вишнёвые косточки

      Билли умел сострадать цирковым слонам с кровящими мозолями, жукам в траве ― не бей при-имета херовая умрёт близкий че-человек ― да Грею, которого сторонился народ.       Разговоры не панацея, как бы ни хотелось, да и большую часть он утаил от нежных ушек Билли ― может, будет коситься меньше при каждом Греевом вздохе. Побоялся, что ли, что он совсем к нему уважение-интерес-сопереживание растеряет.       Грей хорошо помнил первое время в госпитале, особенно ― блёклые стены и сырой потолок. Говаривали, раньше здесь было техучилище и слонялись мальчишки, затопившие туалет жижей из унитазов, ― пацанов даже наказывать не пришлось, война вдруг самой строгой училкой сделалась. Сосед ему попался, как назло, говорливый ― бриташка. Грей слыхал, смурные они, будто климат своей страны впитывали вместе с материнским молозивом или закалились историями о конфликтах, названных во имя цветов, ― да убедился, что стереотип       ооо повезло комиссуют       тот брякал чушь без разбору, даже когда к Грею военврач приблизиться не успел.       Что-то давило давило давило на голову ― Грей догадался, что повязка, только когда её, запятнанную-липкую-вонючую, пришла менять молоденькая медсестра. Грей и раньше-то к ним не подкатывал, как мужики в казармах на осмотрах       эй солнышко у меня короткая рука не такая уж и короткая       а тогда бы и вообще не вздумал. Да и думаешь тут разве о чём ― мысли как сломанная рация, разбираешь словечко, просираешь пару, четвёртое в отрыве от контекста чё он там имел в виду миллион на миллион это ж дикий пиздёж.       От медсестры пахло мазью Вишневского, с рук слезала кожа, как у перегревшейся на солнце юркой ящерки. Это она спрашивала как ваше самочувствие? ― а Грей в ответ знай на пол блевал, скакало давление, разламывало башку, как в первые полёты на «Мустанге», ― вот и всё, вот и долетался.       Позже Грей, конечно, цедил лживое спасибо хршо ― неумолкающий сосед намекнул, что девчонок лучше не расстраивать. Когда Грей маленько оклемался и рядом завоняло тухлым мясом, пока медсестра скручивала жёлтый бинт, понял ― у бриташки гниющая рана на ноге. Как-то раз сосед вернулся на койку с перемотанным обрубком и костылём ― и замолчал, не соблазнившись даже картинками из «Literární noviny», который вечно листал.       Вообще, госпиталь ― место особое, для большей части солдат билетик в один конец. Такой се поездок ― Грей, видит бог, успел спрыгнуть с последнего вагона на перрон. Не знал бы, что такой удачливый, как Джеймс Бигглсворт, ― не пошёл бы в лётчики.       Отрыгнутые войной мужики, породнившиеся с винтовками-автоматами-штурвалами, исчерпывают на этом благословение удачи ― хватит, мол, с тебя, сынок, скажи спасибо, что не сдох.       Одно время, вернувшись в Хомстед, Грей пытался найти работу ― пособия-то действовали год, да особо на них и не проживёшь. Посылали       ну вы ведь понимаете       едва завидев справочку от военного психотерапевтика.       За что-что там, блядь, спасибо-то надо сказать?       Вставать на учёт к мозгоправу гражданских было бесполезно ― Грей вклинился в очередь комиссованных пацанов и мужиков, которым нужна помощь-таблетки-поддержка ― неясно ещё, чё посильнее, всё равно что детям в первые месяцы жизни ― то мамкину титьку, то соску, то сменить пелёнку с дерьмом.       Комиссованные разве что не рыдали, заявляя о потребностях. Хотя Грей видал парочку совсем уж отчаявшихся ― в карманах у них лежали мятые листовки с убеждениями пройти лоботомию от добрячка Фримена и жить припеваючи. Грей получил такую же.       при вашем диагнозе необходимо принимать таблетки всю жиз       Пусть так.       Ванвиринген отчего-то решил, что пугать детишек Греево призвание. Пусть так.       Удача заартачилась осенью сорок четвёртого ― решила, хер с ним, с неблагодарной сукой, ― а потом ему встретился Билли.       Ладно уж ― спасибо.       Малой добрый-смышлёный-ласковый ― что подкормленная пичуга, которая возьми ― и сорвись с места, стоит руку протянуть. Бывало, и скалился, как зверёныш ― тот самый, которого волки в душном логове вскормили       взгрелся?       но был отходчивым. Да и Грей, видно, давал поводы щетиниться. Ну и характер ― куда уж без него, малой в цирке сродни непризнанному престолом принцу с гордой осаночкой, а не прислуга-замухрышка.       Билли невдалый-полоротый-рубящий ― с плеча, а всё равно способен терпеливо слушать. Для детей солдатские повестушки, чем бы ни заканчивались, ― услада, для Билли ― настоящий кошмар. Малой не станет клянчить ра-асскажи ещё ― в следующий раз обязательно ляпнет не хочу за-амолчи. Грей притихнет враз ― как будет угодно его маленькому, его Билли.       С каких-то пор он вдруг стал его, а вагон ― их. Мужики, когда доводилось играть в картишки, на полном серьёзе смешливо брякали ну как там твой пиздёныш-то?       Неделю назад Грей сказал бы да боже спаси чтоб был моим ― теперь думал о       главное ― не погружаться в эти идеи, даже не начинать пробовать воду, она обманчивая здесь ― как топкое болото, прикинувшееся озерцом. Грей уже не видал ног по щиколотки ― после того как позволил Билли притулиться под боком его маленький пах озёрным ветром в волосах дыхание зубным порошком тело слад       кое-какие мысли Грей всё ж таки обмусоливал чаще, чем надобно мужику его возраста.       Но, чёрт возьми, спасибо за Билли ― удаче.

* * *

      Теперь впустить его к себе в койку было проще ― вчерась Грей сравнивал его с назойливым клопом, которые жили в матрасах казармы и заедали до зуда под яйцами, сегодня ― с актрисулькой нуарного кинца, у которой в темноте поблёскивают глазища.       Барабанило по крыше, вагон опылила индиговым ночь, воздух прострелило влажностью, у малого холодные ― не-а, ледяные-ледяные ― ноги, разве ж так бывает. Грей сидел в изножье койки, Билли грел стопы о горячую кожу его плеч ― растянулся позади, упирая в него ноги. Иногда стопа детски подползала гусеницей, следуя за движениями большого пальца, к уху. Из малого вышел бы хреновый партизан.       ― З-здесь бахает гро-омче. В Уиндеме.       ― Озеро накоротке.       ― Ты там б-бывал, Роб?       ― На Себейго? Нет, видал только издаля.       Билли помолчал ― даже своего задумчивого ммм не протянул, к которому Грей уж попривык. Наверно таращился в потолок ― как солдат, тоскующий по дому по матери по макам в Небраске.       ― А в Чехос-словакии? За-астал дожди? Сентябрь ведь.       ― Да, лило как из ведра. И ураган был разок.       ― Си-ильный?       ― Очень, Билли.       Ураганы бывают похлеще того, который унёс домик Дороти из сраного Канзаса.       Грей закурил, сигарету подпалил не сразу ― дрожали ёбаные руки, завоняло жжёной серой, как в курилке казармы или госпиталя. И вроде как разрешали дымить в условной, организованной мужиками, неспособными даже поссать без посторонней помощи, ― а бледные санитарки всё равно цедили здесь не курят.       Да будто, блядь, у них была другая возможность расслабиться.       Грей знал ― те, кто мог поссать сам, как отлучённый от сиськи мамаши трёхлетка, заводили шаблонные ремарковские романчики с медсёстрами.       ― На-аверно, кормили де-дерьмово?       ― Как везде. Без спама ― и на том спасибо.       ― С-скока ты был без со-ознания?       ― Дней на пять отключило.       ― А как ты, ну?..       Малой замялся, совсем неразборчиво забубнив, будто набив рот в чипке.       ― Медсёстры. Не переживай, егоза, ― в ссанье и дерьме не баландался.       Билли подавил смешок ― небось из-за того, что не к месту хотел хохотнуть. Да ладно, блин, малым вроде него позволительно ржать над потасканными боями солдатами. Грей почесал ногтем большого пальца бровь и усмехнулся ― не делал этого так давно, что щипнуло, как морозцем на бетонке, щёки.       ― Много там было с к-ко-онтузией?       ― Да как бэтээров в трусах. Думал, один такой?       Билли опять сместил стопы ― упёр их в плечи, обхватив тарзаньими пальцами, у всех мальчишек такие, ловкие-с-обрезанными-ногтями.       ― Чё ты чу-увст-ствовал, када пришёл в ся?       Ничего?       ― Ничё. Блевал и встать не мог, садился ― кидало туда-сюда, падал разок-другой с койки.       Не так чтобы ничего.       ― Ты по-овредил чё-то ещё, Роб?       ― Сломал рёбра, запястье. Вывихнул ногу. Синяками нихеровыми напичкался. Я б лучше ног лишился, чем дурную башку иметь.       ― Ноги не от-трас-стут ― а голову залечишь.       Малой ещё в том очаровательном возрасте, когда любая проблема кажется преодолимой, вроде пятна от шоколадного молока, которое чем только ни выводишь ― лишь бы от мамки не прилетело. Малому не понять, что дурь в башке не пятно на шмотках ― не застираешь до белизны.       Билли вдруг убрал ноги и завозился позади, зашуршало бельё, коленки чиркнули по простыни, наверняка зажгло, он навалился со спины ласково обхватил Грея за шею тощий-трогательный-тёплый ― какой же глупенький.       ― Ты виснешь.       Надо было построже, прикрикнуть, как офицеры в исполнении Морриса Анкрума, ― а Грей докуривал сигарету.       ― Так те-теплее. Не люблю дождь. ― Малой прислонился к Грееву плечу щекой ― скорчил небось недовольную рожицу. ― Да-аже если потом вы-выйдет солнце.       Солнце воровато вставало со стороны озера Себейго, словно вода его отпускала, начисто омыв, как мамаша несговорчивого сыночка.       Грей методично-неторопливо затушил сигарету, Билли приятно-тяжёлый, хоть и с холодными пальцами, ― Грея уже не боялся. Правильно, малыш, то, что в его башке, ― страшнее.       — Ты к-красивый, Роб, — выдал он — видно, тьма прятала его изучающий взгляд.       — Ещё чё выдумаешь?       — Выдумал, что ты зло-ой, как чёрт. А оказалось, добрый.       — Да ну? Авось ошибся, малой.       — Не-а, сердце-то не о-обманешь. А моё тем более. Я х-хочу помочь, ― тихо сказал он рядом с ухом, кожу обдало теплом.       Да мало ли чего ему хотелось ― малой глупенький, нихрена не понимал, с чем связывался, будто клянчил билетик на самый страшный аттракцион вместо лошадок-каруселек. Билли таки этот билетик выпросил вчера ― жил теперь с осознанием, что Грея покрепче ёбнуло об землю.       На таких аттракционах дети блюют-плачут-кричат ― Билли храбрился, будто ему в кабину «Мустанга» задницу впихивать.       Грей повернул к нему голову ― столкнулись бы носами, если б Билли не отдёрнулся. В темноте его глаза казались ещё больше, по крыше забарабанило чаще.       ― Зачем ты в цирке, егоза?       Такие секреты они друг другу привыкли раскрывать ночами, будто контрабандисты в самом плохом кино. Билли с сопением вдохнул-выдохнул носом, упрямо поджав губы, ― ну что же ты, сладкий, не любил, когда душонку препарировали да вертели со всех сторон?       не от-отвора-ачивайся от меня роб       Малой пах чистотой-мылом-кожей, Грей от греха подальше хотел бы отвернуть голову ― да Билли б не заговорил:       ― Мне ну-ужны деньги для брата.       ― Джорджи болен?       Его будто смутило, что Грей помнил имя.       ― Надеюсь, нет.       Билли тревожно вздохнул, плотнее обняв Грея за шею и прижавшись. Он мягко обхватил предплечье малого ― тот прерывисто выдохнул, видно, от контраста температур. Билли иногда был холоднее стылого солдатского тела в госпитале, которое ещё не успели вынести, накрыв простынями от любопытных взглядов.       ещё один скопытился ты следующий грей мужики на тебя поставили       ― У нас не было де-енег, када отец по-огиб. Ващета, и так ни-икогда не водилась куча… Нас вы-выперли из дома ― неуплата. Меня, маму, Дж-джорджи.       ― Сколько ему?       ― Ща с-семь. Мама кинула нас к своей знакомой, тё-оте Энн, ― у них са-амих трое, прикинь, младше меня. Живут на о-отшибе ― но там хорошо. Я с непривычки у-уснуть дня три не мог, слишком чи-истый воздух и тихо.       ― Она вас не херачила?       ― Хе-ерачила, угу. Меня в основном. Она-кнешн-дбрая, но до-оставалось иногда.       ― Это за чё же, егоза?       ― М-м… Да за всякое. Она не о-обрадов-валась, что нас скинули к ним, ― сам-знашь-псле-вйны, и так го-олодных ртов полно, а мы ещё и не родня. Но всё ра-авно приняла.       Грей чувствовал левой лопаткой ― сердце у малого, как только он притиснулся вновь, заколотилось пуще, будто с вишни сигать собрался, едва заслышав крики хозяев сада. Он грел его ― сместил руку ближе к локтю Билли и, наверное, царапнул старой мозолью.       ― И как жилось?       ― Нормально, ― Билли по-детски дёрнул плечами, вспомнил, видать, чё-то хорошее ― а вот у Грея таких воспоминаний из юношества не отложилось в башке, пинки-драки-харчки эй ты лупоглазый и удары в живот в отместочку. ― Это было ле-летом в том году, мы дрыхли на веранде. Днём там ко-омары зажирали, с-суки, а ночью было хорошо. Джорджи слапал как-то светля-ачка даже, посадил в банку.       ― А мамка не жила, что ль, с вами?       Очень просто отравить светлые воспоминания у мальцов, как чистую воду ― сраными химикатами-соляркой-маслом. Билли покачал головой и уткнулся острым подбородком в Греево плечо.       ― Мама пошла горбатиться на маши-инос-строительный завод за двадцать центов в ч-час и жила там. Я не видел её до ма-арта.       ― А чё в марте, приехала?       Не надо было раскапывать эту ветхую гробницу, малой её как следует зарыл в земле ― а ты, сука, опять лез.       Не то чтоб Грей мстил ― вырос давно из того возраста, когда шпынял малолеток в детдоме и гордился собой, пока медсестра цокала над синяком под глазом.       ― Нсчстный-слчай.       Грей переспрашивать не стал, умудрился разобрать, у него навык из-за хреновой радейки, он натасканный ― как псина на контрабандистов.       Легче расти без мамаши-папаши, чем осиротеть в дерьмовое времечко.       ― На заводе?       Это не они его бросили, как Греевы двадцать восемь лет назад, ― это он один волей случая остался. Билли закивал, глазища заблестели в темноте влагой ― ну-ну, малыш, ну что ж ты ― сразу в слёзы.       Грей тяжело вздохнул       я то-ока на вид сла-абый       да растёр ладонью его предплечье ― согревал-утешал.       ― Ладно, Билли, не реви, ну.       Малой кивнул, но влажно всхлипнул. У Билли нежный возраст, лишнее слово равносильно ядерному взрыву в сраном Нагасаки ― если не хлеще, ― и Грея этим грибом накроет, и балаган, и Уиндем, и весь вшивый зарёванный мир, потому что ничто, блядь, не стоит мальчишеских слёз.       Билли вдруг прижался к его лбу своим и громко засопел ― расстроенный-беззащитный-потерянный.       ― У тебя есть Джорджи. И я у тебя есть.       И найденный ― Греем.       Малой отстранился и моргнул, чтоб в глазах маленько прояснилось, с хлюпаньем шмыгнул носом ― и с недоверием поглядел на Грея ― как глядят все малые, которые сомневаются в существовании Санты, ― под ёлкой-то лежало не то, что просили в письмеце.       ― Да? ― отрывисто спросил он.       ― Да. У меня есть ты ― у тебя есть я, Билли-бой.       Всё просто и логично вроде ― будто расчёты перед колоколом. Билли слабо хохотнул, высвободив руку, и вытер запястьем мокрый нос.       ― Не пой её, Роб, про-ошу.       ― Слуха нет.       Малой опять обнял его обеими руками ― на одной бликовала влажная черта, как дорожная слякоть, дождь, наверное, затянется на всю ночь. Грей всё равно вновь обхватил его запястье.       ― Ты просил тогда тебя не трогать, ― негромко напомнил он. Билли притиснулся крепче. ― Мамка тебя била?       Малой всхлипнул ― успокаивался, не плакал ― и помотал головой.       ― Отец?       А теперь кивнул ― посмотрев на Грея как-то исподлобья, словно и он мог на него замахнуться. Папаша Денбро, видать, разногласия с сыном-малолеткой решал только так ― авось усвоит лучше, щенок грёбаный.       ― Сильно?       ― Ну… Не-тк-чтб-очнь, ― пробубнил Билли, попробовав сковырнуть большим пальцем заусенец с указательного ― Грей ощутил, как напряглись жилки на запястье. А потом малой прислонился к его уху и зашептал: ― Иногда с-сильно, даж в ту-туалет было больно ходить.       Жилки на запястье натянулись сильнее, внизу послышалось щёлк-щёлк-щёлканье ― Билли таки содрал заусенец. Грей вздохнул, повернув к нему голову, ― малой в этот раз не отстранился.       ― Больше тебя никто не обидит. Ты меня понял?       Билли закивал ― куда энергичнее, чем в прошлый раз, и они ненадолго замолчали. Слышалось негромкое сопение заложенным носом ― постепенно стихало.       ― Джорджи всё ещё в Дерри? ― метнулся на другую тему Грей.       ― Да, его там не о-обижают. Я свалил в ко-онце мая, када ко-ончились мамины деньги.       ― И много надо, егоза?       ― Ну… Джорджи растёт, а впе-ереди зима и школа. Он за-акончит, точно закончит, не как я.       Малые вроде Билли не обязаны думать, чем обеспечивать сопляков, ― да время сейчас такое, когда расти надо стремительно, как удобренное дикофолом деревце. Из кого-то вымахивали сорняки.       ― У тебя не было детства, малой.       ― У ме-еня не было выбора. Джорджи никому не ну-ужен, кроме меня.       Рассчитывать только на себя хорошее качество ― но не для мальца вроде Билли.       ― Скока на-натикало?       Грей посмотрел на часы.       ― Второй пошёл.       Билли негромко цокнул языком ― надо было ложиться, а он будто не хотел отлипать от Грея, как «Даблминт» от старой пломбы.       ― Задубел, егоза?       ― С то-обой тепло.

* * *

      После войны мальцов вроде Билли, как рассыпанного пшена, ― некоторых склёвывали жизнь-обстоятельства-привычки. Одни ютились у бабок и тёток, как Томы Сойеры да Геки Финны ― не перевелись ещё, ― другие загремели в приюты, третьи ночевали на заводах и по утрам выползали на смену вместе с заёбанными мужиками. Билли, может, повезло маленько больше ― хоть куда-то приткнул малого.       А может, и меньше ― делил теперь вагон с контуженым пилотом, не дающим спать, сколько бы Билли ни привыкал к рёвам сирен и грохоту бомбардировщиков над крышами домов, которые кидали листовки.       Хорошо, что Билли не попал в приют, ― таких, как он, там обзывают девчонками-тёлками-давалками, сколько ни храбрись, ни вздёргивай нос, ни маши в ответ кулачками. Может, жить с контуженым не хуже ― опасность для Билли заключалась в другом.       Он, блядь, глупенький, что птичка, лез, прижимался вплотную, лепетал за-амёрз ― оправдывался?       Билли неприласканный, как бабьё во время войны, дичащийся других, когда касались, ― верный только Грею. Он ночами спал на животе, высовывал длинную ногу, к ней лип лип лип голубоватый свет из оконца, приоткрывал рот ― с застывшей в уголке слюной. Может, ему снились умершие питомцы бешеные псы падения в бездну ― от которых вздрагиваешь, родаки говорят ― растёшь.       Грею не снилось даже это ― а бесконечное падение падение падение снова снова снова когда же это кончится когда он упадёт когда он ра-зо-бьё-тся окончательно чёрт возьми лучше бы жахнуло насмерть и       и тогда не встретился бы Билли ― такая вот простая логика, проще, чем в лётном деле, чем ранверсман совершить на опережение, просчитав возможные исходы.       Следующей ночью сон упрямствовал опять ― как ребёнок, к капризам которого очень быстро привыкаешь и начинаешь потакать. Грей допотакался уже до того, что и таблетки заснуть не подсобили бы, ― только по́том изойдёт и блеванёт остатками ужина. Авось и хорошо, что сон не шёл, ― погружаться в кошмар не хотелось, чтоб опять разбиться разбиться разби       иногда казалось, что он не вынырнет, окунись в них с головой.       Билли спал рядом, повернувшись к Грею спиной, судя по сопению ртом ― глубоко, умаялся-умудохался, разгребал и лошадиное говно, и слоновье, и терпел то, которое лилось из хлебал эквилибристов. Может, надо с ними побалакать.       Его плечо обнимал тускло-голубой свет, майка великовата, как от более крепкого преставившегося солдата тощему салабону досталась, ― лямка охватывала пустое пространство на палец.       Грей сполз, как мог аккуратно при своём росте, к изножью, сел, можно было пойти и наебениться до поросячьего визга, но он схватил со стула штаны, ощупав карманы, ― и Билли перестал сопеть. Грей достал из кармана спички, из другого пачку сигарет, тишина давила на уши, тишина голодная, у неё привычка жрать и глотать не разбирая, как у солдата.       ― Т-кда? ― Билли всё ж таки проснулся, тишина отступила, ненадолго, потому что не насытилась ― Греем-болью-снами. Он кинул штаны обратно на спинку стула, сунув сигарету в рот, и прикурил. ― Роб?       Вот же, блин, дотошный, а.       ― Никуда. Засыпай.       Билли должен считать во сне кудрявых ягнят ― раз-два-пять-семь-десять, ― чтобы крепче засыпать. Он сонно вздохнул, как делал поутру, зашуршало одеяло ― потянулся или сел, ― а потом на спину легло тепло ― малой прислонился щекой-плечом-боком.       ― Те не с-спится?       Грею не спалось уже давно.       ― Бахни сно-отво-ворное.       ― Без толку.       ― Ты пробовал?       ― Ещё на войне ― меня не берёт.       Не брало, если честно, никого ― а большие дозы, говорят, смертельны, как иголочка веретена из сказки.       Малой что-то промммычал, слабо пошевелил позади локтем, скорее всего ковырял заусенцы у ногтей, отрывал да ел, Грей мог бы пресечь ― дерьмовая привычка, а не стал ― у самого завались. Может, это единственное, что его успокаивало после смерти мамки.       ― Ложись, малой.       ― Ты с-смандишь.       Хотел показаться взрослым, гляди-ка, ― меня, мол, наебать не получится.       О, Билли и не представлял, как это легко.       ― Никуда я не свалю. Некуда.       ― М-м… А бу-ухать?       ― Чтоб ты опять за мной дёрнул, шпана?       Вообще-то, выжрать хотелось ― не то чтоб это делало Грея алкоголиком. Когда накидываешься, можно забыться ― кто-когда-где было и сейчас, рядом и ты сам. Малой заворочался, подсел ближе, что ли, хрен разберёт, негромко шмыгнул носом ― неужели прихворал. Говорил же он ему, что легко перемёрзнуть, если сбрасывать во сне одеяло и скакать по ночам с голыми ногами.       Ночи в вагоне шарлатанские ― обещали лето, окунали в стужу.       ― Об-обещай, что не у-уйдёшь, Роб.       ― Слово лётчика.       ― Ты быстро привык к «Мисс Га-арднер»?       Грей не смутился, что Билли помнил имя самолёта.       ― Нет. Кривлялась поначалу, жеманничала, бывало. Потом подружились. ― Он сковыривал со спички горелую серу ногтем большого пальца, щепка кольнула мясо, как при пытках сраных эсэсовцев в Ордруфе. ― До сорок второго в основном теорией долбили, а она к тому времени только с конвейера выкатилась.       ― Це-елка.       ― Целка, ― усмехнулся он в ответ, затянувшись.       ― Ты и в ме-еханизмах шаришь небось?       ― Есть маленько.       ― Тада мог бы чё-то чи-инить, правда же? И этим за-зарабатывать. Ты ж рукастый.       Грей скептически посмотрел на палец, ковырявший спичку, ― но ответил:       ― Мог бы, малой.       ― А у меня был велик ― Си-ильвер. Огромный и бы-ыстрый, я на нём до школы за три минуты до-олетал. Знашь ра-асстоя-ание до школы? Почти т-тридцать футов или немношк больше. Тока за-заржавел он давно.       Билли притих, будто ему взгрустнулось, будто после слезливого кино, его маленький затосковал, ещё бы, лучше не перебирать, как швея, все эти ниточки, привязанные к прошлой жизни, некоторые война обрубила, некоторые надорвала, некоторые даже не тронула ― из них даже кривое кружево не сплести, очень уж хлипкие.       Грей вот особо не помнил, чем занимался до войны       роб ты штоль?       но после это было уже неважно.       никогда б не узнал а ну богатым бушь по носу только и приметил он у тя вжух такой       Может, он собирал марки или монетки, как выживший из ума старикан, заставший пацаном награждение Улисса Гранта, а может, на досуге разбирал приёмники ― ничего оттуда уже не осталось, ни вещей, ни людей, ни надорванных ниточек.       ну бывай спешишь гляжу       ― Ты помнишь училок и пацанов из класса, малой?       Билли какое-то время молчал, пока в конце концов не покачал головой, не отстраняясь от Грея.       ― Страшно?       А теперь пожал плечами ― не сознался.       ― Я всех нахер позабывал. Вернулся в Хомстед, зашёл к себе в квартиру, чуть не ёбнул соседа. Тот приглядывал за жильём, видать, только кошка его всё зассала.       Невоспитанная сука, не то что Лоис в их казарме.       Грей не помнил лица соседа, но помнил острый запах кошачьей мочи пыли грязи кислый от немытой посуды гнилых картофелин под мойкой а ещё шелест этих тупых бумажонок из разных инстанций ― они имеют общее название тебе вот тут прислали из чужих уст, прийти туда-то получить то-то записаться там-то встать на учёт где-то.       ― Скока ты жил о-один?       ― Не считал.       Двадцать восемь лет.       ― Ты… п-приним-мал чё-то? Дома?       ― Всё, что прописали.       Что-то, конечно, он отменил сам, что-то назначил ― один хрен врачи не справлялись с рецептами, путали-штамповали-перемешивали-простите-это-не-ваш.       Грей затушил окурок в консервной банке, малой опять начал тыкать под бок локтем, сковыривать заусенцы, как заевший себя блохастый котёнок, в конце концов Грей не выдержал, со вздохом повернувшись к нему торсом:       ― Да чё ты, бля, творишь-то со своими бедными ручонками?       Билли боязливо вскинул голову с глухим м? ― и сразу же спрятал взгляд, будто не кожу возле ногтей сковыривал, а       чёрт знает, на что способны мальчишки его возраста. Им вроде как в это время в башку всякое может долбануть ― похлеще, чем то, что Грею после падения с вы-со-ты.       Малой постарался подсунуть руки под коленки, на которых сидел, да Грей напористо дёрнул его за локоть ― как строгий папаша, наверное, рыкнувший показывай чё там у тя. А у него там пальцы тонкие, на которых блестел пот, и возле ногтей неглубокие щурящиеся рубчики.       ― Не делай так. ― Грей повернулся к нему ― но руку не выпустил.       Он упрямый, он опять начнёт ― назло, мол, те, сссука.       Грей обхватил и другую.       ― Мне так ле-егче.       Грею было легче, когда он поддавал, так хотя бы мог задремать на пару часиков, глупо тыкать мальчишку носом в заусенцы, Билли опустил глаза на руки Грея, держащие его ладони, хер разберёт, о чём думал, но кумекал долго, прежде чем выдать:       ― Мн-нрвтся-тви-рки.       У него первые полгода из них всё нахер летело на пол и ещё столько же потому что руки тряслись от злобы звон звон звон такой же как в ушах когда бах бах бах и       вот опять затряслись сильнее.       Грей попробовал сдержать ― солдаты ВВС так же терпели бесконечную качку, закрывали глаза вспоминали карусели из парков на которых катались с девчонками и из воронки радио пел Хаттон-Дорси-Синатра или       funny each time i fall in love it’s always youuuu       действительно, блядь, забавно.       Малой оплёл своими пальцами большие Греевы, ласково пощипал между ними и указательными, неуверенно, едва попав, переплёл, царапнув фаланги ― не страшно. Страшно то, что Грей к нему маленько наклонился и различил белёсый шрамик поперёк правой брови.       Пора заканчивать слушать Синатру.       ― Это из-за ко-онту-тузии?       Про это он не пел.       ― Наверно.       А Грей тоже говорить стеснялся.       ― Ох, Роб, бедный ты м-мой.       Ох, вот так только и вздыхают над ушибленными головёнками врачи-медсёстры-дети.       Ну не плачь только, маленький, Билли вдруг раскис совсем, обнял Грея за шею и подполз, прерывисто вдохнув, тёплый, но плечи прохладные, трусы короче бесстыжих штанов ладони на две, контраст с кожей, только не усаживать его, потом он возьмёт это за привычку, дурную, но прият       малой немного отстранил лицо ― то в глаза глядел, то на нос-щёки-рот, всего его успел изучить, Грей тоже ― его, как неразмеченную карту далёких островов. Билли поджал губы ― у него полноватые-не-обкусанные, Грей не обнимал ― придерживал за бедро ― зачем.       ― Билл.       Можно было ещё более ― хрипло, ещё ― позорнее, а вроде как ― на войне, блядь, был, это не повод для гордости       бедный ты м-мой       это повод для оправданий-отговорок-записей-в-медкнижке.       Грей прислонился лбом к его брови, малой вздрогнул, вот прям вздрогнул, Грей обхватил его лицо свободной ладонью, так-то не тряслась, он весь горячий от смущения-стыда ― обжечься можно, как о плитку.       Грей редко звал малого так ― строго, надо ― смягчиться.       ― Билли.       Другое дело, он даже чуть голову к нему повернул, дышал почаще, ему нравилось, Грею тоже, а пора было ― послать ― всё ― на ― хер ― и отлипнуть от мальчишки, не-а, он как-то так длинно-просяще протянул хннннн, и Грей поцеловал в мягкий-горячий уголок рта.       ― Р… ― Малой, видно, хотел позвать ― а не осилил.       Ещё и губы облизнул ― надеяться бы, что от нервов.       Говорят ― все эти писаки потерянного поколения, вроде как дедули нынешнего, ― что ночь нежна, а с Билли ― особенно, он её принц-повелитель-владыка.       Грей поцеловал нижнюю губу, он уже и забыл как, Билли напомнил, будто со знанием дела склонив голову Грею на ладонь, будто в по-лу-сне, ― и приоткрыл рот. Надо внутрь сразу языком сквозь его сырое мхха, там горячо-влажно и на вкус как зубной порошок.       Билли не шевелился, дышал ртом, пахло им-чистотой-сигаретами разомлел так что слюна уголок губ смазала ― Грей стёр большим пальцем и отстранился, на пальце так скользко, будто только что кончил.       Не он ― Билли.       ― Ещё-хчу.       Мальчишки ненасытные, расплачется, если отказать, лез уже почти на Грея, нетерпеливый-глупый-опрометчивый.       ― Билли.       ― Пжл… та.       Опрометчивый ― он уже об этом думал?       ― Билл, ― Грей сместил ладонь с его бедра на плечо и мягко встряхнул, ― хватит. Я не должен был.       ― Я-хтел.       О-про-мет-чи-вый ― блядь.       Малой горячий, задышал ― надрывно ― только от поцелуя, лучше не смотреть в его поблёскивающие в темноте глаза, что с ним в таком случае сделает       что.       ― Хватит. Слышишь? Иди к себе.       ― Роб…       ― Или я уйду.       ― А как же с-слово лётчика?       Ах он маленький засранец.       ― Билл. Иди к себе.       ― Я не…       ― Не хочу тебя отшвыривать. Слышь?       ― Ро-об…       ― Упрямый ты выпиздыш а вали к се в койку.       Грей правда готов был сорваться на рычание грубость повышенный тон он не кричал ни на кого в армии неужели придётся срываться на малолетке по своей же блядь дурости.       Он потёр лицо ладонью, топорща большой палец, ― на нём ещё стыла мальчишечья слюна.       Выпиздыш явно обидело егозу, он зыркнул ― исподлобья, опять в зверёныша переродился, а вроде как не сраное полнолуние, Билли подчинялся циклам не по луне ― по Грею.       Он сполз, ну наконец-то, а тряпьё над своей койкой, когда пристроился, задёрнул так, что подпрыгнула верёвка.       Грей перекатил на языке слюну, сплюнуть бы ― а некуда, пришлось сглотнуть, палец он вытер о простынь, а спину всё равно кольнуло ― от поясницы до шеи.       Проклинать бы удачу за Билли ― а ни одна мысль в том направлении, как бунтующая рота, не захотела плестись.