вишнёвые косточки

      А ты, малой, даже не стыдился, правда?       Билл и сам не понимал ― потерялся в чувствах, как мальчишка в магазине игрушек, когда выбрать надо либо «Грэхэм» от «ТутсиТой», либо «Вольво» от «Тэкно».       С Джорджи они часто захаживали в одну деррийскую кондитерскую лавчонку, где густо несло карамелью-джемом-корицей, и, когда денег стало хватать только на самое необходимое ― это ведь любимая фраза матери, эй, ― сопляк продолжал клянчить сладости. Сколько Билл ни выискивал тропинок, как сраный стратег, чтобы не идти мимо кондитерской, ― а запах перебивал всё, даже вонь мусора-сырости-дерьма из переулков.       Джорджи не славился плохим нюхом ― и хныкал       хчууу ну мооона?       а какая нахрен разница между ним ― и Биллом сейчас.       Ты, малой, нихера не думал о последствиях.       Отчего ж, думал ― ещё когда не стало матери, ― только к Грею это отношения не имело.       Отец растил из него сраного предсказателя       уилл думай головой наперёд       а из него вырос какой-то шарлатан.       Биллу нравилось это чувство ничего-не-думанья ― сродни питер-пэновской способности не взрослеть, которой всем пацанам сейчас отчаянно не хватало. Хоть разок он смог абстрагироваться от навалившегося на хребтину дерьма ― пёр его, и от усталости подгибались ноги.       Зак Денбро бы это не одобрил ― помнишь, малой, как из тебя высекали настоящего мужика ― не по-микеланджеловски совсем, не мраморный ведь ― а сраными розгами?       Билл помнил       это в твоих интересах       ох, очень хорошо помнил.       У Грея, как у всех суровых мужиков, ладошка-то крепкая, отхерачит хлеще отцовой будь здоров, ― крепче наверно у него только       что.       Биллу надо мозги сквозь уши прополоскать ― с материнским уильям это грешно помнишь?, оно хлеще крезолина, разъело бы любую грязь в его головёнке.       Он дёрнул из вагона ранним утром, похватав на завтрак холодные ошмётки с ужина. В Уиндеме было прохладно ― вот те, блядь, и середина лета, ― и Билл прихватил рубашку, сразу в неё заворачиваясь.       здесь легко простыть       Надо было валить к лошадям ― а не хотелось чуть ли не впервые за полтора месяца, будто домой после затянувшейся вылазки с пацанами на Кендускиге.       ну и где ты шарахался уильям       Хер знал ― он потерялся в мире-чувствах-ощущениях ― не-пра-виль-ных.       Билл подозревал ― смущение-стыд-злоба-ещё-хчу выцарапаны у него на роже, как ногтями оборзевшей девчонки, за которой вздумалось подглядеть, ― скрывать чувства он никогда не умел. Ему бы хоть чуть-чуть ― от Греевой выдержки урвать ― Том зажрёт, как надоедливый овод у болота, вопросами, Ричи точно догадается ― хвала дешёвеньким детективчикам       ты какой-то не такой       а Бланке хватит одного взгляда, чтоб с напускным девчоночьим безразличием спросить как там твой rolando?       Да он и знать не знал.       В цирке он исправно вкалывал весь день ― будто надеясь, что пот смоет-выест всю грязь с его лица. Вроде эквилибристы что-то ему язвительно брякнули ― пока натирал до блеска зеркало в их вагоне. Или это были акробаты? Проковырялся он у них дольше обычного ― как малец, которого ещё не застали родаки за колупанием в носу пальцем.       Потом Билл приткнулся у слонов ― было прохладно, хоть и солнце пробивалось сквозь дырявые тучи, и он сел в согревающем колючем сене. Слоны к его молчаливой компании давно попривыкли ― один только потыкал пружинистым хоботом в плечо, вынюхивая арахис.       Ты, малой, даже зверьё умудрился наебать.       Билл повздыхал, притиснув колени к груди, ― по спине метнулась дрожь, стоило ветру прокрасться в вагон. А вот с Греем было тепло, а вот к Грею можно было ткнуться под бок, а вот       упрямый ты выпиздыш а       у Грея часы покашливали тик так тик тик ттак и       вали к себе в койку       Надо было насупиться на эту суку ― многовато, блядь, чести столько о нём кумекать. Подумаешь ― войну почти прошёл, подумаешь ― пострадал, подумаешь ― мучился кошмарами ― скидок на то, что он нагрубил Биллу, это не делало.       Такие мужики без разбора кличут мальчиков ― он хотел было подумать пацанов, но в голову херакнуло только это сверх меры ласковое мальчик ― вроде Билла тёлками. Его это задело бы уж куда сильнее, чем суровое выпиздыш.       А Грей, наверное, по-другому и не умел.       Он пах дымом ― сильнее, чем обычно, потому что покурил, перед тем как       ох, да разве ж назовёшь это поцелуем ― взрослым, на сцены с которыми в синематографе отец загораживал обзор ладонью? Билл видел, как целовались отец с матерью ― когда думали, будто он старательно отводил взор, как священник от молодёжи. Вот это вот ― настоящее-взрослое-серьёзное.       Тогда чего так париться, малой?       А потому что у Грея язык горьковатый после сигареты и с привкусом зубного порошка ― и от воспоминаний об этой быстрой влажности вдоль своего опять чувствовалось       ещё-хчу       знакомое ― тепло.       Тебе должно быть стыдно, эй.       Билл плотнее сжался в ком ― должно было. Его правда ни разу не тянуло к пацанам ― может, потому что один не чистил зубы и во всех играх принимал на себя роль дикаря, а другой неделями не мыл яйца. Сколько б ни вспоминал реакции на их прикосновения, не вышло ― Билл насовсем забыл их лица.       Зато с Греем было по-другому, как всё, что с ним оказалось сцеплено ― не разомкнуть теперь ― в жизни Билла.       Да признайся, малой, ― нравился?       Нравился, блядь, ― пусть теперь жрёт жрёт жрёт до последней мыслишки совесть.       Ох, они у тебя такие грязные ― а ты ещё на мудя пацанов и запах жаловался, малой.       Если б отец или мать узнали, что Биллу хотелось ещё ещё ещё, ― он бы окочурился со стыда, а то и раньше ― Зак Денбро ремнём в крепкой руке владел лучше, чем все эти жокеи, которые хлыщут под собой скакунов. Мать с отцом       как ты мог уильям       поставили не на ту лошадь.       Билл лёг в сене, по-прежнему прижимая к себе коленки, ― всё ещё подрагивал. Он не был уверен, что от холода.

* * *

      Билл проснулся от шума-голосов-ржача снаружи. Вырубился, выходит? Оно и к лучшему ― сон помогал задавить воспоминания о вчерашнем.       Под телом зашуршала мятая солома, как ворох змей, ― Билл сел и огляделся, вслушивался в беседы, в которые впрыскивался зычный хохот, ― рабочий день заканчивался, униформисты договаривались выжрать. Они бухали не как Грей ― просто чтоб снять усталость и осмелиться попросить у Зефа надбавки.       Билла, судя по всему, никто и не искал ― даже Грей. Обиделся, видно, невесть на что ― гордый слишком, чтоб слоняться по цирку, обождёт, пока Билл сам к нему прижмётся и проскулит невнятное       что.       Прощения он просить не собирался ― не за что. Отец, конечно, приучил долго не размышлять       это в твоих интересах       да теперь никто не шлёпал ремнём о мозолистую ладонь с чавкающим хлёст-хлёст-хлясь!       Раньше Билл не знал, чем объяснить мигрени-настроение-характер Грея ― в школе этому не учили, ― а теперь всё скопом сваливал на контузию ― как на продажную девку, которая залезла к нему в койку. И в том, что Грей его поцеловал, ― тоже виновата контузия.       Ох, малой, не ревнуй к этой шлюхе       упрямый ты выпиздыш а       всё равно к тебе его явно тянуло посильнее.       Билл поднялся и выполз наружу, завернувшись в рубашку, ― скорее всего моросил дождь, мокрая трава колола голые ноги, небо плотно закуталось в тучи ― почерневшие и обещавшие грозу, после которой воротится июльская жара. Он пришёл в их с Греем вагон, ожидая увидеть его там, да внутри ― пусто.       Билл придирчиво огляделся, будто хер-в-костюме из какого-нибудь комитета по выселению за неуплату. Кровать ― застелена, бритва с помазком ― нетронуты, самолётик над трюмо ― покачивался от ветерка из оконной щели. А Грея не было ― хоть после него и осталось всякое бытовое барахло, кроме рубахи ― крючок у входа осиротел.       Подходило время ужина ― судя по разговорам мужиков, которые прикидывали вечерние ставки в покере, ― а Грея не было. Может, задержался у Зефа ― и завалится позже с ну чё малой макарон навернём опять?       Он не сказал бы ― не после вчерашнего.       Билл прошёл глубже в вагон ― и осторожно сел на край Греевой кровати ― словно побаиваясь осквернить гладкость покрывала. Он посидел так какое-то время, вертя в пальцах фишку Джорджи ― за полтора месяца пот выел лошадке глазки, а края размокли, будто вафля талого рожка.       Грей не пришёл и через пять-десять-пятнадцать минут. Поначалу хотелось жрать ― а теперь и вовсе аппетит пропал.       Монотонно тикал Биллов будильник ― будто откосивший от войны, не то что Греевы наручные часы, ― а Роба всё не было.       Лучше тебе поторопиться, малой, ― забыл, что он больной на голову?       Ох, блядь, сколько раз Билл обзывал так пацанов ― а они в отместку корчили-хари-мычали-ревели-хохотали.       Что, теперь не смешно?       Он убрал фишку обратно в карман и вышел из вагона. Будет искать этого ёбаного авиатора, несмотря ни на что, ― пусть хоть солнце заспится наутро, как ленивый малолетка.       Грей никогда не трогал Билла ― но во время ночных приступов сквозило у него что-то во взоре ― жуткое-пустое-темнющее ― всё равно что пялиться в глаза монстру, живущему под мостом, застряв в глуши       один из них съест тебя если не заснёшь       и потеряться в ней на-все-гда.       он ест мальчиков вроде тебя уильям       Наверное, после падения дела обстояли куда хуже ― просто суровые мужики боялись показаться сраными нытиками, когда рассказывали о травмах. И наверно нужно иметь что-то ещё, помимо внутреннего стержня, чтобы не сломаться.

* * *

      Водились в цирке люди, которые не стали бы задавать лишних вопросов и к которым сразу попёрся Билл, ― униформисты. Ночевали они в крупном шатре недалече от Бланки ― и побаивались к ней приставать. Билл, будь на их месте, тоже зассал бы ― она небось такие наговоры знавала, что хер до наступления середины века не подымется.       Лучше б ты, малой, сразу к ней пошёл за этим ― прежде чем к Грею запрыгивать в койку.       Дойдя до шатра униформистов, Билл помялся у входа ― слышались разговоры-хохот-звон. Кто-то рассказывал анекдот про Сталина и Черчилля ― Билл подоспел к концовке ― так се, тухленько. Когда ржач стих и он услышал пошловатые шлепки ― карты бились друг о друга и об стол, ― то осмелился зайти.       В шатре пахло потом-перегаром-табаком, над чьей-то койкой с постера глядела Вероника Лейк ― соблазняла локоном и изгибом бедра. Униформисты повернулись к Биллу ― семь или восемь мужиков с рыжими от света керосинки рожами. Все сгрудились у стола ― навалили на него карты-мелочь-бутылки. У повёрнутого к нему спиной Билл заприметил фулл-хаус, в одном из троих игроков ― курящего Тома.       ― Те чё надо? ― кинул один.       Билл прерывисто вдохнул ― только б не заикнуться только б не заикнуться только б не       ― Я и-ищу Грея. ― Ну, положим, получилось. ― Не в-видали его?       Униформисты переглянулись ― как актёры водевиля. Том жёг его взглядом, ещё один ― Билл думал, он кемарил на раскладушке ― перевернул лист «Поля и реки». Он не любил мешать, но всё ж таки пришлось.       ― Под куплом псмари, пцан. Тда шёл.       Билл развернулся было к выходу ― но приостановился, повернув к ним голову. Нет уж ― если мешать, то с пользой.       ― Он ре-режется с вами?       ― Када как, ― тот, что сидел к Биллу спиной, повздыхал да перебрал карты ― блефовать собирался.       ― С ним на крупные ставки лучше не играть, мелочь-то просрать хоть не стыдно, хер его знает, где наловчился.       ― Сидел поди.       ― Слыхал тоже, да?       Билл нахмурился, оборотившись, и вдруг собрал пальцы в кулаки, мужики стали перебрасываться картами те масляные-погнутые-с-крапом к Джокеру приклеена башка из другой колоды он старался не глядеть не глядеть не глядеть на Тома ― тот стыдливо опустил глаза в свой веер.       ― Ему, грят, за убиство впаяли срочок нхилый.       ― Просто ёбаный зверь.       ― Небось из тюрьмы и дёрнул сюда.       ― Хватит! ― закричал Билл ― и эти суки наконец за-ткну-лись. ― Грей-военный-перевидал-гвна-стока-что-вам-бля-не-снлось.       доволен?       Они помолчали. Спустя какое-то время один ляпнул:       ― А Джо на мине шары оторвало с корнями, Джо ― покажи!       Мужик, названный Джо, встал ― и взялся расстёгивать ремень заляпанных штанов. Билл под общий гогот выскочил наружу.       Ну-ну, малой, только не плачь.       А так, блядь, хотелось ― и отпор дать не смог, за что зачморили бы пацаны, и Том не сказал ни слова, и       просто ёбаный зверь       А Грею даже небось не до этого ― ему в своей разбитой голове удержать бы даты-время-названия-таблеток. Билл ни за что бы не упомнил.       Он вытер нос запястьем, глаза кололо от слёз, было пасмурно-сыро-темно ― как за тонированным стеклом бакалейной лавчонки. А Билл даже сквозь пелену перед взором умудрился разобрать тропку к куполу цирка. Он больше не напоминал меренгу на пудинге ― он казался теперь полевым госпиталем, стоило там оказаться покалеченному.       Под ногами проваливалась влажная земля, трава грызла щиколотки, в дождливую погоду много комарья ― заедало ляжки. Билл всё равно шёл       просто ёбаный зверь       хер знает чем ведомый.

* * *

      Грей торчал во мраке под куполом цирка ― униформисты таки Билла не наебали ― с бутылью сомнительного с виду пойла. Сделать вид, что не пил, он даже не попытался ― курил, сидя на барьере вокруг цирковой арены, и тонул в сизой дымовухе, размывающей его силуэт. Оно и лучше ― Билл не так боялся.       Он ступил к нему ― обязательно с левой ноги, примета ведь ― и замер напротив. Что-то во внешнем виде Грея намекнуло ― приходу Билла он совсем не удивился. Выучил уж его, видно, как изречение Бёльке в лётном, ― от первого до последнего пункта.       ― Чё здесь де-елаешь?       ― Пью да курю.       Билл посмотрел на стоящую меж ними бутылку с поблёскивающими гранями ― почти пустая. Ох и двинуть бы ею покрепче по Греевой тупой башке. Вряд ли ему станет хуже ― пойло по мозгам могло долбануть похлеще.       ― У тя ко-онт-тузия. Хорош жрать.       ― А ты мне не указ, штиблет. Вали либо падай рядом и закрой рот.       Внутри нарастала дрожь ― словно вдалеке на испытательном полигоне долбануло и по ногам до макушки прошлась вибрация ― от страха перед таким Греем.       Ох, клялся ж недавно самому себе ― не зассыт перед ним, нашёлся тут монстр ― хлеще того, что под мостом, который стащит в стылую воду за щиколотку. Билл чувствовал его цепкие когти на ноге ― и орать орать орать бы ма-аммаа! ― а рот не открывался.       Ветер тормошил брезент у входа, впускал прохладу, вот бы прижаться к Грею сказать об униформистах поделиться что с Себейго слыхать лягушачьи песни спросить       о чём.       Билл не-на-ви-дел ― пьяного Грея, его масленый взгляд-запах-насмешливость на скуластом лице ― и что-то ещё чуждое в глазах, прежде не виданное. Он оценивал, блядь, ― то ли Биллово тощее тело, завёрнутое в льняную рубаху, как у сраной нимфы из Джорджиных снов, то ли варианты его невысказанных монологов.       Первое пугало больше. Рядом Билл не сел. Грей недовольно вздохнул и стряхнул пепел в тырсу.       ― Учить пришёл, м, шкет? Думаешь, дорос?       Он не угрожал ― но в тоне было что-то натянутое, как резина воздушного шарика ― который надуваешь до предела и жмуришься.       ― Дорос. Я ду-умал, ты скумекал с того раза, что не до-должен жрать. И о-опять за своё?       ― Какой я плохой.       ― Да. Ты у-ужасный человек. А как же слово лё-лётчика?       ― Я его не давал, егоза.       ― Дай се-сейчас.       ― Нарушу.       Билл вздохнул ― ну на каждый снаряд у этой суки находился ответный.       А ты-то, малой, думал, что нет ничего страшнее отгремевшей войны.       Билл бессильно опустился перед ним на корточки, сжавшись в комок, ― думал, хоть так их лица будут на одном уровне. Проебался ― как на уроках, посвящённых точным наукам.       ― За-ачем ты пьёшь, Роб?       ― Может, усну.       ― Ты же не до усрачки накидыва-ваешься?       Грей покачал головой, затянувшись ещё разок, ― и кинул сигарету под ноги, набросив на неё тырсу ботинком. Биллу не предлагал ― а он бы и не клянчил ― пошёл он на хер со своими «Кэмел».       Ты, малой, забыл ― от других уже покашливал.       ― Сядь, ― он похлопал по барьеру ладонью.       У Грея не было манеры приглашать-упрашивать-звать ― не напиздел со званием, только так отдавал приказы. Билл в этот раз не подчинился ― наряд вне очереди за это обычно тоже бывал.       ― Ненави-ижу, када ты на-накрысячиваешься.       Грей понимающе кивнул, убрав ладонь, ― и замолк, не собирался говорить с Биллом, как сраный партизан в плену, ― как ни бейся.       Ладно уж, малой, не жопься.       Билл встал и плюхнулся рядом с ним, подтянув к груди колени, ― так теплее-лучше-безопаснее. Раньше казалось, что одно Греево присутствие гарантировало защиту ― только, видно, если он не поддатый. Грей из тех мужиков, которые способны если не на всё ― то на очень многое, не умеют держать при себе огромные руки ― и затаскивают к себе на колени ― посиди, детка, здесь ведь намного удобнее, правда?       От него пахло пойлом и табаком ― а от рубашки ещё чем-то, из-за чего позорно теплело в животе. Билл стиснул пальцами ног край барьера.       ― Я жрал, когда вернулся с войны. Дохера жрал. Глушил бутылки одну за одной, не брился, не мылся сутками и всё думал ― просплюсь. Вырубался на маленько, потом начинала разламываться башка, потом лихотило. Но вырубался.       ― А та-аблетки?       ― Да от аскорбинок больше пользы.       ― Ты ж их и ща при-инимаешь.       ― Нельзя, как я, малой. ― Билл чуть крепче стиснул край барьера. ― От этого загнуться можно.       ― От бу-ухла можно за-загнуться. С твоим… ― Он постучал по виску кончиком указательного пальца. Грей не обратил внимания ― и он чуточку смягчился, глядя на его мрачное во тьме купола лицо: ― Те ле-егче, када ты вы-ыжрешь?       Грей пожал плечами.       ― Нет, если не сплю. В голову всякое лезет.       ― Чё?       ― Не помню. Всякое. Похоже на свалку.       ― А се-сейчас?       Лучше б ему не спрашивать.       Он опять пожал плечами ― дрожащим большим пальцем потирая ноготь другого, будто соскребал грязь ― или хотел избавиться от боли. Может, опять начинала ныть голова, будто только что очухался в чехословацком госпитале.       ― Думаю, чем от тебя пахнет, малой.       От него небось несло после работы в цирке ― просто Билл не ощущал       здесь легко простыть       хоть запах пота и улавливал быстро ― вытренировал отец, как полицейскую ищейку, возвращаясь со смены каждый ёбаный вечер. Билл повернул голову к плечу, негромко вдохнув, ― от рубашки вроде ничем не пахло.       ― Ты не понял.       Ты просто глупенький, малой, ― вон как щёки зажгло, хоть ледяные ручонки прислоняй ― и грейся.       ― Вчера ты пах зубным порошком. Мылом. Сейчас вроде сеном. Так, блядь, чисто, Билли.       Наверное, надо было сваливать       он ест мальчиков вроде тебя уильям       а Билл не шевельнулся ― со слишком уж слышным отчаянием говорил Грей.       ― Чё-то нашло на меня. Вчера. Я не должен был.       Билл молчал ― Грей выглядел слишком опасно, чтоб сказать ему ещё-хчу и признаться, что понра       вилось это надоедливо в голове ― как Бланкины нитки для шитья, Биллу палец бы проколоть иголкой веретена, уснуть насмерть и всего этого не о-щу-щать.       ― Ты-нзвал-мня-выпздыш.       ― Прости, малой.       ― Про-ощу, Роб. Если от-тветишь на кое-чё.       ― Валяй.       ― Тя-ко-мне-тнет?       Грей даже не взглянул на него в ответ, не нахмурился, не рыкнул совсем блядь мозги лошади вылягали а? ― он продолжал тереть ноготь и выковыривать из-под него грязь-краску-кольдкрем.       ― Знаешь, как это называется, Билли?       ― Знаю.       Билл спрятал лицо в коленках, жмурясь. Они молчали. Это сошло бы за ответ.       ― Иди к себе. Здесь холодно.       Билл поднял голову, моргнув, ― Грей выглядел опасным-уставшим-задумчивым, в таком состоянии нельзя его кидать.       ― А ты, Ро-об?       ― Иди к себе, Билли.       ― Я тя з-здесь не ос-оставлю.       О, малой, ну что за неуместное благородие ― когда смотреть легче на ядерный гриб, чем на него.       ― Уходи и ложись спать.       ― А ты? Ты п-придёшь? Роб?       ― Приду, когда уснёшь.       Уговорить Билл его не в силах, а тащить на себе такую орясину не смог бы ― его и на сраный дюйм не сдвинешь.       Билл снова с опаской глянул на бутылку и поднял её, когда встал. Грей даже не пытался отнять-возразить-уговорить ― как тогда, за стакан пойла.       ― Не хо-очу, чтоб ты бу-бухал.       Он прижал холодную бутыль к себе и слабо вздрогнул, помялся какое-то время ― пусть хоть даже иди уже выпиздыш а скажет, ну хоть, блядь, что-то, ― да Грей молчал. Билл хотел добавить что-то ещё ― но тихо ушёл, баюкая бутылку, как подкидыша. Едва вышел ― по ногам больно хлестнул брезент, ― зашвырнул её так далеко, как смог, ― только битое стекло грохнуло.       Ночевать в вагон Грей так и не явился ― словно знал, что Билл не сомкнул глаз.

* * *

      Он завалился только под утро ― Билл, притворившись спящим, словно в детскую вновь вошла проведать мать после десяти, прислушался к скрипу песка под его ботинками. Облегчение было настолько велико, что он и не вспомнил ― придётся подметать-прибираться-мыть пол.       Чтобы выдохнуть, надо совсем немного. Билл вроде как понял мать, которая ждала со смены на заводе Зака Денбро, пусть её метания из угла в угол и казались забавными. А ещё она тревожно вздыхала и теребила волосы. Билл поймал себя на этой мысли ― когда к голове поднялась рука поправить чёлку.       Днём он торчал в шатре Бланки и наводил порядок у курлыкающих голубей. В последнее время она не уходила ― а рассказывала о какой-то любопытной ерунде. Может, виной тому уиндемские дожди ― Билл очень уж сомневался, что ей приятна его молчаливая компания.       Обычно он слушал Бланку ― да сейчас отвлёкся, потеряв нить её задумчивых рассуждений и вымывая засранные птицами жерди. Билл думал о вчерашнем       знаешь как это называется малой?       и всё никак не мог понять ― пугало ли это его, нравилось или притягивало ― своей неправильностью, словно взамен наобещали комиксы о Диком Коте, шоколадных лягушек «Фреддо» да в придачу починенный Сильвер.       Билла, которого он видел в отражении зеркала в спальне тётки Энн в марте, это напугало бы до усрачки, как хлопок двери кабинета директора школы и грузные шаги под его говяжьей тушей. Нынешний Билл прикидывал, что могло бы ожидать его дальше, ― и от этого позорно алели щёки       думаю чем от тебя пахнет       и тяжелело в животе.       Ладно тебе, малой, он просто наканифолился ― как отец в сорок первом, помнишь, после победы «Бруклин Доджерс» над «Сент-Луис Кардиналс»?       Наканифолился ― но говорил осмысленно-твёрдо-устало       так блядь чисто билли       как все мужики, которых как следует швыряет. Война похлеще самых жестоких мальчишек ― пинала ногами по голове-животу-почкам ― и не останавливалась, когда харкали кровью-слюной-слизью.       ― Что там, въелось?       ― А? ― Билл дёрнул головой и посмотрел на Бланку.       Она латала костюм цыганскими иглами, рассевшись слева в отсыревшем плетёном кресле не хуже баронессы.       ― Ты трёшь в одном месте минуты три, el chico.       Наблюдательная, чтоб её, словно со страниц Тозиеровских книжонок перемахнула. Билл посмотрел на тряпку, на жердь, на голубей с краю ― и ощутил, как щёки потеплели сильнее, словно декабрьский снег ворохом приложил.       маленький несмышлёный       ― Опять не выспался?       Билл поглядел на неё ― всматривалась, как в свои гадальные карты. Он вздохнул, поначалу мотнув головой ― побаливала то ли от недосыпа, то ли от мыслей, которые всё множились множились множи       нет, работа совсем не шла. Билл ополоснул тряпку в ведре, выжав и кинув её на ободок, ― в серой-мутной-вонючей воде видать отражение уставшего мальчишки.       Когда ты успел так истаскаться, малой? Сопляк бы тебя не узнал.       ― Можно с тобой по-оделиться?       ― Чем угодно. Закончил?       Бланка не глядела на него ― вставляла нить в иглу, склонив к плечу голову. Пришлось домывать ― она любила, когда у голубей чисто. Напоминала этим мать ― та вроде как тоже билась билась билась ― лишь бы привить мальчишкам       лучше б у меня родилась девочка       любовь к чистоте.       так блядь чисто билли       После уборки он устало сел у неё в ногах ― как кот, наблюдающий за шитьём хозяйки. Билл склонил голову на колени Бланки ― от юбки тянуло запахами пыли-пряностей-помёта птиц. Тянуть из него, как из прогулявшего прошлый урок школьника, ничего не пришлось ― Билл говорил говорил говорил о вчерашнем ― и даже не представлял, что с такой лёгкостью выложит ей всё, из-за чего болело в груди.       В партизаны его ни за что бы не приняли.       Тебе не место на войне, малой, ― хоть и вчерашний бой ты вроде как выиграл, а мясорубка ― впереди.       ― Кто-то пьёт не от хорошей жизни, el chico. Вон возьми цирковых мужиков ― судьба у них незавидная. А у твоего Rolando… ― Бланка вздохнула. ― Видно, и того хуже.       ― Я п-понял. Про па-араллельные линии. На его руке. ― Билл поднял голову ― она смотрела на него с благородным кошачьим безразличием, не моргая. ― Не с-спросишь?       ― Это чужой секрет, а раскрывать их кому попало нельзя.       Билл опустил глаза, вынужденный согласиться, ― Грею вряд ли бы понравилось. Писаных-неписаных законов армии он не знал ― но помнил мальчишечьи: за такое хорошенько пиздили. А суровые мужики, бывало, мало чем отличались от мальчишек.       Билл глядел на узоры Бланкиной юбки ― и всё хотел понять, как вытащить Грея из всего этого дерьма, в котором он увяз. От такого долго не протягивают ― и таких, как он, никто потом не вспоминает.       Может быть, Грей и вовсе не нуждался в помощи ― малолетки, который себе-то помочь не мог, которому поднимать сопляка, который просрал своё детство. Сам от себя не ожидая, он всхлипнул ― и утёр нос запястьем, придержав рукав рубахи пальцами у основания ладони.       ты мужик или кто?       ― Что такое? ― настороженно спросила Бланка ― будто обезвреживала бомбу, от которой образуется нихеровый кратер.       ― Не-хчу-чтоб-он-пи-и-ил…       Словно все проблемы ― и их тяга друг к другу ― из-за этого.       Зак Денбро давно бы в нём разочаровался ― Билл не мужик, а обыкновенный мальчишка, которому, когда хреново, хотелось реветь до судорожных всхлипов. При Грее он делал это навзрыд ― а сейчас с глухим мычанием, уткнувшись в ладони.       Он и сам не знал, кого жалел больше ― Грея или обессилевшего себя.       ― Ну что ты, Гильермо, ― прозвучало неожиданно ласково, по-матерински, но Билл не отнял ладоней от лица и копил в них скользкую влагу, ― не отчаивайся.       Бланка мягко опустилась рядом ― только юбка зашуршала ― и обняла его. Билл отвык от женских прикосновений ― мать особенно не баловала, хоть и настаивала, что он чувствительный мальчик, когда отец пытался вырастить из него настоящего мужика. Однако не вырвался ― и подался к её тёплым-рукам-мальчишеской-груди. Бланка пахла сладковатым потом возле ключиц какой-то косметикой по-испански чуждо ― как если б он сошёл с парохода в Ла-Корунье, ― но в то же время знакомо.       Так пахло от матери. И обнимала его Бланка, поглаживая по волосам, ― как мать.       А он всё равно ревел, мокро похныкивая в её ключицы, ― нарастающее нытьё в голове пророчило мигрень. Такой, как у Грея, ему всё равно не страдать.       ― Я-тк-зпутлся.       ― Оно и хорошо. Вдвоём выпутываться проще. Можно разорвать даже самые крепкие нити. Ну вроде моих.       Билл поднял голову, обхватывая её предплечья ― будто только за Бланку и держался.       Грей себя нитями крепкими сковал ― такие не распутать, не разорвать, не разгрызть.       ― Ты сильный мальчик.       Билл только головой замотал, опуская глаза, ― стыдно, что теперь и она видела       ты мужик или кто?       его слёзы. Каждый раз казалось, будто не осталось уже соли ― чай, не море, чтобы сцеживать при любом урагане, ― и каждый раз Билл ревел так, как никогда в жизни.       хнычь сколько влезет       Это потому что Грей разрешил, это потому что Грей видал чужие слёзы там, в Европе.       ― Слабый бы сюда не пришёл, ― заверила Бланка, вытирая его заплаканное лицо. ― Ну или давно бы сбежал. Не жил бы с Rolando в одном вагоне, не хотел бы ему помочь. Ты ведь хочешь, Гильермо?       Ох, малой, да откуда у тебя ― на это силы?       Но он закивал ― голос Бланки внушал подобие уверенности, и из-за чёртовой девчонки казалось, что он сможет всё ― и войну в одиночку выиграть. Война давно отгремела на фронтах востока да запада, сбежала побитой собакой под грохот праздничных фейерверков ― а Билл продолжал сражаться, о такой войне ни в одной программной статейке не сказано.       Бланка продолжала вытирать его слёзы, и Билл покосился на левое запястье ― оба всё ещё скрывали цветастые платки да браслеты.       ― Чё с твоими ру-уками?       ― Ты правда хочешь знать?       Месяц назад Билл и спросить бы не осмелился ― а теперь, блядь, да, хотел. Была одна очень важная истина       всех спасти невозможно уильям       которую он так и не усвоил от матери ― наверное, потому что скармливала она её просто так, без молока.       Бланка вздохнула, в последний раз погладив его по щеке ― снисходительный жест, твоя взяла или вроде того. Грей так скоро ему в руки ни за что не сдастся ― хвалёное солдафонство, блин, да гордость капитана эскадрильи.       Бланка выпрямилась, развязывая тряпьё ― получалось нервно, словно хотела рывками, но сдерживалась. Она ненавидела эти тряпки да браслеты ― а Билл-то надеялся, что это всего лишь цыганское барахло.       ― Слышал о Гражданской войне в Испании?       Билл кивнул ― на глаза ему попадалась пара хемингуэевских репортажей из «Кольерс». Бланка криво улыбнулась ― явно не хотела об этом говорить. Он вроде как вызубрил эти защитные реакции ― в школе учили нырять под парту и скрещивать над головой руки в случае воздушных налётов, Бланка улыбалась ― натянуто, будто уголки губ прошиты леской, а Грей дымил да бухал ― хреновые привычки.       ― У нашего дома цвели апельсины, когда это случилось. Стоял такой невероятный запах, ты бы знал. ― Она на миг перестала развязывать тряпьё ― и лицо посветлело ― но тем светом, который Биллу не нравился, ― от смертельной тоски по старым временам. ― По вечерам бабка рассказывала легенды, которые мы слышали сто раз, да ворчала на Альту. Однажды собака разлаялась ― громко, аж охрипла. Бабка ворчала-ворчала, а потом Альта притихла. В дом вломились люди, много людей в военной форме… Кто-то из «Рекете», кажется. Это не так важно ― они пришли мародёрствовать, а с чьей стороны ― да плевать. Не то чтобы мы поддерживали режим ― выживали как могли, понимаешь? Кого-то это не устраивало.       Она ненавистно расправилась с последними узлами.       ― Они застрелили бабку, поубивали всех мужчин в доме ― за сутки до этого они выходили на демонстрацию. О, если б я знала, что за это можно умереть… И от чьей руки? Националистов?       Бланка высвободила руки ― и Билл распахнул глаза ― уговаривать себя сдерживаться, лишь бы её не обидеть, было выше его сил.       На запястьях она прятала, как контрабанду, круглые, некогда воспалённые и глубокие ― едва ли не до костей ― ожоги. Кожа затянулась ― человек, как персонаж комиксов, вообще удивительно способное к регенерации существо, да следы были хорошо заметны до сих пор ― багряные-высохшие-шелушащиеся, как найденные под илом монетки, зарытые с прошлого лета.       ― О-откуда это?       ― Нас, выживших, допрашивали. Поизмывались над всеми, а надо мной… Решили: что взять с девчонки. Ничего, потому что я ничего не знала. Ничего, кроме…       Бланка замолкла, и глаза её увлажнились. Билл видал униженных женщин и знал этот затравленный взгляд ― бери что хочешь. А она гордая: пусть берут что хотят, но не притрагиваются.       ― С-скока те было?       ― Шестнадцать.       А у кого здесь не осквернена юность?       Билл неуверенно взял её руки в свои, большими пальцами поглаживая внутренние стороны запястий ― шрамы царапали подушечки.       ― Как ты сбе-бежала?       ― Удалось договориться с охраной и несколькими вроде меня. Не могу я взаперти.       ― И сра-азу попала сюда?       ― Ну… Поскиталась-поскиталась с тридцать восьмого ― и спустя лет шесть оказалась в цирке.       ― У-ужасно.       ― Ты тоже здесь.       ― Я о ру-уках. Это можно вы-вылеч-чить?       ― Такие раны не заживают.       Билл сомневался, что она говорила лишь о руках.       от хорошенькой судьбы сюда не сбегают       Он хотел обнять Бланку ― да не решился ― было в её взгляде-осанке-лице что-то, что подсказало ― в жалости малолетки она не нуждалась. Наверное, если б он не хныкал, она бы позволила.       Да Грей говорит, ему вроде как можно       хнычь сколько влезет       но не говорит, когда станет нельзя. Небось когда Биллу тоже стукнет двадцать восемь и по голове.       Единственное, что он мог, ― поцеловать её замученные руки. Бланка улыбнулась ― и вновь взялась наматывать на них тряпьё.       ― Сохраню твой поцелуй. Такие, бывает, лечат.       ― Дай я.       Билл перехватил платки ― и взялся обвязывать Бланкины запястья. Когда поднял взор ― столкнулся с её ― и материнским или сестринским обожанием.       ― Знаешь, будь мы вместе, мы бы всё преодолели. Только сердце ты отдал уже другому.