я сузила на него глаза, не обращая внимания на его странные действия - мало ли что творится в его голове. Все таки, эльфы - чудаковатые существа.  — В…ваша магия… — будто боясь говорить, но с одновременным восхищением продолжил Пинки, отпуская мою руку и теперь очень осторожно касаясь одним лишь кончиком своего пальчика моих волос. И вдруг я заметила — на одну крохотную секунду прядь вспыхнула ледяным светом.  — Что? — я вцепилась в собственные волосы, но сияние уже исчезло и перед моими глазами на собственной ладони я увидела всё те же потускневшие пряди, — Какая магия? О чем ты?  Я уставилась на Пинки, который всё ещё глядел куда-то сквозь меня, и я видела в его больших глазах отражение того самого холодного света.  — Во мне нет магии, что ты сейчас сделал?!  — Пинки ничего не делал… — эльф замялся, — В вас… магия хозяина. Поэтому Пинки перепутал в…вас…  — Магия хозяина? — повторила я, и мой голос прозвучал так тихо и хрипло, что я сама его не узнала. — Как это может быть во мне? Ты ошибся, Пинки. Во мне нет никакой магии. Её… её украли. Но эльф лишь покачал головой. Его глаза смотрели на меня с неподдельным недоумением и странной жалостью. Он явно хотел уйти — ножки переминались, пальцы заламывались. Любой другой домовик в любом другом поместье уже давно бы умчался выполнять приказ или скрылся бы от неудобных вопросов. Но Пинки оставался. Может, потому что я никогда не кричала на них, не швыряла в них туфли, как делала раньше Нарцисса. Может, потому что он видел мою слабость, чувствовал ту хрупкую грань, что отделяла меня от смерти, и какая-то древняя, добрая эльфийская сущность в нём не позволяла просто бросить меня. — Нет… нет ошибки, — настаивал он шепотом. — Пинки чувствует. Магия хозяина… она спит. Но она тут. Внутри. — Покажи мне ещё раз, — вырвалось у меня. Я протянула к нему руку, запястьем вверх. — Сделай так, чтобы я увидела. Пожалуйста. Пинки испуганно отшатнулся, но затем, осторожно, как будто боясь обжечься, коснулся кончиком своего длинного пальца моей кожи запястья прямо над биением вены. И это случилось снова. Только теперь сильнее. От точки его прикосновения, будто от брошенного в воду камня, пошла рябь холодного, серебристого света. Он побежал по венам моей руки, вспыхнул под кожей, осветил синеватые прожилки на тыльной стороне ладони. Свет был неярким, призрачным, как отблеск луны на воде, но он был осязаем. Он был моим — или, вернее, казался таковым. Сердце бешено заколотилось в груди, выталкивая скудные порции крови в мой мозг, заставляя виски загудеть от непонимания, и с каждым ударом серебристая рябь слабо пульсировала. Я вдруг встала и рванулась назад, к ближайшему высокому окну в коридоре. Ночь за стеклом была черным бархатом, и оно стало идеальным зеркалом. Я застыла, не в силах вымолвить слово. В отражении стояла не я. Вернее, это было моё изможденное лицо, мои растрёпанные волосы, моя длинная ночная сорочка. Но теперь по моей бледной коже, словно карта тайных рек, струились тонкие серебристые линии. Они светились изнутри, мягко и нежно, подсвечивая вены на шее, на висках. Отдельные пряди волос, особенно у лица, были тронуты этим холодным сиянием, будто их припорошили инеем из звёздной пыли. И глаза… мои широко распахнутые глаза, всегда бывшие просто синими, теперь отдавали тем же призрачным, ледяным серебром по краям радужки. Так светился Люциус. Только у него это было мощнее, ярче, громче. Его магия была такой сильной, что её свет пробивался сквозь кожу, особенно на руках, заставляя его прятать их в перчатках, чтобы не ослеплять и не привлекать лишнего внимания. Это было признаком не просто силы, но и редкой гармонии, полного слияния мага со своей сутью. Такой дар был у единиц. Но… но как тогда она светится во мне? — пронеслось в голове, гулко и бессвязно. Как она вообще прижилась? Я же… я чужая. Это его магия. Его суть. Как она может жить в чужом теле? Недоумение, тяжёлое и липкое, окутало мозг, но его острый край был отвлечён лёгким, почти невесомым прикосновением. Пинки смотрел на меня, его морщинистое лицо выражало смесь страха и непонятного участия. — Мисс Аннет… уважаемая мисс Аннет позволит ей помочь? — он боязливо указал взглядом на мои покрасневшие, обожжённые какао колени. Я молча кивнула, не в силах оторвать взгляд от своего светящегося отражения. Тонкие пальцы Пинки провели над обожжённой кожей. От них потянулось тёплое, золотистое сияние, не такое холодное и гордое, как магия Малфоев, а уютное, живительное. Боль от ожога утихла, краснота спала, оставив лишь чуть розоватую, здоровую кожу. — Спасибо, Пинки, — прошептала я автоматически. — Мисс Аннет должна идти спать, — тихо, но настойчиво пропищал он. — Здесь холодно. Мисс Аннет очень слаба. — Да, — согласилась я пустым голосом. — Я иду. И… Пинки, пожалуйста, не буди Драко. Я просто не могла уснуть. Всё в порядке. Я повернулась и медленно пошла по коридору обратно, к своей комнате. Я чувствовала, как его преданный взгляд провожает меня. Я сделала несколько шагов, притворяясь, что иду спать, затерялась за поворотом… и остановилась. Сердце колотилось уже не от слабости, а от чего-то другого. От жгучего, невероятного вопроса, который разрывал меня изнутри. Я не могла просто лечь и закрыть глаза. Не теперь. Я повернулась в противоположную сторону — к главной лестнице, ведущей вниз, в огромную, трёхсветную библиотеку поместья. И пока ночь в особняке была не просто тихой, а ледяной, мои босые ступни почти не издавали звука на отполированном мраморе, но каждый шаг отдавался в собственном слухе громким и отвлекающим эхом. Воздух возле хранилища древних книг был чуть теплее и пах старым дорогим пергаментом, воском и едва уловимым ароматом древесины. Я сняла со стены у входа в библиотеку небольшой канделябр с тремя свечами — пламя затрепетало, озарив моё лицо и высветив призрачное серебро, всё ещё бегущее в моих венах. Я толкнула высокую дубовую дверь. Она отворилась беззвучно. Тьма внутри была очень плотной, словно кисель или физическая материя, которой можно коснуться, вытянув руку. Свечи канделябра отважно вгрызлись в неё, создавая вокруг меня крохотный, дрожащий островок света. Он выхватывал из мрака лишь фрагменты: резной угол высокого стеллажа, позолоту на корешках фолиантов, блеск пола под ногами. Я уверена, что сейчас была похожа на призрака — бледная, в длинной белой ночнушке, с растрёпанными светящимися волосами, босая и совершенно беззащитная. Картина эта могла быть одновременно жуткой и прекрасной, как из той самой старой сказки про деву, спускающуюся в подвал к чудовищу Я не могла колдовать, все мы это помним, да? А потому не могла щёлкнуть пальцами и зажечь все люстры, не могла одним взглядом найти нужный фолиант. Не могла ничего, чему так усердно училась у своего опекуна. Мне приходилось полагаться только на свечи и на свои подводившие сейчас глаза. Я щурилась, вглядываясь в надписи на корешках, написанные вычурными, часто уже выцветшими буквами и двигалась медленно, лавируя между гигантскими стеллажами, которые вздымались к самому потолку. Пыль раздражала нос, я несколько раз чихнула, закрывая рот свободной рукой, чтобы не издавать шума — с канделябра упало несколько капель воска, застыв ровными кругами на полу. Временами останавливалась и прислонялась лбом к прохладному дереву, переводя дух. Слабость уже подкашивала ноги, но внутри меня горел теперь настойчивый огонь — огонь необходимости знать, в чем дело. Откуда…? Прошёл час. Может, больше. Я уже почти отчаялась, когда в дальнем углу, заставленном книгами по древней магической теории, мой взгляд упал на ряд толстых, потрёпанных томов в тёмно-коричневых кожаных переплётах. «Основания магической онтологии», «Сущность и проявление волшебной силы у чистокровных родов», «Трактат о жизненных линиях магии». Дрожащими руками я вытащила самый объёмный том — «Сущность и проявление…». Не понесла её к столу, на это не было никаких сил. Я просто опустилась на пол прямо в узком проходе между двумя стеллажами и притянула к себе колени, натягивая на них подол ночнушки. Канделябр поставила рядом. Свет упал на пожелтевшие страницы. И я начала читать. Сначала молча, жадно пробегая глазами по абзацам, потом шепотом, произнося сложные, архаичные фразы, чтобы лучше их понять. «…магическая сила есть не внешний инструмент, но внутренняя сущность волшебника, врождённая и неотделимая, подобно крови, текущей в жилах. У чистокровных родов сила сия отличается особой плотностью и родовитым светом, что есть знак древности и мощи линии…» «…в случае тяжкого урона, когда часть магической сути утрачена в бою или по иной насильственной причине, попытка вживить её обратно или заменить сутью другого волшебника обречена. Чужая магия будет отторгнута телом, как чужая кровь, вызывая мучительную агонию и окончательную порчу оставшейся собственной силы…» Я поморщилась, отбросив воспоминание о той невыносимой боли, когда Люциус пытался вернуть мне украденные садистом остатки моей собственной, но уже осквернённой магии. «Я слишком хорошо это знаю, чтобы читать», — промелькнуло в голове. Но я читала дальше. И удачно наткнулась на небольшую главу, названную витиеватым шрифтом: «О Передаче Огня Рода: феномен конкордантной транспозиции». Сердце замерло. Я придвинула свечу ближе. «…однако, существует единственное исключение из сего непреложного правила. Магическая суть может быть воспринята и прижиться в ином носителе, ежели сей носитель связан с дарителем узами кровного родства первой степени. Сие явление, именуемое Конкордантной Транспозицией, было впервые зафиксировано и изучено в XIV веке знаменитым целителем и алхимиком Эдгаром Эмрисом. В отчаянной попытке спасти своего сына, поражённого тогда неизлечимой «Серебряной чахоткой» (ныне известной как болезнь Винтерберга), Эмрис предпринял рискованный ритуал по переносу части собственной магической сути в угасающее дитя. Опыт увенчался успехом: магия отца была воспринята сыном без отторжения, остановив течение болезни. Последующие века исследований подтвердили: Конкордантная Транспозиция возможна лишь между ближайшими кровными родственниками — родителем и ребёнком, братом и сестрой, ибо лишь их «жизненные линии» магии обладают достаточным сходством для гармоничного замещения. Попытки повторить сие между дальними родственниками или, тем паче, между чужаками, неизменно приводили к катастрофе. Магия есть продолжение жизни, передаваемое по крови, и лишь кровь может стать для неё приемлемым сосудом…» Я оторвалась от текста и поняла, что мои руки затряслись так сильно, что страницы захлопали, будто от ветра. Кровь застучала в висках снова, и с каждым ударом слабое серебристое свечение в моих венах продолжало отвечать пульсацией. Это пугало и завораживало одновременно. То… заклинание? То, что использовал Мистер Малфой, чтобы помочь мне: чтобы успокоить истерику, избавить от боли, придать сил или… вылечить раны? Я никак не могла понять, что же это за чары такие. Потому что прежде их не видела. Не видела ничего подобного. А что если это и есть эта транспозиция? —Только между близкими родственниками?… Шёпот сорвался с моих губ и затерялся в пыльной, давящей тишине библиотеки. В голове стоял гул из мыслей. Непонимание. Отрицание. Это было невозможно. Нелепо. Абсурдно. Нет, эльф ошибся. Ему — чудаковатому поваренку — просто показалось. Он спутал остаточные следы защитных чар Люциуса на мне с чем-то ещё. Или, может, я сама… Я сама нафантазировала этот свет. В конце концов, я почти труп, мой мозг недополучает кислорода, я галлюцинирую. Да. Определенно. Но почему тогда Пинки так на меня смотрел? С таким… благоговением? И почему тот холодный, серебристый свет был таким знакомым? Он был точь-в-точь как то сияние, что иногда мелькало в глубине стальных глаз Люциуса. «Почему я вообще делаю какие-то выводы, основываясь на словах простого домовика?» — пронеслось с острой иронией. Я, Аннет Уиллсон, воспитанница самого Люциуса Малфоя, теперь полагаюсь на интуицию эльфа-повара и пыльный фолиант? Это верх отчаяния. Или безумия. Но книга лежала передо мной. Слова, написанные столетия назад, жгли глаза. А под моей кожей тихо блестел чужой, гордый, ледяной свет. Свет, который мог принадлежать только ему. И если это была правда… то что это может значить? Кто я?