Давай переродимся вместе...

      На улице уже за полночь, а сон всё никак не хотел приходить. Олежа перекатывался с одного бока на другой, но никаких результатов это не давало. Наоборот, чем больше ворочаешься, тем больше навязчивых мыслей начинает лезть тебе в голову. И Душнов этому совсем не рад. Только недавно прекратил думать об Антоне, а теперь ещё и это? Так не может продолжаться.       Дима же прекрасно спал, подмяв одеяло ногами под себя. Немудрено, быть студентом это не так просто. Иногда Олежа думает, что после такой системы образования можно на раз два стать гуру одиночества, научиться готовить любой ресторанный шедевр из подручных средств и… спать в любой позе и в любое время. Явно не наш случай.       Олежа ещё пару раз переворачивается, останавливая свой выбор на красивом фоне, состоящим из голой серой стены. Сон совсем не идёт… глаза бегали туда-сюда, словно искали какой-то предмет, за который можно зацепиться, хоть это было и бессмысленно. Душнов нервничал. И нервность эта очень сильно раздражает, что вкупе даёт невиданный удар по режиму.       — Олеж?.. — призрак тут же поднимает голову, склоняя её к собеседнику. Дима бормотал это в подушку, так что половину слов просто зажевало. — Ты че не спишь?..       — Да как-то… — заминается, чешет затылок… всё, как обычно, в общем-то. — Не хочется.       — А если честно?..       — Не могу, — сдаётся Олежа, укладываясь на спину и скрещивая руки на груди. Брови призрака тут же хмурятся. — Не уснуть мне.       — А че так?       — Ты постоянно дурацкие вопросы задаешь? — всё также хмурясь, отвечает Душнов. Дима наконец отлипает от подушки, сонно потирая глаза. — Сам же прекрасно знаешь…       — Если ты о том, что произошло, то ты не должен себя винить, слышишь? Здесь вообще ничьей вины нет. Я…       — Господи, я не об этом! — восклицает Олежа, смущаясь. — Ну, об этом, только… всё это как-то странно, тебе не кажется?       — Нет… я помог тебе и… не вижу здесь ничего плохого.       — Я… просто я чувствую себя предателем… и эта мысль не даёт мне покоя.       Олежа перестаёт быть сердитым, подминая губы, чтобы вдруг опять не пустить слезу. Будь проклята эта чертова сентиментальность!       — Кого ты предал? — удивляется Побрацкий, внезапно переставая быть сонным и обретая искренний интерес к произошедшей ситуации. — И почему я узнаю об этом только сейчас?       — Это очень личное.       — Я живу с тобой в одной комнате, проживаю с тобой твою смерть, так что, пожалуйста, не надо вот этого… а вдруг, это важно?       — Не думаю… хотя…       — Видишь, ты даже сомневаешься! Так что давай рассказывай.       Дима поудобнее устроился на кровати, словно ребёнок готовится услышать сказку на ночь. Подложил подушку под ноющую спину и сложил руки домиком на животе. Ну прям царь.       — Эм… вообще, я думаю, лучше не стоит, — мнётся Олежа, виляя хвостиком от нервов. Руки призрака как будто вспотели, покрылись какой-то дрожью, будто Душнов будет рассказывать историю о том, как кого-то грохнул тяжёлой книгой по голове и сжёг труп. В самом-то деле… Дима прав же, да? Нужно ему сказать… он ведь… друг? Или не друг?       — Слушай, Олеж, я понимаю, волнение и всё такое… но это правда очень важно. Может, эта информация нам как-нить пригодится? Сам подумай…       — Ладно, ты прав. Уговорил.       — Тогда начинай.       — В общем… — Олежа кашлянул, отведя глаза в сторону. — у меня были отношения, о которых никто не знал… и… не знал о них никто потому, что я… встречался с мужчиной.       — Реально? — спрашивает Дима, ловя на себе знаменитый взгляд «ты серьёзно?», после чего прописывает себе хорошего такого леща за тупость. Побрацкий махает руками, мол, продолжай, ничего страшного.       — Я очень сильно его любил. Так, как никого не любил… — Олежа складывает руки на коленях, без понятия, чем ещё можно их занять, лишь бы не мельтешили вокруг. Призрак поправляет волосы, максимально прилизывая их назад. — И он дорожил мной. Тоже любил больше всего на свете. По цветочку дарил каждые выходные, помогал по учёбе, как мог… помню, как мы на Новый год ходили за ёлкой, чтобы её в общагу поставить…       — Клёвый чел, — односложно отвечает Дима не сумев придумать иного способа как-то поддержать монолог одного великомученика.       — С ним всегда было интересно…       Олежа горько ухмыляется, переводя усталые глаза на окно, за которым вовсю бренчал дождь. Наверное, слышно даже на самом верху…       — Антон был, не знаю, лучиком солнца в моей жизни? Не смог придумать метафору получше… — разводит руками в стороны.       — Антон? Звездочкин, что ли? — непонимающе смотрит на призрака Дима. Тот кротко кивает. — Стоп. Я ваще ничего не понял. Ты… и Антон. Ну, это же несовместимые вещи! Это… это как… как… как молоко и пиво!       — Интересные у тебя аналогии, — улыбается Олежа. — Увы, всё именно так. Мы с Антоном… долго встречались.       — И ни одна душа об этом не узнала? — кивок. — Всё равно не понял… нет, я как бы за мир во всем мире, просто… я смотрю на Антона в универе, а потом смотрю на тебя… ну разные же вещи!       — Я тебя расстрою, Дим, так происходит в большинстве случаев. В тихом омуте, как говорится, черти водятся…       — Ну пиздец… таких новостей я ещё не слушал на ночь глядя.       Они молчат ещё несколько минут, пока Побрацкий пытался переварить всю информацию, а Олежа пытался перестать думать об Антоне. Не хочется. Больно. Это же как сковырнуть давно зажитую рану, при этом после посыпать её солью. И лучше бы Олежа вообще забыл то, что было с ним в жизни, потому что крутить у себя в голове моменты того, когда тебе было хорошо, как заезженную пластинку не очень весело. Обычно после этого хочется лишь сесть у окна и…       — Дай мне сигарету.       Просит Олежа. Даже нет, не просит. Требует.       — Что? Тебе зачем?       — Хочу. Ты же куришь, когда тебе плохо. Вот и я хочу.       — Может, не надо? Прости, что затронул эту тему, я больше не буд-       — Дай. Мне. Сигарету.       Голос Душнова стал твёрже, острыми нотками, точно иголками, вонзаясь в слух. Призрак взлетел с кровати, застыв у постели Димы.       — Ладно, хорошо… только ты, это, не злоупотребляй. Не знаю, как у привидений с зависимостью…       Олежа ничего не ответил, принимая из чужих рук чапман с яблоком. Где-то Душнов уже видел эти сигареты, правда, у кого, узнать не представляется возможным.       Побрацкий аккуратно поджигает сигарету в светящихся в темноте руках Душнова, наблюдая, как тот всё ещё не решается закурить.       — Ты, это… быстрее, она кончается, — напоминает вскользь Дима, усевшись по-турецки на кровати.       — Знаю.       Всё же затягивается. И… это довольно необычно. Олежа в состоянии призрака курил сигарету всего один раз. И то, это было потому, что люди его окончательно задолбали. Однако, сейчас это не кажется таким противным. Сигарета с кнопкой хотя бы давала какой-то вкус, который Олежа чувствовал еле-еле, на кончике синего языка. Душнов посмотрел наверх. Облачко сизого дыма врезалось в потолок…       Затягивается ещё несколько раз, урывками, будто боясь этой несчастной сигареты как огня. Со стороны, наверное, выглядело совсем не круто, как думал Олежа, наблюдая за старшеклассниками в детстве.       — Тебе легче? — шёпотом спрашивает Дима, решаясь прервать гнетущую тишину.       — Есть немного, но… всё равно, это плохой способ что-либо заглушить.       — Мне помогает.       — Ты только губишь своё здоровье… ладно, не мне тебя учить.       — Давай сюда, — Дима мастерски подхватывает бычок из чужих рук, кидая его в самодельную пепельницу к остальным. Да, конечно, Мария Семёновна строго-настрого говорила не курить в комнатах, но кому какая разница? Что, бедные люди, когда к сессии готовятся, не могут и сигаретку выкурить?       — Спасибо тебе, Дим… за всё.       — За что? Я ничего и не сделал толком.       — Нет, в другом смысле… за то, что ты честен и искренен со мной. Я очень ценю это.       Олежа опять покрывается голубым румянцем, что Дима никак не мог не отметить, улыбаясь.       — А я рад, что ты мне рассказал про Антона. Теперь я знаю чуть больше о тебе… теперь я хочу курить. Ну вот, ты сбил мне весь мой режим!       Шатен весело соскакивает с кровати, чуть не падая, запнувшись об бутылку недопитого вина. Олежа лишь мило улыбается, смотря как Дима открывает окно, чтобы не задымить всю комнату и берёт к себе на колени свою пепельницу.       — А у вас с Антоном всё было… ну, серьёзно?       — Да.       — Извини, что много спрашиваю… — Дима резко затягивается, тут же сбрасывая пепел в коробочку.       — Я понимаю, у всех внутри присутствует подобный интерес. Это абсолютно нормально.       — Да уж, порой готов отрезать себе язык за это…       — Не стоит всё воспринимать так. Вообще, я бы лучше не вспоминал о нём. Никогда.       — Отчего же?       — Я всё равно его уже не верну, не верну того, что между нами было… да и не хочу.       — Почему?       — Потому что… я привязался к кое-кому другому.       — Да ну? Правда, что ли?       — Ой, заткнись!       По комнате раздался звонкий смех, пока из окна шёл сизый дым от сигарет, растворяясь в шуме проливного дождя под луной… Конспект пошевелился.