Эликсир её жизни

Запах сырости, пота и какой-то гнили бил прямо мне в нос. Руки затекли, запястья были разодраны, в них впивались металлические прутья, к которым я была прикована. Из одежды на мне было только нижнее белье. Я вся промерзла, но не ощущала холода. Всё, что во мне бушевало сейчас — злость и отчаяние. Даже страх отступил. Чеканка шагов послышалась где-то за пределами клетки. Я знала, кто это. И потому не вглядывалась в темноту за прутьями, а просто сидела, прислонившись спиной к стене, обнимала коленки руками и, глядя на свои запястья, считала, сколько полосочек царапин осталось на моей коже. — Энни… — произнес голос, и я подняла взгляд, вонзаясь в склоняющегося надо мной садиста. Его грузное тело нависало надо мной, одной ладонью он уперся в колено, другую потянул ко мне. Я не отреагировала, лишь перестала дышать и зажмурилась, чтобы мысленно исчезнуть отсюда. Шершавая ладонь обхватила мои щеки и заставила задрать голову. Глаз я не открывала. Теперь, один его палец подобрался к моим губам, забрался меж них, надавил на стиснутые зубы. — Открой рот. Но я лишь сжала челюсть сильнее, до скрипа, до боли в висках. Из глаз просились прыснуть слезы, но я напрягала все свои мышцы до трясучки, лишь бы не показать свою слабость. Удар. Вспышка. Тупая боль в голове. Садист, видимо, вдавил мой затылок в стену — я не успела опомниться, как мой рот инстинктивно приоткрылся от боли и там тут же оказался его палец. Грязный, вонючий, мерзкий палец. Я замычала, но голоса не было. Я попыталась сжать зубы, но всю челюсть сводило, будто в неё вкололи нейролептик. Постепенно, каждая моя конечность, каждая клеточка, теряли чувствительность, и только внизу живота, меж ног, я ощущала что-то. Рывки. Режущие меня изнутри, будто ножом. А в ушах звенели глухие, похабные вздохи садиста. — Прошу, хватит….! Н…нет….! Я услышала собственный голос, сквозь зажмуренные веки ощутила слабый свет, чувствительность вернулась к рукам медленно, неприятно — мои пальцы свело вокруг ткани подушки, в которую также и утыкалось мое лицо. По вискам тёк пот, из глаз прыскали слезы, во рту было сухо, а под грудью колотилось сердце. Но я не могла пошевелиться, будто под петрификусом. — Энни… — снова голос садиста, разносящийся со всех сторон множащимся басом. Я зарыдала ещё пуще, но не могла даже открыть рот, я не чувствовала собственного тела. Вот оно. Наверное это и есть последние, секунды перед смертью. Не бескрайние поля с зеленой травой, по которой несутся мои босые ноги. А мучительное чувство беспомощности в полном, тотальном одиночестве, наедине со своими страхами. Прежде, я боялась глупостей — грозы, лесных монстров и гремучих ив. Моим боггартом в школе был комок из кучи лиц однокурсников, насмехающихся надо мной. Сейчас мне казалось это ничтожеством. По сравнению с тем, что я испытывала к тому… человеку. Нет, он не человек. Он животное. Гребаная тварь. И я совру, если скажу, что не боюсь его. Я очень сильно боюсь, но также сильно ненавижу. Эта была убийственная смесь чувств. Но какая уже разница, если я умираю? — Аннет. Размеренный голос донесся сквозь эхо в моих ушах. В мои зажмуренные веки снова ударил свет, на этот раз ярче. Но я не могла ответить на этот зов, не могла раскрыть глаз. Мое лицо так и было воткнуто в подушку, я тряслась, вся сжатая и парализованная. Снова стук шагов, и я инстинктивно подобрала под себя ноги, пытаясь закрыться от этой гадости, от полного унижения. Я смогла пошевелиться… — эта мысль врезалась в мою отчаявшуюся голову, и я тут же напрягла шею, руки, и перевернулась, раскрыла глаза, неосознанно отползая назад, ещё ничего толком не видя из-за пелены слез. — Аннет? — Н…нет, прошу хватит. Просто убейте меня. Только не трогайте, п…пожалуйста…— затрепетал мой жалкий голосок, тихий, сдавленный, перебивающийся рваными вдохами и всхлипами. Я принялась смахивать с глаз огромные соленые капли, как вдруг ощутила легкое прикосновение к своим трясущимся рукам — меня взяли за запястья и убрали ладони от лица. Я затряслась ещё сильнее, снова зажмурилась, мотая головой в просьбе прекратить. Господи, почему это всё просто не закончится? Снова касание, под моими ресницами бережно вытирали слезы. Я раскрыла глаза, совладав с собой, и уперлась в большую тень мужской фигуры передо мной. Мгновенно вскрикнула, тут же подавляя это, уперевшись головой в собственные коленки, которые подтянула к себе. Мне казалось, будто моё колотящееся сердце с секунды на секунду не выдержит и остановится. Будто натянутый нерв, ведущий прямо в мозг, вот-вот оторвется и я отключусь.

***

Люциус и Эллис после задания Темного Лорда. Париж. Тиканье часов в номере казалось оглушительным. Эллис ворочалась, обжигаясь воспоминаниями дня: темные катакомбы под Парижем, холодное эхо древних пророчеств, их тени на стенах. То, что они нашли, было опасно и… неоднозначно. А что, если это не то? Что, если она подведет его, себя, обречет их обоих на гнев Темного Лорда? Страх сжимал ей горло. Одиночество в роскошном номере становилось невыносимым. Прежде чем разум успел остановить её, она уже скользнула с кровати, накинула на тонкую ночную сорочку из шелковистого шифона темно-синий бархатный халат, стянутый на талии, и, нырнув ступнями в плоские туфельки вышла в коридор. Сердце колотилось, когда она остановилась у его двери. Она подняла ручку и постучала — тихо, неуверенно. Дверь открылась почти мгновенно, будто он стоял за ней всё это время. Люциус. Но не тот безупречный аристократ с Министерства. И не тот внушающий страх пожиратель с собраний. На нем были черные свободные брюки и белая атласная рубашка, расстегнутая на две верхние пуговицы. Рукава были закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья. Платиновые волосы, обычно идеально уложенные, были слегка растрепанны, как будто он недавно проводил по ним пальцами. От него пахло чем-то древесным, дорогим, дымчатым и глубинно-мужским. Эллис застыла, впервые видя его таким, домашним. Её взгляд на секунду задержался на обнаженной кожи у его ключиц, и ей стало невероятно жарко. — Эллис, — произнес он, и в его голосе была лишь легкая вопросительная интонация. — Я не могла уснуть, всё думаю о… — прошептала она, не договаривая, а затем выдохнула: — Прости, что побеспокоила. Молодой человек молча отступил, приглашая войти. Его номер был большим, с камином, в котором еще тлели угли. Он закрыл дверь. — Думаешь о пророчестве? — договорил Люциус за неё. — Я вижу, ты очень нервничаешь. Она кивнула, не в силах вымолвить слово под внимательным взглядом аристократа — тот оглядел волшебницу, а затем направился к столику с хрустальным графином. Дверь в это время сама мягко прикрылась за спиной Эллис. Экономичными и выверенными движениями Люциус использовал какую-то магию — в его руке появились небольшие кусочки льда, затем он подхватил графин с водой, налил её в низкий бокал, после по очереди закинул в него лед. Вода превратилась во что-то густое и янтарное. — Вот, — он протянул ей бокал. — Это поможет. Эллис нерешительно взяла его. Она потянула носом воздух, ожидая резкого запаха. — Это… алкоголь? Я не… Люциус тихо рассмеялся, и его бархатистый тембр был теплым и интимным в полумраке просторной комнаты. — Я прекрасно знаком с воспитанием благородных дам вроде тебя. Вряд ли ты сделаешь хотя бы глоток «отравы», даже если захочешь, — уверил он, — Это эликсир на основе лунной росы и корня дремоты. Успокаивает нервы, не затуманивая разум. И на вкус как холодный летний мед с ноткой мяты. Эллис мягко улыбнулась, а затем осторожно пригубила незнакомую жидкость. Сладость и прохлада разлились сначала по рту, а следом, стоило сделать глоток, как в голову и тело пришло легкое согревающее умиротворение. Она выпила еще — напряжение в плечах растаяло. — Это… восхитительно, так вкусно. — призналась она, и краешки её губ поднялись ещё выше. — Я знал, что тебе понравится, — Люциус ответил, и в его глазах мелькнула искра удовлетворения. Он наблюдал за Эллис, как она, став чуть смелее, подошла к камину, ее ножки облаченные в изящные туфли бесшумно ступали по ковру. Синий бархат халата оттенял бледность её кожи и темную россыпь русых кудрей, спадавших на плечи. В свете огня она казалась неземным видением. — Я всё думаю о тех символах, — заговорила она, глядя на пламя. — Которые отображались в пророчестве. Они отсылают не к змеиному языку как мы решили, как… того ждет Темный Лорд, — девушка повернулась, взглянув сначала на Люциуса, а затем безошибочно найдя синими глазами переливающийся серо-голубой дымкой хрустальный шар. Пророчество витало в воздухе на бронзовой подставке в дальнем углу комнаты, под тенью тяжелых штор. — А к более древнему диалекту, я уверена. Я видела похожие графемы в «Трактате о забытых рунах» — У тебя хорошая память, — голос Люциуса прозвучал прямо за ней, и она вздрогнула. Молодой человек подошел ближе, но не касаясь. — Но «Трактат» спорный источник. Многие считают его апокрифом. — Именно поэтому его и проигнорировали бы те, кто искал очевидное, как Лорд, — Эллис полностью обернулась к нему, глаза горели азартом ученого, забыв на миг о переживаниях. — Но логика построения аргументов в «Трактате» … она безупречна. Я читала его оригинал в библиотеке отца. Она, увлеченная, повернулась теперь к книжным шкафам, которыми был наделен этот номер отеля магического Парижа, ища глазами знакомые корешки. Её халат при движении к стеллажу обрисовал стройный силуэт. — Вот, к примеру, — она указала на толстый фолиант, — Там есть целая глава о кодах, основанных на… Эллис умолкла, почувствовав приближение Люциуса. Он так и стоял сзади, на почтительном, но ощутимом расстоянии. Его дыхание едва касалось её шеи — аристократ протянул руку мимо её плеча и достал ту книгу, старую, в потертом кожаном переплете. — «Мысли о магической онтологии», — прочитал он вслух название, и его губы двинулись в полуулыбке. — Скучнейший труд, но фундаментальный. Мой отец заставлял меня конспектировать его в десять лет. Ты права, в нем есть переклички с «Трактатом». Ты обладаешь не только красотой, но и редким умом, Эллис. Молодой аристократ вернул книгу на полку, и в этот момент заметил, что волшебница не отодвинулась. Наоборот, будто неосознанно, она сделала крошечный, почти невидимый шаг назад, к нему. Теперь между ними оставались дюймы. Секунда тишины. Сердечко Эллис пробило четкий кульбит, а размеренное дыхание Люциуса стало только ощутимее. Блондин сам устранил это расстояние — наклонил голову, и его губы коснулись её уха — голос стал низким, гипнотизирующим, вибрирующим в какой-то тайной страсти только для неё одной. — Ты всегда так усердно работаешь над тем, что тебя тревожит? Или только когда боишься? Эллис прикрыла глаза. Его тепло, его запах, звук его голоса — всё это опьяняло сильнее любого эликсира. Она почувствовала, как от корней волос и до кончиков пальцев пробежала волна мурашек. — Я не знаю… — А чего ты боишься больше? — продолжил Люциус, его дыхание обжигало чувствительную кожу у мочки ушка. — Неправильного пророчества? Или того, что происходит здесь, прямо сейчас? Стройная фигурка замерла. Сердечко бешено колотилось. Она понимала подтекст, а прямота его вопроса сметала последние преграды — девушка могла отступить, прошептать ещё раз: «не знаю» и вернуться в свой номер. Но хотела ли она этого? Точно нет. Все эти месяцы клубящейся меж ними дымки желания — всё вело к этому моменту. Волшебница медленно повернула голову, так, что их лица оказались подле друг друга. Синие девичьи глаза, большие и темные от волнения, смотрели прямо в его стальные, холодные, уверенные. — Я правда боюсь, что пророчество примут за неверное. Но… — она шептала, делая паузы, чтобы суметь вдохнуть, — Ещё больше я боюсь, что «здесь и сейчас» может закончиться. Это было согласие. Ясное, как хрустальный звон. Руки стоящего за её спиной Люциуса наконец нашли свое место. Его ладони легли на стройную талию сквозь тонкий бархат халата. Широкие, теплые, уверенные. Он ощутил, как она вздрогнула под его прикосновением — но не остановился: пальцы скользнули вперед, встретившись на её животе, и легкое, исследующее движение вниз заставило Эллис тихо, сдавленно выдохнуть набранный в легкие воздух. Из её горла вырвался едва слышный, непроизвольный стон чистой чувствительности и усиливающегося желания — это стало для молодого человека сигналом. Больше не было нужды в словах. Он опустил голову, и его губы соскользнули с мочки на чувствительную область под ушком. Поцелуй был медленным, заставляющим коленки волшебницы подкашиваться. Затем, Люциус переместился ниже, по линии челюсти к хрупкой шейке, оставляя горячий след. Каждое прикосновение его губ было одновременно нежным и властным, исследовательским и утверждающим — сильные руки скользили с её талии вверх, к завязкам халата. — Люциус… — простонала она его имя в мольбе и страсти. Под ловкими движениями его пальцев халат оказался развязан, и накидка беззвучно соскользнула на пол, оставив Эллис в одной полупрозрачной шелковой сорочке. Свет от камина заиграл на её теле, обрисовывая изгибы. Люциус задержал дыхание, смотря на Эллис в немом восхищении, и в его обычно бесстрастных глазах вспыхнул такой интенсивный огонь, что волшебницу снова бросило в жар — она не выдержала его взгляда, этого обожания, смешанного с жадностью. Её собственное возбуждение, долго сдерживаемое, прорвалось наружу. Эллис развернулась в его объятиях, встала на цыпочки и сама захватила его губы в поцелуй. Не робко, а страстно и отчаянно, в чем была вся её накопившаяся тоска, доверие и любовь, которую она никогда прежде не испытывала. Малфой ответил ей с той же силой, его руки вплелись в её волосы, прижимая изящную фигурку к себе так, чтобы не оставалось ни миллиметра пространства между ними. Следом, молодой человек без усилий подхватил Эллис на руки — она обвила его шею, прижимаясь лицом к его плечу, пока он нес её к огромной кровати и опускал на шелковые простыни. Что последовало дальше, нельзя назвать стремительным натиском. Скорее медленным, почти ритуальным открытием. Каждое прикосновение Люциуса было направленно на то, чтобы обнаружить, что заставляет Эллис вздрагивать, что вырывает из её груди прерывистый вздох. Он снимал с неё сорочку, снимал с себя рубашку, и когда их кожа наконец соприкоснулась, оба замерли на мгновение от шока этой близости. Это был не просто физический контакт. В воздухе между ними, в самом пространстве комнаты, что-то начало вибрировать. Эллис первой почувствовала это. Когда его увлеченные пальцы скользнули по её ребрам, а губы вновь нашли её губы, она увидела — нет, не просто увидела, а ощутила — тонкие, серебристые нити, пляшущие на периферии её зрения. Линии стальной магии исходили от него, от его рук, от его груди. И в ответ из её собственного тела потянулись лучи теплого, золотистого света. Эти нити — свет их магических сущностей, обычно невидимый и спящий, пробудился от силы связи, от накала чувств. Серебро и золото сплелось в воздухе, обвило их тела в мерцающем коконе. Это было интимнее любого физического акта — их души признавались и сливались друг с другом. — Ты видишь? — прошептала она, завороженная и этими нитями, и Люциусом, что представал перед ней с обнаженным торсом подтянутого тела, словно олимпийский атлет. — Да, — голос молодого человека был хриплым. Он смотрел на эти сплетающиеся лучи, и в его глазах было изумление, смешанное с триумфом. — Это редко случается. Только когда души… находятся в полном балансе. Оголенная грудь волшебницы оказалась под натиском поцелуев, она приподняла голову, утыкаясь в ложбинку меж плечом и шеей мужчины, где были напряжены его твердые мускулы. Щелчок ремня, комната погрузилась во мрак, освещаясь только сиянием древнего пророчества в углу и светом их сплетающейся магии. Нависая над девушкой, которая оставляла робкие, но полные просьбы поцелуи на его точеной линии челюсти, Люциус вошел в неё медленно, давая время привыкнуть, и в этот момент переплетение их магических нитей вспыхнуло особенно ярко. Боль смешалась с наслаждением, и Эллис вскрикнула, впиваясь пальцами в крепкую спину молодого человека. Он замер, прижавшись лбом к её лбу, его дыхание было горячим и прерывистым. — Люциус, я… — она искала слова, но они терялись в волнах нахлынувшего ощущения. — Тише, — прошептал он, но не как приказ, а как мольбу, — и начал двигаться. Каждый толчок был точным, мощным, но контролируемым, будто он боялся её сломать и в то же время жаждал поглотить целиком. Она отвечала ему изгибом в спине, глубокими стонами, теряясь в ритме, который он задавал. Мир сузился до этой комнаты, до шепота их дыхания, до скрипа кровати, до мерцающего кокона из света вокруг них. Не отстраняясь, оставаясь внутри, Люциус подобрал Эллис под себя, нырнув рукой под её спинку, попутно проводя пальцами вдоль позвоночника — приподнял, переворачивая. Через мгновение они уже оказались на краю кровати, она — сверху на его бедрах, он — сидя, впиваясь губами в её шею. Сначала несмело, Эллис приподнялась, опираясь на крепкие плечи молодого аристократа, а затем медленно опустилась обратно, заставляя себя прикрыть глаза от наслаждения, а Люциуса впиваться в неё своим цепким взглядом, изучая её черты, как приоткрывался рот, как трепетали ресницы, как закусывались пухлые губы. После, он ей помог — его руки переместились к бедрам, сжались вокруг ягодиц, одним легким движением приподняли её, заставляя захныкать от неожиданного чувства пустоты внутри. Ему тоже не терпелось, но он растягивал этот момент, желая запечатлеть в сознании каждую секунду. Когда взбудораженная Эллис прильнула к его губам, шепча прямо в них сбитые просьбы, пуская ноготочки в его платиновые волосы, Люциус и сам прикрыл глаза. Сильные ладони надавили на мягкие ягодицы, вынуждая девушку опуститься обратно, до самого основания. Эллис протяжно простонала прямо ему в ухо, выжигая всю стальную выдержку из молодого человека своим разгоряченным дыханием. Собой. И Люциус больше не мог играть, он вновь приподнял её, на этот раз роняя, руки задвигались по девичьему телу, пальцы подцепили её твердый сосок, сжимая его — Эллис отозвалась, запрокинув голову, задвигав бедрами вверх вниз, так откровенно и страстно, что сама себя не узнавала. Все её тайные желания, все самые грязные мечты сбывались здесь и сейчас, с человеком, от которого она была без ума. С тем, который терял голову от неё. Эта взаимность выливалась в их движении навстречу друг другу, в его низких выдохах, растворяющихся в её стонах, в золото-серебряных нитях, пульсирующих в такт толчков. С Эллис на руках, Люциус встал, дав себе секунду насладиться её взглядом, в котором горело лишь одно — она полностью отдается ему. Хватка на её талии чуть ослабла, босые ножки девушки опустились на пол, и, наклонившись к ней, попутно оставляя дорожку из поцелуев на щеке, виске, вдоль линии волос, молодой человек прошептал: — Повернись. И она поддалась. Вместе с легким скольжением его пальцев по её ребрам, Эллис развернулась к нему спиной, оказываясь лицом к кровати. Её плечики поднимались и опускались от глубокого дыхания, глаза отказывались открываться полностью, а внутри всё горело от желания снова ощутить это. Ощутить его внутри себя. Волшебница вот-вот была готова потянуться на встречу, как почувствовала бережный, но властный толчок в спину, требующий её наклониться. И она сделала это. Вновь руки Люциуса вокруг её ягодиц, он подтолкнул её ещё, заставляя забраться коленками на кровать, одна рука скользнула выше, к шее, слегка надавливая — Эллис выгнула спину и опустила щеку на приятно-пахнущую простынь дорогого постельного белья. Пальчики сжали эту ткань, в самом чувствительном месте уже всё вибрировало от возбуждения, ножки потряхивало. Она ощутила прикосновение его торса к своей спине — перебирая шелковистые кудри, Люциус прильнул к ней, целуя плечи, шею, щеки, доводя её до изнеможения. Её бедра подались чуть назад, прося большего. Молодой аристократ удовлетворенно хмыкнул — какая же эта девушка была великолепная. Толчок — теперь он вошел в неё одним настойчивым движением, выпрямляя свой корпус, хватая одной рукой её ягодицы, а другой ныряя к внутренней части девичьих бедер, пробираясь выше, к разгоряченному изгибу. Эллис застонала, простынь заскрипела под её ноготками, но Люциус больше не останавливался. Он двигался, не способный сдержать грудного стона от физического исступления, сконцентрированного внизу, где соединялись их тела. Ритм был уже не исследовательским, а властным, неумолимым, будто он стремился стереть все границы между ними. Каждый толчок был глубже, сильнее, заставляя её тело подаваться вперед, а затем снова возвращаться к нему навстречу. Его пальцы, скользившие по её внутренней поверхности бедра, нашли ту самую чувствительную точку и начали ритмично, в такт своим движениям, ласкать её. Эллис вскрикнула, её стоны стали громче, отчаяннее, переходя в прерывистые всхлипы. Она чувствовала, как внутри всё сжимается, как волна наслаждения нарастает с каждой секундой, подчиняясь двойному ритму — его мощных толчков и умелых прикосновений его пальцев. Мир расплылся, оставив только это — жар, трение, его тяжелое дыхание у неё за ухом и её собственные стоны, теряющиеся в складках простыней. Сплетенные магические нити пульсировали всё ярче, серебро и золото сливались в ослепительном танце, предвещая взрыв. И он наступил. В кульминационный момент, когда волна накрыла Эллис с головой, заставляя выгнуться и закричать, а его тело напряглось в последнем, мощном толчке, магические нити вспыхнули ослепительным сиянием, осветив всю комнату на мгновение, а затем мягко угасли, растворившись в воздухе, оставив после себя лишь теплое, умиротворенное свечение на их коже. Волшебница обмякла, Люциус подхватил её, укладывая на кровать, ложась на боку рядом с ней, пока его рука всё ещё покоилась на её талии. Тишину нарушал только треск углей в камине и бешеный стук их сердец, постепенно затихающий. Серебристые глаза аристократа в темноте стали почти черными, и полными чего-то такого, чего Эллис никогда раньше в них не видела. — Эллис, — произнес он тихо, и это слово прозвучало как признание само по себе. Она тут же повернулась к нему — синий взор сиял влагой от пережитых эмоций, но в них не было ни капли сожаления. Только покой и… любовь. Она подняла руку и коснулась его щеки. — Я люблю тебя, — выдохнула она. Слова вырвались сами, легко и естественно, как будто ждали этого момента целую вечность. — Всё это время. Я так тебя полюбила... Молодой человек закрыл глаза, эти речи были одновременно и бальзамом, и раной. Когда он открыл их снова, в них была обнаженная, сырая правда, без масок и защит. — Эллис, ты — свет в кромешной тьме моего существования, — голос мага слегка дрогнул, совершенно не свойственно его окаменелости характера, — Я не думал, что такое возможно. Любовь. Для меня. Ты перевернула всё. И я люблю тебя. Что бы ни случилось. Он поцеловал её — заботливо, запечатывая эту клятву. И в этом поцелуе была и страсть, и нежность, и страх перед будущим, и непоколебимая решимость защищать то, что они только что обрели. Засыпая позже в его объятиях, под мерцающим светом парижских фонарей за окном, Эллис знала — страх никуда не делся. Но его уже было не так много. Потому что теперь она была не одна.

***

— Прошу, прошу хватит… я больше не могу! — я вскрикнула, резко раскрывая глаза снова. Передо мной был мой опекун. Его обеспокоенное выражение лица доставило мне боль даже сквозь шок, который я испытывала. Взгляд по сторонам — и я поняла, что нахожусь в своей комнате, на своей кровати, под моими пальцами было одеяло, а за спиной подушка, влажная от слез. На щеках засохли дорожки моего ужаса, а сердце так и пыталась упорно выпрыгнуть из груди. Дьявол, это был сон. Долбанный сон. — Аннет? — Люциус шагнул ближе, наклоняя голову и сужая глаза в выражении внимательного, беспокойного сожаления. Я уловила свое отражение в зеркале туалетного столика. Глаза красные, будто я не спала неделю, щеки пылают лихорадкой — я подняла пальцы к лицу, замечая, как они трясутся. Тут же спрятала руки под одеяло, неизбежно поднимая взгляд обратно. — В-всё н-нормально, — выдавила я, зубы стучали друг о друга, и я прошептала тихое «Господи» от ненависти к самой себе, к своей слабости, к этому садисту, который настолько въелся в мою голову, что являлся мне во снах, схожих с реальностью. Люциус ничего не сказал, я только услышала его тяжелый вздох, когда он присаживался на край кровати, продолжая оглядывать меня с головы до ног, будто на предмет физических увечий. — П-правда, п-просто… — Просто что? — заговорил он строгим, но таким же, как его взгляд, переживающим тоном. — Просто… приснилось, — выдохнула я, пытаясь совладать с трясущимся подбородком. — Просто дурной сон. Всё хорошо. Но слова звучали фальшиво даже в моих собственных ушах. Слишком тонкий, слишком надломленный голос. Я видела, как аналитический взгляд моего опекуна скользит по моему лицу, отмечая каждую подрагивающую мышцу, каждый предательский блеск новой слезы на ресницах. Я сжала одеяло в кулаках, пытаясь унять дрожь, но это только заставило её стать заметнее. — Просто дурной сон, — повторил Люциус без интонации. Он не двигался, так и сидел на краю кровати, — Который заставил тебя кричать так, будто тебя режут. Его голос был не обвиняющим, а… усталым. Усталым от невозможности вырвать этот кошмар из моей головы. И это его молчаливое понимание сломало что-то во мне — я снова почувствовала ком в горле, жгучий и огромный. Глаза наполнились влагой, и на этот раз я не смогла её сдержать — слеза скатилась по щеке, оставив горячий след, за ней вторая. — Он… он приснился мне, — прошептала я, голос сорвался на полуслове. — Клетка… к-какой-то подвал. Он он м-меня наси… — Я задохнулась, сдавленно всхлипнула и потянула одеяло к лицу, пытаясь спрятаться, скрыть этот стыд, этот всепоглощающий страх, который даже сейчас, наяву, сковал всё внутри. — Я не могла пошевелиться. Я… я просто хотела умереть. В-все было к-как по-настоящему. Жалобы полились потоком, бессвязные, прерывистые, перемешанные с рыданиями. Я вопрошала «почему?», почему мне это снится, почему даже там он не оставляет меня в покое, почему моё собственное тело отказывалось мне поддаваться. Люциус слушал, не перебивая. Его лицо было каменным, но в глубине стальных глаз бушевала метель — смертоносная ярость. А когда я наконец замолчала, изможденная, просто сидя и тихо всхлипывая в комок одеяла, он медленно поднял руку. Не к моему лицу, а к своему запястью; Расстегнул манжет, откинул тонкую ткань рубашки. Его пальцы сомкнулись вокруг своего же запястья, и на мгновение его лицо исказилось в выражении концентрации. От точки, где его пальцы касались кожи, потянулось серебристое свечение. Оно было блеклым в свете утра, но его невозможно было не увидеть — холодный, благородный свет его магии. Затем, опекун протянул ко мне руку, ладонью вверх, и это свечение стало чуть ярче, будто приглашая. — Дай руку, Аннет, — сказал он тихо. Я, всё ещё плача, неуверенно протянула свою дрожащую ладонь. Он взял её, и в момент, когда наша кожа едва коснулась, от его ладони ко мне потянулась тончайшая серебристая нить. Не больно. Совсем наоборот. Это было ощущение прохладной, чистой воды, вливающейся в выжженную пустыню. Ощущение прочной, незыблемой стены, встающей между мной и кошмаром. Дрожь в руках начала утихать. Паника в груди отступила, сменившись глубоким спокойствием. Я перестала рыдать, просто сидела, уставившись на свои пальцы и на эту тонкую, мерцающую магию подле них. — Что это? — прошептала я, наконец найдя голос и смелость. — Что вы делаете? На лице мужчины промелькнуло что-то сложное — задумчивость, тень какой-то внутренней борьбы. — Это способ вернуть тебе силы, — ответил он после паузы. Его слова были правдой, но не всей. Если перед моими глазами было то, о чем я читала накануне. Завуалированной правдой, как он умел. — Но… как? — я не отводила взгляда от серебристой нити. В голове всплыли строчки из той старой книги, — Я читала… Я знаю, что такое возможно только между… Я запнулась, не решаясь произнести слова «кровными родственниками». Это было безумием. Абсурдом. Но свечение было здесь, реальным, под моей кожей. Тем же, что пробудил во мне простой поваренок-эльф. Люциус увидел мою мысленную борьбу. Он мягко, но решительно отстранил свои пальцы от моей кожи, и нить порвалась, растворившись в воздухе. Ощущение прохлады и силы осталось, но видимый след исчез. — Всё объясню, — сказал он с непоколебимой твердостью. — Когда придёт время. Не сейчас. Я подсобралась, предчувствуя что-то, шмыгнула носом и приподняла подбородок, будто это могло прибавить моему скверному виду уверенности. — Скоро тебе необходимо будет кое-что сделать. И для этого мне нужно, чтобы ты была в состоянии это вынести. — Что нужно сделать? Я не понимаю, — моим нетерпением смердило за километр; Люциус пристально посмотрел на меня. — Как ты себя чувствуешь сейчас? — Хорошо. Насколько это возможно. Вы расскажете мне…? Он кивнул. — То, что нужно будет сделать – требует железной выдержки. Я медленно выпрямила спину. Остатки панического озноба ещё бегали по коже, но под ними теперь была пусть и напускная, но решимость. Та самая, что Люциус только что дал мне. Он столько сделал для меня. Рисковал. Искал зелье. Защищал. Если он просил меня собраться сейчас с духом, я соберусь. — Я… справлюсь, — сказала я, и голос звучал уже твёрже. — Что нужно сделать? — Встретиться, — произнёс Люциус без обиняков. — С тем человеком. Это его условие за информацию о том, где настоящее зелье. Ледяная волна прокатилась по спине. Инстинктивный ужас сжал горло. Но я не отступила. Я вдохнула, чувствуя под пальцами прохладу одеяла — и то серебристое эхо силы внутри. — Он не сможет тебе навредить, — добавил Люциус; было видно, как он ненавидит сам факт этого условия; и в его словах не было сомнений, только железо. — Никак. Я гарантирую это. Но тебе нужно будет выдержать его присутствие. Один на один. И тогда я вспомнила. Не просто сон — реальность. Его руки на мне, боль, унижение. Ярость, жгучую и чёрную, поднимающуюся из самой глубины моей души. Не страх теперь, а ненависть. Желание увидеть его и доказать, что он не сломал меня. Что я стою перед ним живая, пока он бессилен. Я стиснула зубы. Пальцы наконец отпустили одеяло. — Я готова, хочу прямо сейчас. Нет смысла тянуть, — выдохнула я на каком-то неизвестном мне порыве, сама будучи совершенно не уверенная в своей готовности, если признаться честно. — Где он? — Здесь. Заперт в подземельях. В глазах моего опекуна мелькнуло то ли одобрение от моей смелости, то ли та же самая ярость, что клокотала и во мне. — Одевайся. Во что-нибудь… не слишком уязвимое на вид. Я буду ждать внизу, в большом зале.

***

Когда я спустилась, одетая в простое тёмное платье с длинными рукавами, Люциус уже ждал. Он окинул меня оценивающим взглядом, ничего не сказал, просто кивнул и повёл через лабиринт коридоров в ту часть поместья, которую я никогда не посещала — в старые, сырые подвалы. Я чувствовала всем своим нутром его недовольство происходящему. И могла бы сама испытывать тоже самое — почему он допускает это? Почему просит встретиться с тем, кто чуть не убил меня? Но я не смела. Потому что знала: будь другой выход, Мистер Малфой никогда и ни при каких обстоятельствах не позволил тому садисту снова со мной встретиться. Мне было больно, чуть ли не физически, от того, что ему приходилось переступать через все свои принципы, лишь бы спасти меня. Опять… чтобы отвести мою бедовую душу от трагедии. Остановившись перед тяжелой железной дверью, за которой слышался тихий, прерывистый скрежет, будто кто-то чесал металл о камень, Люциус сказал: — Запомни, — его голос был тихим, но каждое слово врезалось в моё внимающее сознание, — он не может тебя тронуть. Он связан заклятиями так, что не способен сделать против тебя ни одного враждебного движения. Но он может говорить. И он будет пытаться ранить словами. Игнорируй. Ты здесь для одного — выдержать это и получить то, что необходимо. Я буду наверху, но всё буду слышать. В случае чего… — Я знаю. Вы будете рядом, — закончила я, потому что все мои ладони уже вспотели. И не от ожидания встречи, о-хо… точно нет. А от желания поскорее начать и закончить, убраться отсюда. Я понимала — Люциус убьет его сразу после того, как получит зелье. И даже при всей своей озлобленности, я не смогу выдержать этой картины. Страшно было представить, каким способом Мистер Малфой решит расправиться с мерзавцем. Люциус отворил дверь. Запах сырости, лекарственных трав и чего-то кислого, болезненного ударил в нос. В центре каменной комнаты, прикованный черными магическими цепями к стене, сидел он. Этот человек выглядел ещё более отвратительно, чем в моих кошмарах. Его единственный глаз, дикий и лихорадочный, мгновенно уставился на меня с такой жадной, больной интенсивностью, что я едва не отступила назад. Но за спиной я чувствовала присутствие Люциуса, его холодную, гарантированную защиту. Люциус шагнул вперёд, между мной и пленником. — Одно неверное движение, один намёк на угрозу в её сторону, — его голос был тише шепота, но от него застыла кровь в жилах, — и наши договорённости аннулируются. А твоё существование прекратится способом, который заставит тебя молить о той смерти, которой ты так боишься. Услышал? Садист только хрипло рассмеялся, но кивнул, не отрывая от меня своего безумного взгляда. Люциус обернулся ко мне. В его глазах я прочла последний, безмолвный вопрос: «Ты уверена?» — и я кивнула, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Мой опекун вышел. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Я осталась наедине с тем, кто украл мою магию, кто пытался изнасиловать меня, кто избивал меня, кто… как стало известно, преследовал меня задолго до того, как я вообще узнала о его существовании. Моё чувство безопасности и часть моей души — всё было украдено им. Воздух сгустился, наполнившись ненавистью с двух сторон. Маньяк скривил свои перекошенные шрамом губы в уродливую ухмылку, поднял руку к единственному здоровому глазу и сложил пальцы вокруг него, будто фокусируясь. — Ну, здравствуй, птенчик… Выбралась из гнездышка?