На что я надеюсь?

— Айс американо, пожалуйста. Прошла ещё неделя. Неделя, в которой не было ничего, кроме шума общежития, темноты, выглядывающей из-за шторы, сочувствующих взглядов и тишины студии. Самым лучшим другом была ночь. Все глаза, смотрящие с жалостью, закрывались, оставляя Чана один на один с узлом в груди и головой, гудящей от мыслей. Хотя кое-что все же случилось. Маленький, худенький воробушек по имени Феликс Ли. Он разрезал тишину студии своим удивительно низким голосом, а тьму за окнами буквально уничтожали его бесконечные улыбки. Тогда они проговорили без малого два часа. Он рассказал, что приехал в Корею три месяца назад в погоне за мечтой стать известным танцором, настоящим профи, и поэтому он приходит в зал, принадлежащий его другу, чтобы практиковаться до того, как начнутся уроки и после. —О, если бы ты видел, как он танцует, Чан! Я думаю, это то, что называют настоящий талант. Его ученики буквально открывают рты каждый, понимаешь, каждый раз, когда видят его в действии. Мне слишком повезло, что такой человек, как Минхо, согласился принять меня и даже немного обучать. Феликс Ли говорил, не останавливаясь, радуясь тому, что наконец-то он может выразить мысли, не вспоминая судорожно чужие слова, а Бан Чан молча слушал, снова став на мгновение Крисом Баном, зарывающим пальцы ног в мокрый песок у кромки воды. Австралия. Мама, папа, сестра и собака. Дом, который сейчас слишком далеко. Маленький взъерошенный Феликс просто говорил, что-то спрашивал, слегка трогал оборудование кончиком тонкого пальца, боясь нажать что-то не то, бесконечно смеялся, рассказывал о танцах, показывал видео, на котором он и ещё два невообразимо красивых парня слаженно и точно повторяли движения каких-то айдолов. Его глаза горели и сияли так, что Чану пришлось зажмуриться, не справившись с ласковой волной тепла, которая в один момент накрыла его с головой. Он чувствовал себя дома. И узел в груди слегка ослаб. Когда студийные часы показали семь утра, Феликс упорхнул в ближайшую кофейню, ведь "Я все ещё должен тебе кофе. Ты пил айс американо? Меня приучили, теперь никакой другой кофе и не пью. " Айс американо. Чан не любит кофе в принципе, почему же спустя неделю его принесло в кофейню за этой чёртовой чёрной жижей? Может, он рассчитывал на то, что вместе с непривычным вкусом вернётся и непривычное тепло в груди? Но ничего не вышло. Было просто не особо вкусно. Видимо, все дело в суматошном австралийце с забавными веснушками и пушистыми, светлыми, явно крашеными волосами. Как глупо, Чан. Как глупо. Вернись с небес на землю, вернись в холодную студию, где тебя никто не ждёт, оставь эти зародыши мыслей в покое, не корми их, дай им сдохнуть, пока они не сделали тебе больно, или убей их сам. Ты не нужен и не будешь нужен, очнись, не веди себя как ребёнок, которому дали конфету и он послушно идёт в чёрный фургон к незнакомцу. Но все же. Все же тьма, окружавшая его все эти дни, немножко рассеялась, а на горизонте вдруг появился зелёный рассветный мазок. Бетонные ступени, ведущие к месту добровольного заточения, снова кем-то оплеваны. На лестнице холодно, а холодный кофе, зажатый в руке, совсем не помогает согреться. Ключи. Где ключи? Чан неловко снял с одного плеча рюкзак, поднял колено, чтобы удержать его и стал рыться свободной рукой в маленьком кармане. "Сраный стакан, зачем я вообще это купил?!" Всё мешает, все неловко, в груди начинает гореть гнев на глупую ситуацию, на себя, засунувшего ключи зачем-то в карман не куртки, а рюкзака, купившего этот никчёмный, вонючий стакан с глупой надеждой на то, что все волшебным образом возьмёт и станет нормально, но ничего не будет нормально, черт тебя дери, Крис, с тобой не может быть нормально, ты сам НЕ НОРМАЛЬНЫЙ, ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ?! Пластиковый стакан с размаху летит о стену, следом за ним — огромный рюкзак с лэптопом. А потом и сам Чан падает на колени, не пытаясь остановить слезы, но пытаясь заткнуть кулаком рот и остановить крик, рвущийся наружу. Чего ты хочешь, Крис? Тебе никто не поможет. Тебе никто не может помочь, только ты сам. Только ты сам виноват в своём состоянии, только ты сам вообразил себе несуществующую "любовь", только ты сам виноват в том, что ты слабый, сломанный, некрасивый и никчёмный, только ты, только ты! Тебя никто не найдёт, даже если ты сейчас здесь сдохнешь. На улице почти ночь, и здесь во всем здании один ты, и будет легче, если ты умрёшь сейчас, но ты не умрёшь, потому что от слёз не умирают, от раздирающей грудную клетку боли не умирают, от осознания собственной нелепости и никчемности тоже не умирают, как бы тебе сейчас ни хотелось. Ты будешь жить и видеть глаза Чанбина, полные мерзкого беспомощного сочувствия, будешь видеть Джисона, который упорно делает вид, что с тобой все хорошо, будешь сидеть и выжимать из себя звуки, похожие на кусок дерьма, потому что иначе ты сдохнешь с голоду. Чан задыхался, ком в горле мешал дышать, навязчивые мысли становились все громче, громче и громче, пока не превратились в звенящий шум в ушах, нарастающий с каждой секундой. Лучше бы я и правда здесь сдох.