Давай переродимся вместе...

      Зимние каникулы потихоньку отошли на задний план, заставляя сотни тысяч студентов недовольно просыпаться под визг надоевшего будильника и таких же соседей. Почти все встретили так утро одиннадцатого января… кроме Димы.       Побрацкий сладко потянулся в тёплой постели, разлепляя сонные глаза, встречая перед собой побеленный недавно потолок. Голова автоматом развернулась к тумбочке, хватаясь за заряженный за ночь телефон, дабы вновь пролистать ленту новостей. Ничего нового там естественно не появилась, кроме пары новых фотографий однокурсников с прошедших вписок и дискотек. Скучно.       — Доброе утро, Дим, — голос Олежи внезапно окропил комнату звоном. В этот раз Душнов решил обойтись без привычного расспроса про чужие сны, просто примостясь под боком у шатена. Признаться, последнего это нехило взбодрило, заставив вытянуться в кровати по струнке.       — И… тебе… Олеж, — промямлил Дима, приобняв призрака. — М…Как дела?       — А сам как думаешь? — усмехается Олежа. Дима сквозь пол хочет провалиться от того, насколько сказанное ранее тупо. Рука сжимается сильнее и пот нервно струится по виску, ибо ещё чуть-чуть и… — У тебя всё хорошо? Ты какой-то… нервный…       — Я в порядке. Забей. Давай вставать.       Побрацкий резко вскочил с кровати, хватая и напяливая заранее постиранные матерью джинсы. Накинув тёплый свитшот, Дима открыл дверь и пошёл на кухню, в надежде отыскать что-нибудь съестное из залежавшихся салатов. На кухне было ужасно тихо. Часы мирно постукивали в такт рано проснувшимся соседям, что решили спозаранку установить полку, а домашняя кошка тихонько посапывала у себя на коврике рядом с холодильником. Открыв его, Побрацкий засучил рукава и полез в дальние закрома, дабы отыскать хоть что-то свежее. И поиски увенчались успехом, в руке покоился салатник с шубой, недоеденной за эти дни.       — Ты бы может сначала проверил её, мало ли она уже стухла? — подсказал Олежа, влетая на кухню. Душнов смущённо улыбнулся, замечая на себе внимательный взгляд Димы, и сёл на подоконник, поджав руки. — Прости, что лезу.       — Да нет, всё нормально, я проверил.       И правда, шуба нисколько не стухла, учитывая то, что бедная селёдка промариновалась там достаточное время.       — Кхм, Дим… — робко начал Олежа, подождав, пока тарелка Побрацкого не опустеет. — Мы… мы можем поговорить?       — О чем? — с недоумением вопрошает шатен, закинув посуду в раковину. Дима жутко нервничает, его подло сдали дрожавшие руки, что неумело нанесли чистящее средство на губку. Говорить на подобные темы про… их… отношения? Это было чересчур.       — О нас, Дим, — звучало серьёзно. Особенно из уст Душнова, который сейчас был абсолютно спокоен и собран, в отличии от собеседника. — Кто мы друг для друга?       — Я… я… блять, я не знаю, что тебе сказать. Я не уверен, что сам знаю ответ на этот вопрос. Я вообще не вдупляю по этому поводу.       Дима сжал мыльные руки в кулаки, чуть не проехавшись по мамину сервизу на полке. Сейчас очень не хотелось как-либо поднимать эту тему.       — Ладно, я тебя понял. Пока я молчу.       Олежа, махнув хвостиком, скрылся в другой комнате, пока стыд маленькими лапками окутывал Диму, что крепко сжал губы, дабы не окликнуть ушедшего Олежу. Стыдно, пиздец…

***

      — Да, мам, деньги я забрал, паспорт не украли! И консервы твои тоже! Всё, давай, Лере и Саше привет передавай! Да приехал я, всё!       Звонок обрубился. Дима, тяжело вздохнув, свалился на кровать. Сегодня был тяжёлый день. Сначала три часа на товарном поезде в компании с бабушками, от которых Побрацкий узнал все свежие слухи и сплетни от Питера до Чукотки, потом час в такси и, наконец, любимая общага с пошарпанными обоями и недовольной комендантшей на входе. Всё уже такое родное…       — Не спишь? — спрашивает тихий голос рядом. И Дима моментально распахивает полузакрытые веки, обращая всё своё внимание на говорящего. — Ой, прости, я разбудил? Ты уже заснул?       — Не-а… мама просто уже наверное раз пятьсот позвонила и спросила, как у меня дела, — усмехнулся Дима. — А ты что делаешь?       — Смотрю твои материалы с прошлых лекций. Ну, которые были ещё до каникул.       — И как? — Дима с интересом перевернулся на живот, давя лыбу во всё тридцать два, показывая свое присутствие в разговоре.       — Да вроде всё в порядке, если ты начнёшь учить сейчас, то ещё успееешь… ч-что ты делаешь?!       Тетрадь была благополучна выронена из рук призрака, что теперь светились сильнее прежнего. Пальцы Олежи затряслись, озаряя мягким голубым пламенем пространство вокруг. Душнов зажмурил глаза, приоткрыв рот в немом выдохе.       — Приятно? — лукавит Дима, ухмыляясь всё больше и больше. Побрацкий нежно водил одной рукой по спирали конспекта, подушечками пальцев цепляя за особо гладкие места стали. Шатену приносило удовольствие наблюдать за сжимающемся Олежей, что от удовольствия выгнул спину, упав ею на подушку. — Я вижу, что тебе охуеть как приятно…       — Д-дима! А-ах! Что ты… з-зачем?! — Олежа не выдерживает, испуская тихий стон, заставив Диму на секунду остановиться. Душнов заглянул в его глаза, что было большой ошибкой, ибо в ту же секунду сладкая мука продолжилась, усиливаясь в некоторых местах. — Мхм… о господи…       — Расслабься, Олеж, — подначивает Побрацкий, опираясь на локоть, продолжая с ухмылкой наблюдать за Олежей, что не мог найти даже свою вторую руку, потому что глаза до сих пор закрыты, дабы уберечься от пронзительного взора зелёных глаз. — Ты не поверишь, но я уже давно мечтал это сделать. Ещё когда мы были за городом с друзьями… ты такой красивый, знаешь?       — Прекрати! Ах… а-ах! — стоны непроизвольно разносятся по всей комнате, как хорошо, что только один слушатель их удостоен.       — Какой ты громкий, Олеж, — тихо шепчет Дима, приподнимаясь на коленях продвигаясь чуть ближе, нависая над изнывающим призраком. Олежа был прекрасен. Его щеки, поголубевшие до невозможности, его чуть припухшие от холода губы, искрившиеся синевой и его мягкие волосы, распластавшиеся по подушке, словно какое-то произведение искусства… Олежа был идеален. В другом мире нет такого другого… идеального. — Можно я тебя поцелую?       — Мхм, ч-что?.. — не дождавшись ответа, Дима примыкает к чужим губам, мягко целуя каждую. Губы Олежи холодные, с отдалённым привкусом крови и мяты, почти что невесомые, как облака… но Диме это нравится, нравится эта неизвестность, эта мрачность и этот Чёртов голубой свет, который окутывает их двоих в полной темноте, сплетаясь с их телами… глаза Душнова словно омуты, которые засасывают в себя всё глубже и глубже, а Дима только и рад провалиться в эту бездну…       — Ты очень красивый, Олежа, правда… я… я хотел сказать, что я…       Громкий стук в дверь расставил всё по местам. Олежа резко подскакивает, машинально обернувшись к двери, пока Дима, громко матерясь, приоткрыл входную дверь, жмурясь от яркого света.       — Антон? Какого?!.. Что ты тут делаешь? — первый вопрос в лоб слегка удивил Звездочкина, однако тот не растерялся, лишь кашлянув.       — Я пришёл попросить тебя принести завтра на пары свою гитару, говорят, ты играешь неплохо… но я вижу, что я тебе немного помешал… — Антон обвёл его взглядом с головы до ног, хмыкнув.       Дима мимолетно осмотрел себя, поняв, почему Антон на него так посмотрел. Побрацкий стоял без футболки, весь вспотевший и с красными щеками во всю рожу.       — А, да, я тебя понял… короче, иди, я всё принесу.       Звездочкин не успевает ничего сказать, как шатен захлопывает перед ним дверь, громко шипя себе язвительные комментарии под нос.       — Это был Антон?.. — спрашивает Душнов, неловко перебирая край своей рубашки. Получив кивок, призрак синеет ещё больше. — О господи!.. Блин… как я мог…       — Что такое? — Дима кидает ключи от комнаты на полку, тут же обращаясь с Олеже. — Ты переживаешь из-за сомнений?       — Почти. Я просто… я был верен Антону до конца… а тут… вот такое получается…       Призрак тихо бубнит себе под нос, смаргивая несуществующие слезы, пока Побрацкий садится рядом и кладёт руку на его плечо, давая выговориться. Ведь это всегда помогало Олеже лучше всего. Всегда.       — Ты ни в чем не виноват, Олеж, это не предательство и не измена. Ты его просто разлюбил. Такое бывает, я не понаслышке знаю.       — Да, но… я каждый раз вспоминаю его улыбку и мне… так плохо. Я помню каждый день, проведённый с ним вместе. Наш день. Как мы смеялись и плакали… всё было вместе. И после моей смерти он… он даже не пришёл ни разу!       — Каждый человек может переживать горе по-разному… может… может, в душе ему очень хуево. Я тоже любитель скрывать свои чувства и эмоции. Всю жизнь так делал и всегда завидовал тем, кто умеет дать себе волю… такие люди намного сильнее бездушных и черствых.       — Я просто… чувствую, что он меня как будто ненавидит. Будто корит меня за что-то… но за что, я и сам понять не могу. В голове каша какая-то…       — Тебе нужно отдохнуть, мы и так наездились с тобой. Поспи, пожалуйста, завтра тебе станет получше.       Дима вздыхает, аккуратно кладя призрака на постель и присаживаясь рядом. Руки так и тянутся обнять Олежу ещё раз, прежде чем уйти спать, но… так хочется смотреть на него. На его чудесный профиль, на его пусть и усталые, но красивые глаза и прелестные руки, слабо обвивающее собственное тело в попытке защититься от внешнего мира…       — Прости меня, пожалуйста, — говорит Дима.       — За что?       — За то, что я делал с тобой перед приходом Антона. Я понимаю, если ты считаешь меня грязным после этого…       — Нет, вовсе нет! Просто это было… неожиданно… с твоей стороны… — Душнов смущённо отвернулся. — Ты же знаешь мои слабые места. А насчёт Антона… я хочу забыть о нём. Этот человек… сделал много хорошего в моей жизни, однако, он не смог появиться в ней после и открыться мне заново…       — Ты злишься на него? — спросил шатен, придерживая Душнова за руку.       — Нет, я просто счастлив, что могу отпустить его и пожелать ему только хорошего. Вот и всего лишь. Я слишком правильный человек и от этого порой очень тяжело жить… и вообще-       — Я тогда хотел тебе сказать, что я тебя люблю.       Дима молча смотрел в удивлённые глаза напротив и с радостью наблюдал за тем, как в маленьком призрачном сердце заново разгорался огонёк надежды.