Совместная психотерапия

Знаете, это странное чувство, будто бы ты находишься в вакууме или даже паришь в невесомости? Только добавьте отключенный свет и фактически полную обездвиженность. Я ничего перед собой не вижу и не слышу. Странно это признавать, но меня не пугает происходящее, скорее успокаивает. Эта густая темнота со мной за одно — лучше союзника не сыскать. Черт, хотелось бы лишь ее и видеть, только ее и ощущать, но так не получится. Жаль. Поэтому я откликаюсь на зов медсестры и иду глотать очередную дозу седативных. Уверен, врачи пичкают меня чем-то большим, чем эти «транквилизаторы эмоций», но так как это не первая порция и не первый день пребывания в сие убогом месте, мне уже без разницы. К тому же, не трудно догадаться, что так поступают со всеми душевно больными, чтобы они не доставляли бо́льших проблем руководству и имиджу заведения. Единственный вариант — смириться, как бы погано это не звучало. Пускай хоть пестицидами для растений накачают, я все равно по состоянию от овоща уже ничем не отличаюсь. Так вот, заговариваюсь. В мою комнату заходит рыжеволосая медсестра с дико большими для ее комплекции лица очками. Вроде, по-своему симпатичная девушка, но стиль у нее не то слово странный. Я это с первого дня заметил. На сердце у меня немного легчает, поскольку в палату, как я упомянул ранее, заглядывает именно она — Ханджи. Не верю в Бога, поэтому хвала Вселенной, огню, воде, (чему там ещё поклонялись), что сегодня смена Зое. Из всего медперсонала она кажется менее раздражающей и более понимающей. Да и вообще, с юморком тетька попалась для работы в таком заведении, как психушка. Ханджи как обычно ярко салютует и на щеках ее тут же скачут забавные ямочки, напоминающие две крохотные пещеры. Затем «мой посетитель» демонстративно крутит содержимым в своих руках и преподносит небольшой поднос с водой и гладкими блестящими капсулами разных цветов, звонко констатируя: — Ты сегодня какой-то тихий, коротышка. Не хочешь сходить поиграть с доктором Эрвином в шахматы? Он спрашивал, почему ты не заявлялся в последнее время. Я неудовлетворительно рассматриваю горище принесённых таблеток, уже мысленно воспринимая эти пилюли как свой завтрак, и отвечаю на вопрос. — Очкастая, — так я ласково называю своего, пожалуй, единственного друга в этой преисподнеи, — отвали. Медсестра тяжело вздыхает и косится своим разочарованным взглядом на мое лицо, наверняка думая о том, что спустя столько месяцев реабилитации пора бы делать прогресс и «идти навстречу обществу». Я, конечно, понимаю, это ее работа, и Ханджи хочет как лучше, но уже инстинктивно сверлю ее своим классическим суровым взглядом, намекая, что хочу остаться один. И в шахматы у меня тоже настроения играть нет. Тем более с доктором Смитом. Зое недовольно ворчит что-то вроде «кроме этих четырех стен и окна тут ничего и не видишь», а потом направляется к выходу, тепло бросая напоследок: — Хоть к ужину выйди, ладно? Я киваю ей в ответ, и медсестра, немного ободрившись, посылает мне воздушный поцелуй. Перед тем как окончательно избавить меня от своего присутствия, Зое добавляет: «ты же мой любимый пациент, чмоки». Не могу не ухмыльнуться, потому что я рад, что в этой ебаной «богодельне исцелений», в которую меня запихнул Кенни, есть хоть один адекватный человек. А самое приятное, что этот человек не воспринимает меня как натурального шизика или умственно отсталого. Смотрю на свои, как выразилась Ханджи, четыре пустые стены и небольшой «иллюминатор», вспоминая, как очутился в эпицентре этой клоунады. Мда уж. После смерти матери было тяжело, правда. «Тяжело», наверное, не совсем достаточное описание, чтобы объяснить весь шквал эмоций, который, как лавина, разом накатил на мой неподготовленный организм. Представьте, что вы приходите в любимую галерею, где частенько бываете. И бац — картина, которая вам нравится больше всего на свете, исчезает, а с ней и какая-то часть вас. И вот вы бродите все по той же галерее, в той же одежде или в то же время дня, но ощущения и впечатления от посещения уже никогда не будут прежними. Не то, чтобы я какой-то ценитель искусства, просто если начну думать о матери, как о семье, а не о картине в музее, то точно разрыдаюсь прямо на этом грязном полу холодного дурдома. Я уже думал об этом в серьезном ключе, и все мои стремления заглушить незаглушаемую боль закончились тройной попыткой неудачного суицида. Собственно, именно поэтому сейчас я грею задницу на скрипучей койке в компании чокнутой, но веселой медсестры и солёной каши на завтрак. А, ну ещё тут пижаму прикольную выдают. Пожалуй, из плюсов это все. Что касается минусов — их гораздо больше, и мириться с ними тоже намного труднее, чем кажется на первый взгляд. Особенно любому родственнику, который только приличия ради раз в пару месяцев заглядывает посетить своего свихнувшегося сына, дочь или жену. У меня тоже есть такой родственник — дядька, который собственной персоной и позаботился о моем длительном прибывании здесь после смерти мамы. В какой-то степени я ему даже спасибо сказать могу, потому как по сравнению с жизнью в доме этого алкаша, времяпровождение в психбольнице кажется малиной. Вернее, так было на первый взгляд. Потом даже это место окрасилось в серо-черные краски, которые только Зое пытается периодически сменить на более цветные своими шутками и рассказами о несносных пациентах. Иногда я даже узнаю много полезного от Ханджи, хоть и рассказывает она в довольно грубой форме, не исключая черного юмора. Разумеется, на людях медсестра сохраняет врачебный такт, но наедине с другими и без доктора Смита, который курировал и меня, имеет право расслабиться. Короче, здорово, что Зое есть в моей жизни. Однако несмотря на ее старания, я уже давно хочу сделать отсюда ноги, только проблема в том, что не решил куда: в другую страну или на тот свет? Что ж, подходит время ужина. Так как играть в шахматы со своим лечащим врачом у меня нет никакого желания, но я пообещал Ханджи выйти к началу вечерней трапезы, приходится вставать. Кое-как привожу себя в порядок, умывая лицо холодной водой, натягиваю старый свитер, который Кушель подарила мне на двадцать третий день рождения, и выхожу из своей берлоги. По праву называю палату своей, потому что мой сосед, Оруо, отъехал от внепланового приступа эпилепсии на фоне нервного расстройства, и теперь я живу один. Как-нибудь обязательно отблагодарю его за возможность дрочить не в больничном туалете, повидавшись уже по ту сторону баррикад. В коридорах и в лобби бродит достаточно много пациентов, и хоть визуально я многих знаю, ни с кем близко не знаком. Разве что изредка здороваюсь с парочкой из них. Наконец-то, замечаю Ханджи в поле своего зрения. Она сейчас флиртует у стойки с медбратом Моблитом, но как только замечает меня, то сразу отвлекается и пригласительно машет рукой. — Приветик, малой, — это летит в мою сторону. — Помнишь, я тебе рассказывала про пацана, который заценил твою фирменную пижаму? — а это уже для Моблита. — Так это вы ее сделали? — я с недоумением смотрю на медбрата, а тот неловко отводит глаза, смущённо улыбаясь. — Ну да. Клиника долго мучалачь с выбором формы, я решил помочь. Рад, если тебе она пришлась по душе. — Да, пижама — просто улет. Спасибо. Дальше начинается какой-то бессмысленный трёп, Зое рассказывает про сегодняшний новый заезд пациентов, одну девчонку, прибывающую в маниакальной стадии какого-то там заболевания, потом одна из бабок начинает жаловаться на дикую головную боль, и я решаю свалить под шумок куда подальше. Данное обещание я ведь уже выполнил (да, не поел, зато вышел), так что сейчас имею право насладиться минутами одиночества. Так как провести здесь пару месяцев вполне достаточно, чтобы знать, что и где находится, я без колебаний иду в так называемое «проклятое крыло». Сажусь на подоконник и прижимаюсь к нему лбом, чувствуя холод стекла. Вообще, крыло это никакое не проклятое, просто как-то один из уборщиков решил приколоться и пустить слух, что один из умерших основателей психбольницы громко воет здесь по ночам, и не дай бог кто-то попадется к нему на глаза — сразу встретят верную смерть в жутких агониях. Теперь вот для слабонервных (а таковых здесь большинство) — это зона отчуждения, а для меня — райский уголок в совсем не райском месте. Обычно тишина здесь приятно согревает уши, но сегодня что-то не так. Я слышу едва уловимый свит ветра сбоку и поворачиваю голову налево. Почти сразу обнаруживаю, что лестница и дверь, ведущая на крышу, сегодня не заперта — ну точно знак. Неужели Вселенная официально даёт разрешение покинуть «бренную землю» и присоединиться к матери на какое-нибудь пушистое облако? Поднимаюсь на крышу нашего «охуенного» заведения и полной грудью вдыхаю холодный воздух — прекрасный день чтобы покончить с собой. Не сильно жаркий и не сильно холодный, почти безветренный и тихий. К тому же, вид отсюда замечательный: крыши соседских панелек, мерцающий вдалеке, как маяк, американский небоскреб и куча фонарей. Подхожу к краю крыши и выставляю ногу вниз, как бы удостовериваясь в том, что почвы в пространстве нет, и на этот раз я точно умру. Земля и вправду не чувствуется. Супер. Что ж, выдох, вдох, поехали. — Ну и почему именно прыжок с крыши? — за секунду «до» раздается у меня за спиной. Я отступаю, чтобы посмотреть, кто меня прерывает и перечит решению самой Вселенной. За козырьком сидит пацан, на вид лет девятнадцати, может, двадцати. В общем, не многим младше меня самого. Лохматый до жопы, но волосы его собраны в пучок, и это создаёт иллюзию чего-то вразумительного на его голове. Если бы не такая же пижама, как у меня, я бы подумал, что он сотрудник или так, пранкер какой. Ну знаете все эти дурацкие челленджи «ночь в психушке», «двадцать четыре часа в компании шизиков» и весь прочий шлак, который ютуберы снимают популярности ради. Короче говоря, этот собрат по несчастью и шизик в одном флаконе спокойным взглядом окидывает мою небольшую тушу, которая ещё минуту назад могла мертвым голубем лететь вниз.Он будто бы смеётся над избранным мной методом проститься с жизнью, но я недоумеваю и смотрю на него с лицом а-ля «это ты тут придурок, а не я». Шизик заговаривает: — Хотел бы покончить с собой, наглотался бы таблеток и уснул у себя в комнате или повесился на крайняк. Не очень приятно, зато быстро, если все правильно сделать, — незнакомый рассуждает о жизни так, словно она ничего не стоит. Да и будто мы вообще не про способы суициднуться беседуем, а про то, как, к примеру, испечь яблочный куличик с клиновым сиропом. Мне сразу не понравилось такое вмешательство в личные вопросы, его не касающиеся, но любопытство берет верх, и я решаю спросить то, что меня заинтересовывает почти с первых минут обнаружения этого парня здесь, на крыше. — Ты как сюда попал? — Стырил ключ у уборщика ещё неделю назад. Он не заметил, сослался на плохую память, дед же уже старый. Глядишь, скоро отъедет, — пауза. — Короче, ему сделали новый, а я теперь кайфую с этим, — только сейчас замечаю, что псих, а как оказывается, ещё и вор, достает небольшой косяк из кармана пижамы, живо чирикает зажигалкой и прикуривает. — Я смотрю, ты не только с ключами развлекаешься. Откуда он у тебя? — спрашиваю я. — Ключ или косяк? — смеётся. — Про ключ я уже сказал. Да и  что-то у тебя много вопросов ко мне. Будешь? Киваю в знак согласия. — Я Эрен, кстати, — парень, представившийся Эреном, протягивает мне сгусток травы, которая отправит меня в часы наслаждения, и я его охотно принимаю, коротко ответив: — Леви. — Круто, Леви, — он жестом предлагает сесть рядом, чтобы удобнее было делить косяк. — Какими судьбами здесь? — и снова этот тон, будто мы на курорте встретились, а не в дурдоме. И речь идёт про совсем житейские обыденные вещи. — Депрессия, — односложно отвечаю я и делаю глубокую затяжку. Парень снова легко смеётся, немного откашливается от дыма и выкидывает фразу по типу «какой же я банальный». Ну извините, мог бы выбирать, какой психический недуг мне достанется, выбрал бы что-нибудь поэкзотичнее. Втянутый дым от косяка бьёт по лёгким, забирается под ребра, в сознание и пропитывает каждую клетку моего уставшего тела. Кажется, я начинаю чувствовать даже ветер, который словно заимел пальцы, и теперь трогает ими меня. Снова передаю нашу маленькую трубку мира хозяину, ожидая еще какой-нибудь колкости с его стороны. — Депрессия, значит. А у меня, вроде как, биполярка. Прикинь, какое клише? — Так я ведь не спрашивал, что у тебя, — выдаю не раздумывая, откидываюсь лопатками на шершавый пол крыши и смотрю уже в ночное беззвездное небо. — Вот так всегда. Никому нет дела до моих проблем. Я ранен в самое сердце, — Эрен тоже затягивается, вижу краем глаза, что улыбается и наигранно изображает обиду. От такого лёгкого беззаботного смеха и улыбки без повода мне тоже хочется немного посмеяться. Это я и делаю. Скорее всего, это даже не обаяние Эрена, а действие косяка оказывает свои результаты. Но я не сопротивляюсь, потому что не помню, когда в последний раз чувствовал себя настолько свободным в месте, которое априори было антонимом слова «свобода». Даже если этот Эрен биполярный шизоид, то хотя бы будет поставщиком спокойствия и какого-никакого веселья в эту богом забытую дыру. — Завтра придёшь сюда? — интересуюсь я напоследок. — А то, — с улыбкой на лице отвечает Эрен, передавая мне косяк, в котором осталось ровно на тягу.