Совместная психотерапия

      Просыпаюсь я рано утром. Тоскливое серое небо сливается с такого же оттенка стенами больничной палаты. Ноги дико мерзнут, маленькая подушка кажется не такой удобной, а белье не таким накрахмаленным, как прежде. Сегодня все по-другому. Ну, знаете, так, как в любой классической попсовой книжонке, в которой в «один прекрасный день» главный герой просыпается со вселенским осознанием, что как раньше уже никогда не будет. Поздравляю, красный день календаря настал. Вместо привычного приема горища разноцветных таблеток, постного завтрака в компании Шизика и отцовских нравоучений со стороны Бернера, я застаю очкастую. Не сказать, что с ее стороны обходится без критически-сестринских замечаний, но сегодня она тише обычного. Ханджи не дает мне привычную дозу таблеток и не искрит остротами на пару с пошлыми низкосортными шутками. Она, ставлю задницу Смита, другая. С долей неумолимой печали на ее огромном лице однозначно читается — будет скучать. Наверняка по мне, по Йегеру, по беспечному превращению ее маленькой каморки в наркопритон, по разделенным долькам яблока на завтрак и обсуждению, как отвратительно повариха Берти варит овсяную кашу. Ну точно по всему этому и прочей совместной чепухе, которая так сближает людей. Пускай и временно. Пускай только в стенах психиатрической богадельни.       Она говорит, что еще сутки — и мы не увидимся, еще сутки — и она нервно будет сидеть на иголках, ожидая нашего успешного побега и звонка с левой телефонной будки в районе какого-нибудь далекого Техаса. Точно, побег! Та самая причина, по которой мне страшно крутит живот, ноги мерзнут, и все вокруг кажется «не таким, как всегда».       Зое, удобно устраиваясь на краешке моей больничной койки, предлагает нам с Йегером раскурить что-нибудь трудно раскуриваемое у нее в каморке. Так сказать, на последок. Нормальные люди «сидят на дорожку», прощаются с «близкими и дражайшими», собирают вещи, по сотне раз проверяя, все ли взяли, и с тоской в сердце пускают скупые слезинки.       — Мы ненормальные, малыш Леви, — парирует Ханджи каждый выплюнутый мною довод. — Давай как в старые-добрые, м? Ты же не хочешь разбить сердце своей старой подруге? — ее лицо, не без особых усилий, пытается изобразить что-то вроде умоляющих оленьих глаз.       — Ну и жуть. Прекращай.       — Славно! — она довольно потирает ладони.       Я не нахожу аргументов, чтобы сказать «нет». Вернее, их десятки и даже сотни, но мысль о том, что очкастая — это теперь особая часть моей некрасочной и несладкой жизни, орет и сопротивляется любым возражениям. А, ну и еще одна попытка Зое скорчить милые оленьи глазки меня в могилу загонит. Или при менее фатальном исходе банально доведет до приступов удушья во сне. В общем-то, опуская мерзосные подробности о стараниях Ханджи воззвать к своим актерским талантам, я приступаю ко второй части плана «Прощальная вечеринка».       Таща за обедом поднос с жидким овощным супом, который больше смахивает на желудочный сок, чем на суп, сажусь за стол к Эрену. Он — и есть вторая часть плана. Я, осмотревшись по сторонам, тихо сообщаю ему о тайной вечере, что намечается сегодня с Ханджи. И Йегер, к моему удивлению, с удовольствием принимает диковинное предложение. Очередное. На бледных губах застывает давно никем из нас не наблюдаемая улыбка, и он с особым кокетством проводит своей ладонью по моей, бросая бодрое:       — До вечера, Леви! Жду с нетерпением!        Занятно, правда ли ему стало лучше или он так храбрится? Точно ли он «ждет с нетерпением» или это очередная ускользающая от моих и врачебных глаз смена стадии расстройства? Мрак какой. Раздражает.       — Мне пора на сеанс с доктором Смитом, — поддерживая тот же бодро-позитивный тон, говорит он.        — Эй, ты можешь со мной поговорить, чуть что, — бросаю я.       — Да, папочка, конечно. За любым советом сразу к тебе, все помню! Мне пора!       Эрен торопливо встает из-за стола и отвешивает нелестный комментарий обеденному супу, во второй повторяясь, как сильно и нетерпеливо он ждет вечерней встречи. Странно это. Но я так сильно устал, что даже на раздумья не хватает энергии. Ноги, едва держа мою не увесистую тушу в вертикальном положении, медленно решают последовать к выходу из столовой. Поднос недоеденного супа остается горевать на столе. Нужно поспать прежде, чем заниматься строительством и разрушением замков с мечтами относительно Эрена. Нужно остыть от всяческих опасений и выпить холодной воды, чтобы избавиться от привкуса желудочного сока, который здесь именуют обедом.

***

      Когда оконный квадрат и все, что за ним, становится темнее и чернее бледных стен палаты, а душные наставления Моблита «не буянить после отбоя» остаются делом прошедших пятнадцати минут, я тенью выскальзываю из своего гнезда. С псевдошпионской осторожностью оглядываюсь. Сердце уже с привычной скоростью колотится, как ошалевшее, пустые узкие коридоры кажутся трудно преодолимыми, а тишина — легко нарушаемой. Дверь в безопасную «зону Зое» всего в одном повороте от моей палаты, а ноги, черт их подери, дрожат, как у школьницы на выпускном балу в разгар первого скомканного признания в любви. Ну да, еще пару месяцев назад я был точно уверен, что даже с бушующим от страха сердцем, с учащенным по той же причине дыханием и противной гусиной коже, нельзя почувствовать себя живим. Вряд ли можно натолкнуться на мимолетное наслаждение или мысль о том, что я все же чем-то отличаюсь от овоща. Не так. Вот как оказывается бывает. Я делаю глубокий вдох, жадно позволяя носу втянуть запах медикаментов и ощутить жизнь на вкус.       — Чего копошишься? Я уже начала переживать, где ты! Пошли быстрее! — раздраженно шепчет Зое, которая в белом халате и резко возникшая, чуть не довела меня до самопроизвольного акта дефекации.       Ханджи, протащив меня до самой каморки, запирает дверь. Она, довольно выдохнув, что все, наконец, в сборе, приглашает сесть на диван. Старый задрипанный кусок скудного интерьера, что стал отправной точкой. Старый задрипанный кусок интерьера, с которого все и началось: раскуривание чего попало, больничные путешествия и изменения в моей башке. Меланхолично осознавать, что этот этап «главного героя рассказа» подходит к концу. Завязка уже случилась, трудности тоже. Так что же нас ждет в самом конце, когда придет время всем сюжетным ниткам распутаться? Будут ли наши с Эреном нитки одного цвета? Пересекутся ли они? Оборвется ли нитка Смита? И станут ли нитки Бернера и очкастой переплетаться сильнее, чем то есть теперь?       — И что дальше, голубки? — спрашивает Зое, будто читая мои мысли.       Она делает затяжку из жирного косяка, не обращая свой взгляд к нам. Он чересчур поэтично устремляется в маленькое окошко, вид из которого явно поприятнее, чем два психа в уродских больничных пижамах.        — Куда подадитесь, если все пройдет как надо, а? — продолжает вопросительную осаду Ханджи. — Вы же не будете безрассудными мальчиками, правда? Леви, тебе нужно принимать амитриптилин дважды в день. Ты же помнишь об этом, малыш? Где же ты его будешь брать?.. Эрен, он такой балбес, не забывай ему напоминать об этом, пока таблетки все еще есть! Кстати о балбесах! Ты не забудешь про дыхательные упражнения, которые мы вместе делали, когда нужно усопокиться? — ее губы чуть дрогают. — А еще…       — Ханджи! — Эрен встает и нежно берет очкастую за руку. — Мы присмотрим друг за другом. Будь уверена, дорогая! — на этом моменте мои глаза чуть ли не выкатываются из орбит. «Дорогая»… Какого Моблита из него это вырвалось?! Впрочем, ночь мы здесь проводим последнюю, поэтому нелепое исключение в виде «дорогая» хоть и со скрежетом в зубах, но остатется позволительным. Ну и Шизик!       За окном прозаично мерцает луна, и Эрен, смотря на этот желтый блин через маленькое окно, дружески заключает Зое в своих объятьях. Он, ласково погладив ту по голове, просит затянуться. Этот его жест уже чуть больше похож на правду. Трубка мира снова ходит по кругу между нашей святой троицей. Или любовной «двоицей» и очкастой. Оставлю это на ваше усмотрение.       Минуты летят быстро. Даже быстрее, чем такой желанный, сон в конце утомительного однообразного дня. Ночь за окном становится все гуще, окутывая своими большими черными крыльями всю больницу. Хорошо. Спокойно. Приход травы открывает новые горизонты в сознании, заставляя нас всех осесть по разным уголкам каморки: Эрена на полу, оперевшись спиной о диван, Ханджи в старом с чрезмерно откидывающимся назад спинкой кресле, меня — на том же диване, найдя в его подлокотнике единственное утешение для обкуренной до чертей головы. Эрен первый нарушает блаженную тишину и почти бессвязно выпаливает:       — Да… Будет… Будет… очень здорово! — повторяется он. — Мы поженимся, но без отвратительного Мендельсона, костюмов, цветов и чего там еще все пары делают… Может, заведем детей и будем жить счастливой семейной жизнью в большом красивом доме — просто сказка, а? Дом… Женитьба… Спокойная жизнь… Что думаете?       — Кхм… кхе… — давлюсь от дыма и шока.        Ханджи тихо хихикает, прикрываясь больничным халатом.        — Не забудь нам с Моблитом прислать приглашение, Эри!       Ну и заявление — невольно ершусь от таких сопливых завываний, парируя Шизику чем-то в стиле «и с кем же ты разделишь эту страшную участь»? Мол, я тут не при чем, а все эти возгласы меня ни капли не интересуют. Эрен, выслушав замечания, проедает настойчивым взглядом в ответ. В его зеленой радужке растекаются травяных оттенков лужи. Он обкуренный, расслабленный, не смущенный своими резкими словами. Ни капли. Боже, какой же бред. Что за чепуху он несет? Дети, дом, женитьба, любовь, мод, буловь, нежитьба, етид… А затем все по кругу. Я тяжело сглатываю, чувствую насколько густой стала слюна, и как гулко стучит под грудной клеткой, отдавая медленными свинцовыми разрядами по всему телу. Вокруг пахнет кофе, травой, пончиками и совсем чуть-чуть едкими духами Ханджи.       — Мне…нужно выйти.       Туалет. Как добираюсь туда с трудом понимаю. Снова запах хлорки, пробирающийся до самых ноздрей, и препаратов. Холодная струя воды. Удовлетворяющая влага на языке. Какое же облегчение — я сильно затянулся, чуть не обкурился до полной отключки без права на самосохранение. Дыхание все еще не в норме, а мокрая челка лезет в глаза — очертания зеркала и умывальника перед ними расплываются. Все нечеткое. Все нереальное. Все свидетельствует о правильности самодиагностированной проблемы. Ну и кто просил так бесконтрольно обкуриваться?       — Ты в порядке? — Эрен опирается спиной о белую кафельную — дежавю. — Я сказал что-то не то? Понятия не имел, что ты так серьезно все это воспримешь, — он подходит ближе, загядывая мне в глаза.       Вышло раскосо. То ли у меня, то ли у него. Я даже не удивляюсь появлению Эрена — ничему не удивляюсь.        — Порядок. Я немного перебрал. Ты, кстати, тоже.        — Может быть, — ухмылка.        Я ничего не чувствую кроме электрического холодка от только что обдавшей кожу воды, хлорированного воздуха и пальцев Эрена на моем подбородке. Мягкая подушечка аккуратно его приподнимает, обращая мой взгляд на плывущие травяной рябью лужи.       — Я сказал Ханджи, что мы, возможно, задержимся. Я ведь должен тебе помочь оклематься, — он облизывает губы и притягивает к себе.       Я ничего не чувствую кроме электрического холодка от только что обдавшей кожу воды, хлорированного воздуха, пальцев Эрена на моем подбородке и тепла его тела возле моего. Он вовлекает меня в жадный поцелуй. Волнуюсь — почему? Я неспешно обнимаю его в ответ, целую не менее жадно, но коротко. Тут же отрываюсь. Рябь в травянистых лужах учащается — дыхание замедляется. И его, и мое. Мы оба замираем, а время будто замирает вместе с нами. И, клянусь, не знаю, что может быть лучше, чем сейчас. Будь моя воля, точно бы заставил время замереть, однако одна отрезвляющая мысль возвращает в действительность.        — Пойдем. Вряд ли очкастая обрадуется, что мы решили провести последнюю ночь, бросив ее одну, — говорю я. — Оставить зачинщика праздника горевать в одиночестве — больше, чем коварство.        Эрен с согласием и несогласием одновременно кивает, утягивая меня за руку из туалета. Ночной коридор все такой же длинный, узкий и неприятно тихий. Надо сказать, с Шизиком чуть менее неприятно тихий. Нерешительно, но я заговариваю, желая развеять тишину.        — Ты всю эту чушь насчет совместного будущего и прочее… Такой яркий приход был?        Это даже про себя озвучивать неловко, не то, что вслух. Эрен останавливается посреди коридора, наступая ногами на падающий лунный блик. В темноте слабо видно, но, кажется, что он широко улыбается. Его ладонь покровительски оглаживает мою щеку, опаляя своей теплотой и нежностью.       — Леви, я серьезно, — мое сердце замерло, — приход был очень ярким! — шепчет Эрен.       — Ну я так и подумал.        Отчего-то внутри теперь неприятно покалывает. Неужели задело? Будто бы подобные сентиментальности могут так задевать! Ну ничего себе, Леви Аккерман, могут! Размяк, как сухарь в столовском супе. Как кусочки яблок между зубов старухи Нельсон, как оставленный Зое на солнце пончик. Вот отстой.        — Идиот, — тихо говорит Эрен, всматриваясь мне в глаза, — приход был очень ярким, это правда. Но все сказанное о тебе я осознал еще далеко до сегодняшнего вечера.        Чувствую, как к щекам стремительно приливает кровь. Ну и стыдоба. Теперь ты, Леви Аккерман, краснеешь, как старик Кенни, вылакавший три бутылки пива, как Зое, рассказывающая о БДСМ извращениях и как повариха Берти, которая получила редкий комплимент в адрес своей стряпни.        — Слушай, Эрен…        В груди снова непереставаемо грохочет. Семенистые приближающиеся шаги из-за угла — они образовывают синергию с грохотом. Дерьмо!        — Прячься! — не успевая сообразить, что лучше предпринять, Йегер толкает меня обратно за угол.        Прижимаюсь спиной к холодной стене, что служит слабым укрытием. Сердце не перестает неумолимый бег. Уже не из-за признаний и касаний Эрена. Уже не из-за него, не из-за них. Животный, непреодолимый, полыхнувший, словно гром среди ясного неба, страх овладевает моим телом. Стараюсь усмирить дыхание и укорить себя за опрометчивое поведение, за возможность позволить себе и Йегеру так вольно раскаживать обкуренными по ночному коридору после отбоя. Все в бестолку! Все напрасно! Успею ли я добежать до туалета или даже до Ханджи? Что будет с Эреном? Да и кто вообще надумается бродить ночью по коридорам кроме дежурного врача или охраны? Все должны мирно пускать слюни в свои подушки по домам.        — Мистер Эрен Йегер, не скажете ли вы, что делаете один посреди коридора в два часа ночи? — недовольно и очень по-менторски спрашивает мужской голос. И я тотчас же узнаю эти низкие надменно-менторские нотки в мужском голосе. Это доктор Эрвин Смит.