Совместная психотерапия

Тяжело сказать, что конкретно заставляет мою голову второй день раскалываться, как грецкий орех под давлением молотка, но это явно не радует. Не радует, как и состояние Эрена. Не радует, как и кислее кило лимонов мина очкастой, которая теперь даже не пытается скрыть отсутствие настроения. И не радует, как и то, что я не имею самого малейшего представления, как помочь Эрену, пока ещё могу. Кроме того, он совершенно неохотно делится тем, что происходит на сеансах у Смита, но по дрожащей украдке в его глазах вижу — он пиздец обеспокоен. Оттенок насыщено-зеленого сменяется волнующей морской синевой. И уж не знаю, стал ли я столь поэтичен из-за отягощающих эмоций, но факт остается фактом — Йегер на грани. После завтрака, который с трудом можно назвать нормальным, Шизик решает уйти, ни сказав и слова. Однако я, быстро допив отвратительно сладкий кофейный напиток, направляюсь за ним, опасаясь быть навязчивым. Мы молча минуем серые коридоры, периодически салютуя знакомым в лице уборщиков и медперсонала, пока, наконец, не доходим до нашего запретного крыла. Здесь, как и всегда, подозрительно тихо, а каждый шорох навевает воспоминаниями о дне, когда я решил сигануть с крыши и встретил Шизика. Эрен, не обращая на меня и малейшего внимания, ещё несколько раз оглядывается и, понимая, что горизонт чист, открывает вход на крышу. Мое сердце начинает бешено колотиться от одной только мысли, что нас застукают в разгар дня, поэтому поспешно поднимаюсь по лестнице за ним, оставляя коридор пустовать. Наверху обдает прохладным ветром, от чего невольно хочется съершиться. Лето выдается совсем непутевым — не солнечным, не теплым и даже близко не радостным. Становится грустно. Не успевает эта апатичная отрезвляющая грусть заполонить сердце и башку, как Йегер приливает к моим губам. Он обхватывает мои охладевшие на ветру щеки своими руками и целует без намека на пошлость и трах. Наконец-то, хоть какой-то признак жизни от этого живого трупа! — Рискуешь задницей, — в поцелуй шепчу я. И это так. Шизик никогда не был синонимом благопорядочности, но и отчаянного безумства проявлять не склонен. Так почему сейчас, насрав на очередную горстку запретов и уставов дурдома, он решает прыгать в омут по яйца? Почему ставит крест на себе раньше времени? Конечно, нет никаких гарантий, что я бы вел себя иначе, имей шизу на пару с биполярным расстройством, но я здесь, я с ним, так почему он все еще чувствует себя одиноким? Смотря на Йегера, на его озабоченность и озадаченность, в голове елозит одна назойливая мысль: насколько же далеко старик Смит успел зайти на совместных сеансах? Насколько же далеко успели зайти мы с Йегером, ничего не предвещая? Я нехотя отстраняюсь от его тела и, сплетая наши пальцы вместе, тащу под небольшой козырек, где мы оставили тайник в виде трёх полудохлых Мальборо. Эрен садится рядом со мной и устало чиркает зажигалкой. Он смотрит в однотонное серое небо и даёт мне помятую сигарету. Ни одна затяжка не приносит разрядки: ни ему, ни мне. И длительными, как сама бесконечность, минутами позже до меня доходит — Ханджи сказала ему. Эта очкастая нетерпеливая задница сдала Йегеру с потрохами новости о его потенциальном расчленении. В сердце мгновенно застывает холодок, заставляя мое лицо побелеть до кондиции трупа. И что я, блять, теперь должен сделать? Какие слова подобрать, чтобы Эрен не чувствовал себя одной ногой в могиле? Должен ли я обнадежить его тем, что отправлюсь вслед за ним? Хер знает. В голове пусто, как на лекции по вышмату в универе, остаётся только нервно вбирать сигаретный дым и искать лучшего момента для разговора. Мимо нас проплывают густые нависшие облака и стайки непонятных птиц. Они мчат куда-то вдаль, не имея конкретного направления. Наверняка им круто блуждать по миру, зная, что завтра будешь так же свободен, как и сегодня. Круто осознавать, что встанешь и не пойдешь пить таблетки, заставляющие реагировать на уровне с овощами, и еще круче осознавать, что эта неизвестная свобода, как бы странно не звучало, дает уверенность в завтрашнем дне. Уверенность, что очередной новый день — очередное новое приключение. Делая затяжку, думаю, что хочу разделить неизвестность с Эреном, хочу лишить его надежды ждать конкретного завтра в конкретной дурке. Хочу быть, как эта ебаная стайка птиц, тянущих свои крылья выше, чем это возможно. Это же возможно. Если глупые живые существа тянутся за недосягаемым, почему нам, обладая сознанием, нельзя совершать такие же попытки? Разрушаю затянувшееся молчание и тихий свист ветра. — Помнишь, мы как-то сидели в лобби, и ты говорил про пикап своего бати? Ну, восьмидесятые, романтика, сигареты и закаты, — спрашиваю я. — Я помню, что уже тогда думал, как тебя склеить. Хаотичная, но такая правильная мысль о нашем первом разговоре вовремя приходит мне на ум. Шизик выпускает дым куда-то в сторону и устремляет пустой, кричащий «не врубаюсь, к чему ты ведешь» взгляд на меня. Теперь он, хоть и не врубается, но заинтересован чуть больше, чем примат в порно. — Да-да, склеить, охмурить и трахнуть, помню… — Ты какого-то слишком низкого мнения относительно моих намерений в твою сторону, знаешь, — недовольно парирует Эрен. — Я не об этом. — Хочешь сделать мне предложение руки и сердца? Тогда при чем здесь пикап? — Черт, ты можешь заткнуться хоть на минуту? Эта очаровательная манера флиртовать меня сбивает, — раздраженно выплевываю я. — То есть ты не отрицаешь, что она очаровательная? — Эрен слабо улыбается, обнажая привлекающую печаль. Он, как и всегда, прячется за напускными шутками. — Нет… То есть да! Короче, не перебивай! Давай свалим отсюда, как можно скорее? — в воздухе снова виснет пауза. — Кто нам мешает взять тачку и свалить? У нас нет ничего, поэтому к черту Смита, к черту больницу, а, Эрен? Пожалуй, говоря это, одно сходство с птицами у нас все же есть — отсутствие корней. Йегер такой же непривязанный, как и я: к городу, местам, к стране и даже к обычаям. У нас нет якоря, кричащего уцепиться обеими ручонками в американскую мечту, точно также, как и нет оснований ее создавать. У нас нет якоря, сеющего в голове устоявшуюся модель счастья: дети, семья, дом, работа, ячейка системы. У нас нет ничего из этого. Можно не пить таблетки и трахаться на крыше многоэтажки, можно читать Ницше и не верить в Бога, а можно жевать фруктовую жвачку и гнать на скейте по старому переулку. Можно вообще все, что угодно, не загоняя себя в маленький уютный домик в спальном районе. И в какой момент я решил, что стены «GreyWall» — это то, что меня остановит? И в какой момент я решил, что биполярка не у меня? Ладно, заговариваюсь. Кажется, это ебучее лиричное отступление успевает разлететься по ветру, так и не достав до сознания Йегера. Он устало улыбается и, выпуская очередную тяжелую тягу, целует меня в край губ, оставляя на них сигаретный привкус. — Я пиздец, как рад, что встретил тебя, Аккерман, — говорит он. — Да. Это многозначительное «да» оседает на шиферной поверхности крыши, смешиваясь с остатками едкого дыма и моим тотальным непониманием, вынуждающим переспросить, что, мать его, на земле он имеет ввиду. А когда выясняется, что свалить в закат, переключая коробку передач старого мерса, то невольно улыбаюсь, бубня себе под нос что-то из разряда «круто». Теперь, когда Йегер отдает мне и душу, и задницу, осталось дело за малым: как слинять из лабиринта Фавна до того, как он поймет, что ягнята не такие уж и глупые? Со Смитом и его избеганием еще предстоит разобраться, потому что уверен, Фавн — не глупее жертвенных ягнят. Следующим утром после не очень-то деликатесного завтрака мы решаем заглянуть к Зое в каморку, которую обязательно надо задействовать в операции «Свободу попугаям». Не спрашивайте, предложил Йегер. Разумеется, задействовать придётся не только ее одну, но очкастую, как ключевое лицо по спасению наших пятых точек. Когда Эрен, более бодрый, чем вчера и даже позавчера, салютует Ханджи на входе, она тут же понимает, о чем пойдет разговор. Йегер вываливает на очкастую все, как на духу, мол, Смит — козлина редкостная, а мы хотим жить, любить, мечтать и все в этом меланхоличном духе. Та успевает проникнуться эмоциональной речью, пустить слезу и повторить этот удручающий цикл дважды. Лицо очкастой испытывает самый обширный спектр эмоций: от паники до счастья и болезненной эйфории, что ей придется принять участие в такой ублюдской непродуманной авантюре. И чем дольше она всматривается в темную синьку под глазами страстно размусоливающего план Эрена, тем больше не хочет прощаться, помогая нам сделать ноги. Однако на то мы и не смыкали глаз всю ночь, чтобы теперь заиметь успех и помощь Зое. — Ебена мать, мне срочно нужен пончик, — в заключение рассказа выдает медсестра. — Я сделаю все, как вы сказали, но это вилами по воде писано, Леви. Будет хоть один прокол, и мы все пойдем в пиз… То есть на очень глубокое дно. Вероятно глубже, чем интеллектуальное развитие Эрена. — Эй! Скорее сказать, подвал, — корректирует Шизик. — И я не тупой! — Не уверен, что Эрвин нуждается в старых медсестрах с бдсмовскими наклонностями, — иду на защиту Шизика. — Так что ты на дно не отправишься. Ханджи выплевывает, что моя неуместно комментирующая натура может и заткнуться. Я это, собственно, и делаю. Единственное, что успеваю перед молчанием, так это обнадежить Зое, что все пройдет, как надо, а заодно и то, что ей бы неплохо брать Бернера за яйца и искать более благоприятное место работы, чем стены психушки. Она нервно отнекивается и выпроваживает нас за дверь, напоминая о том, что у Эрена сейчас час икс — очередная встреча с прекрасным добрым доктором. И в самом деле, возможно, это последний раз, когда Эрен видится со Смитом во очи, потому что в будущем все, что старику Эрвину светит увидеть — это сверкающие пятки и жирный средний палец. За доброту и теплый прием, а заодно и за Рал, порубленную на мясной фарш.