Бездомная кукла

Как же тщательно Брегинти старался стереть неудобные воспоминания. В течение его спокойной сытой жизни в хозяйском доме, не было ни малейшей необходимости помнить, как хитростью и уговорами доверчивого, ласкового юношу заманивали на супружеское ложе. Дарили маленькие подарки каждый раз, когда он преодолевал природную стыдливость в очередной грязной игре. Нежно и удобно затыкали рот, чтобы он не кричал от боли, и не жалели масла, чтобы не порвать ненароком живую игрушку. Растленный телом, но невинный разумом, хрупкий Брегинти плакал ночами, подсознательно чувствуя неправильность, извращенность того, что с ним происходило. Долго, очень долго в нем теплилось смутное ожидание чего-то… кого-то, кто придет и вытянет его из липкой трясины, в которую он погружался. Но никто не пришел. Сердце нежное, желающее любви, возвышенной, искренней, стало понемногу черстветь. Соития с хозяевами более не оставляли чувства тоски и стыда. Воспринимались, как должное, обыденное. Все так живут. Куклы существуют для хозяев. Сосуды для духовной грязи, точнее даже, ночные горшки. И вдруг здесь, среди голых туземцев, в лоне дикого мира Брегинти вспомнил обо всем. Вспомнил и понял, что он был прав. Тот стыд, те слезы были правильными и настоящими. Но уже слишком поздно. Никто не вернет ни молодости, ни невинности. Отобранной негодяями жизни. Он смотрел на море глазами, ослепшими от слез, не замечая, как сполз с камня и теперь стоял на коленях, вымаливая прощение у себя прежнего. Плакал молча, без вздохов и всхлипов, слезы жгучие, больные катились без остановки и сразу же высыхали на песке. На затылок легла ладонь. И стала гладить, как гладят маленького ребенка, желая утешить. Лучше б дал подзатыльник, как Вашаю. Тот наелся ядовитых ягод, а Брегинти отравился собственной трусостью и ненужным, бессмысленным смирением. За это не жалеть надо, а бить смертным боем. А может это и не жалость, а издевка? Брегинти отстранился и внимательно посмотрел на шамана, ища подвох. Но лицо Мираяха не дало ему ответа. Сурово сжатые губы, уголки которых опустила долгая и, наверняка непростая жизнь, запавшие щеки, глубокие носогубные складки, строгие брови с редкими серебристыми искрами и спокойная мудрость в глазах цвета застывшей смолы. — Лишиться дома не страшно, — произнес Мираях, — страшно остаться бесприютным в сердце своем. Он поднес свою трубку к губам, втянул дым и закрыл глаза. — Вас создавали против замысла природы, оскверняя божественный дар, принадлежавший моему народу. Боги не стерпели смертельного оскорбления и теперь наказывают мой народ молчанием, — Брегинти казалось, что из-за дыма слова становятся еще более горькими. — А ты, кукла… Сухие пальцы взяли Брегинти за подбородок, повернули в одну сторону, в другую, поднялись вверх по лицу, большой палец мазнул по губам. — Величайший дар, растраченный на игрушку, скорбящую о доле безмолвного скота. И ты не один такой, были и другие. Они не желали принять свое новое убежище, и наша земля отвергла их. Мираях убрал руку и вновь вернулся к созерцанию горизонта. Он молчал, дышал своим дымом и не гнал незваного гостя. И вот так сидеть и молчать вместе оказалось очень даже неплохо, подумал Брегинти. О чем думал шаман, было по его лицу непонятно. Дымок в трубке истончился и погас. Мираях вздохнул и вытряхнул на песок серый пепел. — Найди себе занятие, — посоветовал он, — если хочешь оставаться здесь. Будешь праздно шататься, смакуя свое горе — божественная кровь погаснет. Я дал свое позволение племенам принимать перерожденных лишь с одной целью — вернуть домой хоть часть похищенной предателями святыни. Четыреста лет назад прежний жрец этого храма, — Мираях кивнул на вход в святилище, — Эишар Енакарра и его юный неразумный брат Зенехие по какому-то недоразумению получили божественное благословение. Но вместо того, чтобы употребить полученный дар во благо своего народа, они сбежали в земли людей и поступили им в услужение. Вернее, поступил Эишар, в доказательство своей преданности людям умертвивший единокровного брата и отдавший отмеченное богами тело на поругание людской церкви. А люди? Что они могли сотворить из этого хорошего? Ровным счетом ничего. Они сотворили вас… Я часто задумывался, чем вероломный Эишар заслужил благосклонность богов? Они не могли не предвидеть, как гнилая сущность его распорядится незаслуженным подарком. В чем был их замысел? Или то была лишь прихоть всесильных? Эишар получил силу бога войны. Айдэлин Костегрыз — коварный и жестокий бог. Возможно, он таким образом пытался избавиться от Саринэ — бога мира и мудрости. А может быть… просто развлекался. Но не впрок вышла та шутка. Боги поссорились и замолчали навсегда. Брегинти, чрезвычайно заинтересованный историей, не удержался и написал на песке: «Или бог войны уничтожил соперника», на что Мираях поморщился: — Не пиши чушь. Если бы умер бог, то умер бы его дар, а то, что это был дар именно Саринэ, я не сомневаюсь. Из мертвой крови не сотворить кукол, а кровь Айдэлина не способна к созиданию. «Но при чем тут ваш народ? Если боги поссорились между собой?» — написал Брегинти. Потом стер надпись и добавил: «Эишар и его брат были для богов игрушками. Боги поигрались в куклы, а потом обиделись на весь карийский народ за то, что игра им не понравилась? Простите, но это очень недалекие боги». Судя по выражению лица Мираяха, об этом он не задумывался. Он вообще являл собой воплощение крайнего изумления, и, похоже разрывался между желанием проанализировать написанное Брегинти, либо ничтоже сумнящиеся проломить кукле голову посохом за богохульство. И никак не мог выбрать. Брегинти поднялся с песка и принялся отряхивать ноги и задницу в батистовом исподнем. Шаман вперился взглядом в вышитую на гульфике монограмму и внезапно хохотнул. Затем откровенно прыснул и заржал в голос, запрокидывая назад голову. — И вот такой о замысле богов берется судить. Вот уж действительно шутка Костегрыза… ха-ха-ха! Брегинти пожал плечами. Ну на что тут в самом деле обижаться? Видок у доморощенного кукольного философа и впрямь смешной, так что… Он улыбнулся. — Брегинти! — Вашай вывалился на площадку перед святилищем и в ужасе уставился на хохочущего Мираяха Айдэ и Брегинти позирующего перед ним в одних панталонах. Вчерашняя перепуганная кукла чувствовала себя в обществе зловредного шамана вполне недурно. Брегинти посмотрел на него и снова чего-то застеснялся, да и Мираях, резко переменившись в настроении, глянул недобро, словно Вашай застал их за чем-то непристойным. — Светлое утро, старейшина Айдэ, — поклонился он шаману и сразу обратился к Брегинти уже на языке королевства: — Ты далеко уплыл, мы беспокоились не случилось ли чего? Брегинти смутился еще больше. Бедняга явно не привык, что за него кто-то беспокоился. Вашай хорошо помнил, каково быть хозяйской игрушкой. В лучшем случае, им жаль потраченных денег. — Что с ним случится? — фыркнул Мираях. — Если я его еще не прибил, то уж Отец-море и подавно помилует. — Прошу меня простить, старейшина, — снова поклонился Вашай, — я прослежу, чтобы Брегинти больше не беспокоил вас. Мираях равнодушно пожал плечами, мол делайте что хотите, и, выудив из-за пояса юбки мешочек, принялся набивать свою трубку порошком из сушеной травы. Вашай же подошел к Брегинти, крепко ухватил за руку и повел по тропинке вниз к берегу. Тот не приученный к сопротивлению, послушно шел рядом, и вид у недавней куклы был крайне унылым. Вашай рассердился. — Ох и дурачок ты! — воскликнул он, едва они удалились на расстояние, где их не мог услышать Мираях. — Зачем ты опять сюда пошел? В этот раз ведь не случайно! Заклинаю, не зли его почем зря, не надоедай. То, что Мираях сейчас смеялся с тобой, не значит, что он был тебе рад. Это очень опасный человек! С огромной властью и возможностями. Вожди правят племенами, а Мираях правит всем архипелагом. Брегинти недоверчиво нахмурился и посмотрел в сторону святилища. Старый ворчливый отшельник не производил впечатления, что он вообще кем-то правит. У правителя должны быть слуги, а у Мираяха только посох и трубка. Но он не стал высказывать свое мнение, потому что палец и так уже ныл от «проникновенных» монологов на песке. — Ну не верь, — усмехнулся Вашай, — увидишь. Пошли, ты от голода явно плохо соображаешь. Идти пешком по берегу было куда быстрее, чем вплавь, но когда они достигли деревни, Брегинти снова захотел в воду, чтобы остудить зудящую от жары кожу, но на берег они вернулись только за штанами. В море Вашай лезть не разрешил категорически, а повел Брегинти прямиком к матушке Иссей, где их радушно приняли и покормили горячей кашей и лепешками, а еще Брегинти с изумлением констатировал, что весьма пожилая островитянка и красавец Вашай были любовниками, что не смущало ни их самих, ни всю большую семью уважаемой женщины, с которой Брегинти прямо за завтраком и познакомился. Все-таки в королевстве кукла — это кукла. Там куклы не хохотали заливисто, не хватали прилюдно своих хозяек за задницы и не получали в ответ такой же открытый смех и поцелуи… ну и еще тряпкой по голове, но так игриво, что Брегинти невольно зависть брала. Он никогда не видел таких отношений. Даже его хозяева не позволяли себе поцелуев не в спальне. Правда в спальне они позволяли себе такое, что вспомнить до сих пор стыдно. К счастью, это в прошлом. Брегинти отложил деревянную ложку и подумал, что его руки больше не станут фарфорово-белыми и им не придется дотрагиваться до всякого… по своей воле точно уже не придется. Он доел, поблагодарил низким поклоном матушку Иссей и собрался было вернуться домой, но Вашай задержал его и попросил посидеть. Затем он перешел на карийский и что-то начал обсуждать с Иссей, которая нахмурилась, покачала головой и посмотрела на Брегинти неодобрительно. Тот по старой привычке немедленно сжался, ожидая брани, но ее не последовало. Вашай говорил, а выражение Иссей сделалось задумчивым. — Тебе нужно найти занятие, — пояснил Вашай на вопросительные взгляды Брегинти, — но только какое? Охотников у племени достаточно. Может ловля рыбы? Но мне сказали ты не переносишь плавание в лодке. Иссей перебила его и что-то сказала, показывая на улицу. Вашай замялся, но перевел: — Матушка говорит, что ее впечатлили твои кулинарные навыки. Ты мог бы помогать нашим женщинам по хозяйству, а попривыкнув, решишь, какое дело тебе больше по душе. Брегинти не понял, что именно смутило Вашая. Это ведь прекрасно, если он будет заниматься тем, что хорошо умеет. Он согласно закивал на предложение, и Вашай, как показалось с облегчением, выдохнул. *** Плести циновки из соломы оказалось не сложнее, чем вязать половики из нарезанных на ленты старых кусков ткани. В свое время он мастерски освоил эту нехитрую науку к удовольствию хозяйки, и теперь применял полученные навыки к новым материалам, придавая циновке привычную форму овального коврика. Женщины, в кругу которых он предавался сему занятию с большим интересом следили за его необычной техникой, переглядывались и негромко обсуждали на своем языке. Вместе с ними осваивали плетение и несколько подростков из перерожденных. Брегинти украдкой поглядывал на них и думал, сколько гадкого успело выпасть на долю этих по сути еще детей. Ну больница, это понятное дело. Ее все прошли, как неизбежное зло, без нее куклой не станешь, а вот хозяева… Но дети легче забывают плохое, если оно вытесняется приятными событиями. Брегинти не помнил, откуда он мог такую сентенцию знать, просто знал и все. Он никогда не общался с себе подобными, ни жестами, ни, тем паче словами. Да и другие куклы не искали его общества. Разве тот соседский кукленок иногда рассматривал Брегинти через забор. Но дальше гляделок дело не шло — хозяева раз и навсегда дали понять, что кукле с куклой общаться неприлично. Брегинти был послушным, верил, а кукленок глазел на него до самого перерождения. Дел за день набралось прилично. После плетения перебирали зерно, ходили на ручей за пресной водой, готовили обед, ожидая мужчин. Старики приглядывали за детворой, пока их матери занимались делами. Брегинти слушал чужую речь, обычные бытовые разговоры и, не понимая ни единого слова, чувствовал себя частью этого крошечного общества. Вечером пришли мужчины и снова был небольшой пир для всей деревни, правда не такой торжественный, как вчера, но снова звучала музыка, были танцы у костра, а затем наступила тихая, теплая ночь. Брегинти растянулся на топчане и подложил руки под голову. Необыкновенное умиротворение было у него в душе. Шаман знал, о чем говорит. Дела отвлекают от ненужных самокопаний и тревог. Жаль только… Нет… Глупость. Ньигийяту не нужен унылый старый хрыч. А старому хрычу слишком жирно к свободе и новому дому хотеть еще чего-то. Ну в самом деле! Зачем? Но дурацкие фантазии уже лезли в голову, между ног стало горячо и тесно. У Ньи мягкие теплые губы. Брегинти накрепко запомнил свой первый в жизни настоящий поцелуй. О, Спаситель! Какие безумные тут ночи! Воздух пряный, сладко-соленый будоражит ноздри, мешая спать. Брегинти решительно сел на постели. Это невозможно! Тело горело изнутри, словно что-то ядовитое проникало в кровь и превращало скромную куклу в похотливое животное. То, чего не могли добиться ни Абирус, ни хозяева, с легкостью удавалось карийской ночи. Второй раз подряд. Это пугало. Надо как-то контролировать себя. Остыть. Возле входа стоял кувшин с водой. Нет, не годится. Да и что кувшин, когда там за дверью целое море. Прохладное и ласковое. Нужно пойти поплавать и все пройдет. Луна скрылась за холмами, и путь до моря Брегинти пришлось преодолевать почти в кромешной темноте, что как ни странно получилось у него легко, словно ноги и без хозяина прекрасно знали куда наступать, чтобы не споткнуться. Взгляд же Брегинти был прикован к таинственно мерцающей глади воды. Море звало его в свои соленые объятья и тело послушно следовало зову. Наверное перерождение в климате островов пошло быстрее, и именно оно сейчас кипятит бывшей кукле кровь в жилах. Но почему-то только ему одному. Брегинти покрутился на месте, воровато оглядываясь. Берег был совершенно пуст. Одежду он вновь оставил на берегу, придавив булыжником, чтобы волна ненароком не утащила. Хватит и его одного. Длинные волосы щекотали голые ягодицы. Брегинти удивился, ведь еще несколько дней назад они едва доставали до пояса. Значит точно перерождение. Придется ему учиться заплетать волосы в косы, как у местных мужчин. И украшать перьями, да. Непременно перьями. Брегинти зашел в воду уже по пояс, задрал голову, чувствуя, как дух захватывает от сияющего мириадами звезд черного южного неба. Он упал на спину и, распластавшись на воде, смотрел на свой новый мир. Ах, как все-таки жаль, что ему не с кем разделить своего восторга. Если бы был кто-то близкий… Чьи-то руки обвили его снизу. Едва слышный плеск воды, щекотное дыхание возле уха. Брегинти испугался и рванулся, выворачиваясь, но вместо этого оказался тесно прижат к обнажённому телу, и горячие губы требовательно завладели его ртом. Он попытался встать на ноги, но не почувствовал дна и в ужасе ухватился за плечи незнакомца, против воли, прижимаясь к нему еще сильнее. Тот тихо засмеялся и продолжил целовать куклу, которой совершенно не хотелось сопротивляться. Брегинти, собственно, никогда не сопротивлялся. Но в этот раз он не сопротивлялся с особенным удовольствием. Его отчего-то не волновало, кто его ночной любовник, зачем об этом думать, если от сладких поцелуев кружится голова? Если крепкие объятия так надежны и нежны, что не боишься довериться им? Телу было не страшно, а значит и Брегинти не должен бояться. Он обвил ногами бедра незнакомца, крепкие и мускулистые, разрешая рукам исследовать все, что пожелают. Нет, ничего нового, но теперь прикосновения приносили удовольствие, а зудящее возбуждение превратилось в совершенно конкретное желание, упорядочилось, обрело форму и цель. Брегинти вскрикнул, почувствовав, как в его тело с мягкой настойчивостью вторгаются и привычно закусил губу, потому, что бывшему хозяину не нравились его стоны, но в этот раз все было по-другому. Незнакомец целовал доверчиво открывшуюся шею, обводил губами линию челюсти и ловил слезинки, выбежавшие из крепко зажмуренных глаз, и Брегинти не смог удержаться. Все еще не решаясь дать волю голосу, он поскуливал от растущего возбуждения, сладкой боли и радости подчинения кому-то сильному, как само море вокруг них. Когда высшее наслаждение разорвало его телесную оболочку, вознося стремительно невесомую душу куда-то ввысь к хрустальным звездам, Брегинти отрешенно подумал, что ради этого мига, стоило прожить всю свою долгую и не слишком радостную жизнь. Он не сразу заметил, как исчезли обнимавшие руки. Только легкий прощальный поцелуй в висок и легкое саднение того места, на котором сидят, напоминали о том, что произошло. «Пожалуй, с таким изяществом меня еще ни разу не насиловали», подумал Брегинти, улыбнулся и лениво поплыл к берегу, не испытывая ни стыда, ни возмущения, ни обиды, разве что некоторый интерес к личности, позарившейся его видавшее виды тело, когда в деревне полным-полно юных красивых кукол, гораздо более достойных такого чудесного события. «А с другой стороны, у них нет старческой бессонницы, выгоняющей их на прогулку среди ночи, и вообще, кто рано встает, тому Спаситель подает», Брегинти подобрал одежду и, не потрудившись одеться, побрел в деревню. Какой смысл одеваться? А вдруг по дороге встретится еще какой-нибудь любитель потасканных кукол? Брегинти очень на это надеялся.