Бездомная кукла

Мираях Енакарра поднимался в деревню по тропинке с самым степенным видом, на который только был способен. Давалось это нелегко, особенно, когда сердце то скакало, как сумасшедшее, то начинало пропускать удары, едва показалась из-за плетёной изгороди стена знакомого домика. Можно, конечно, приходить как раньше — со стороны леса, а не с берега, но тогда не будет повода увидеть его. О боги, хотя бы увидеть, ибо надежда на разговор была уничтожена его собственной, Мираяха, рукой, сжимавшей рукоять жертвенного кинжала много месяцев назад… Как же хочется взглянуть хоть одним глазком. Увидеть блестящую черную волну волос в дверном проёме хижины, стройный силуэт, смуглое плечо с уже зажившей племенной татуировкой, насмешливый изгиб губ, которые теперь часто улыбаются, жаль не ему, Мираяху. Только глаз не хотелось видеть. Обвиняющих золотых глаз богорожденного. Не было сил выдержать укоризну в них и лёд непрощения. Не существовало более проклятий, которыми Мираях не осыпал бы себя, но отчего-то не спешили они исполняться, несмотря на то, что божественный огонь вновь горел в святилище. Не кукла заплатила за него своей кровью, но неразумный шаман бросил в жаровню собственное сердце и теперь ежедневно, ежечасно в муках умирал, отвергнутый своим личным божеством. Да, божеством! И дело даже не в том, что огненные вернули Брегинти жизнь, тем самым утвердив его и других богорожденных неоспоримое право на эту землю. Чувство, которое испытал Мираях, когда услышал биение ожившего сердца — сладчайшая музыка, наполнившая его неописуемым, теплым счастьем до самых краев. Именно это чувство подсказало, что он любит, впервые в жизни так глубоко и по-настоящему. Вот только горько кончилась для злого шамана эта поучительная сказка. Ни единого слова не сказал Брегинти, когда очнулся на его руках, едва они вошли в деревню. Кукла резко и без предупреждения спрыгнула на землю, пошатнулась, прижимая ладонь к раненому боку, но тут же жестом решительно остановила дернувшегося поддержать Мираяха. — Не трогайте меня, — четко, чисто и очень тихо произнес Брегинти, выпрямляясь и глядя на шамана тем самым безнадежным, разочарованным взором преданного и глубоко оскорбленного человека. Взором, который Мираях так часто будет видеть в своих неспокойных мрачных снах. Долго стоял в оцепенении, провожая взглядом Брегинти, идущего к хижине и очнулся лишь тогда, когда компания возвращавшихся домой рыбаков приветствовала его низкими поклонами. Он приходил на берег ночами, надеясь, что мистическая южная тьма примирит их, позволит Мираяху объясниться, выпросить.... Нет! Вымолить прощение. Но Брегинти больше не приходил ни на берег, ни к святилищу. И не для кого теперь было петь молитвы. Они оказались не нужны даже богам. Боги хотели жертвенной крови, боги ее получили. Мираях, вымотанный бесконечным ночным ожиданием все равно продолжал служение и пел молитвы. Пел, чтобы придать существованию хоть какой-нибудь смысл, хоть ненадолго забыть о дыре в сердце. Такой же болезненной и смертельной, что оставляет кинжал из человечьей «святой» стали. Искал утешение в затверженных наизусть словах, молясь так искренне, как не молился за всю долгую свою жизнь, уже не ожидая, что хоть кто-то внемлет его отчаянному зову. Иногда, допев последний куплет, он замирал, прислушиваясь, не треснет ли ненароком ветка? Не пронесется ли на грани слышимости вздох, полный благоговейного восторга. И услышав лишь тишину, да вечное пение ветра, прятал в ладони лицо, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. Горькие воспоминания терзали, а ноги сами несли в сторону знакомой хижины. Не дойдя десяти шагов Мираях воровато посмотрел по сторонам и, никого не увидев, направился ко входу. В самый последний момент услышал он глухое рычание и увернулся, когда челюсти ашкири почти сомкнулись на его лодыжке. Мираях выставил посох между собой и серой в черную крапину бестией и отскочил, как можно дальше. Ашкири зарычала, припадая грудью к земле. — Проклятая скотина! — досадливо сплюнул Мираях. Духи бы пожрали этого проклятого Ньигийята и его «свадебные» подарочки. А заодно богов подкинувших вместе с возвращением священного пламени грандиозную подлянку в виде заветов, что огненными буквами начертались на стенах каждого из святилищ архипелага. Один из заветов дозволял брать в законные супруги кукол, независимо от их пола и семейного положения брачующегося. И не было бы Мираяху дела до того завета, не объявись однажды на пороге дома Брегинти процессия из сватов во главе с охотником Ньигийятом… Забегая вперёд, Брегинти предложение молодого воина, к величайшему облегчению Мираяха, отклонил. Сваты и сочувствующие жители деревни пытались некоторое время уговорить таки богорожденного на брак с красивым и благородным Ньигийятом. Но не преуспели — опечаленный жених отбыл прочь, выразив надежду, что однажды Брегинти передумает, и оставив тому все подарки, как и требовала традиция. Один из подарков оказался живым. Мираях издали наблюдал, как изумлённый Брегинти достает из плетёной корзины серебристого котенка ашкири, и даже посмеялся про себя такому неподходящему по его мнению подарку. Зачем кукле охотничий зверь? Он даже на охоту не ходит. Брегинти циновки плести что-ли его научит? Однако, к изумлению шамана, новоиспеченный владелец не только смог приручить котёнка, но и воспитать из него вполне годного сторожа. Проверить эти качества ашкири Мираяху довелось лично, когда в одну из ночей он прокрался к дому Брегинти, чтобы поглазеть на спящего в щель полога. Нечто тяжёлое бесшумно, как тень, свалилось на шамана с крыши и принялось остервенело кусать и драть когтями. Мираях тогда еле ноги унес. Он сам не помнил, как ему удалось сбросить с хребтины хищника. Летел, как ошпаренный через лес, затормозив только в собственной хижине, что пряталась в зарослях неподалеку от святилища, и тут же свалился без чувств, заливая шкуры на тюфяке кровью из многочисленных ран. Очнулся поздним утром от сотрясавшего все тело озноба. Не было сил даже вскипятить воды и заварить лечебных трав. Мираях поморщился, достал из-за тюфяка мешочек со склянками. Яд, особенно тот, что варили умельцы-инквизиторы — дурная замена лекарству, но по крайней мере он сможет дойти до деревни — сестрица Иссей конечно посмеётся, да ещё и тряпкой огреет, но и чаем целебным напоит и раны перевяжет. А главное, не станет болтать лишнего, даже своему молодому любовнику, то есть теперь законному перед людьми и богами мужу — Вашаю. Яд на время убрал боль, заставив онеметь кожу, а заодно губы и язык, да добавил тошноты и резей в кишках. Завернувшись в покрывало, опираясь на посох, Мираях кое-как доковылял до деревни. Возле дома Брегинти гнусная ашкири невозмутимо обгладывала тушку молодого козлёнка. Сам хозяин заметал кровавые следы песком и негромко бранился на питомца. До чего коварная тварь, подумал Мираях. Жители, разумеется не одобрили бы, что домашнее животное нападает на людей, в особенности, если это — единственный на острове шаман, и агрессивную кошку просто подстрелили бы охотники. Поэтому хитрая бестия, едва не освежевав на рассвете жреца, сбегала на холмы за козлом и приволокла к дому, дабы отвести от себя подозрения. Впрочем, хитрая не значит умная. Достаточно Мираяху продемонстрировать раны, и зверюгу немедля умертвят! Эта мысль показалась крайне заманчивой, но ровно до того момента, как Мираях представил, насколько его дорогой Брегинти огорчится. Да и сама ашкири действительно отлично справляется с охраной предмета вожделения. Будет жаль лишать Брегинти такого замечательного сторожа. Ни один так называемый «жених» не переступит и порога его дома! Ашкири издалека заметила его, прижала уши и зафыркала. Брегинти удивился, но проследив направление взгляда животного вспыхнул, прислонил метлу к изгороди и поспешил скрыться в доме. Мираях снова засомневался в безопасности присутствия опасной твари в деревне. К ашкири подбежал малыш, кажется, сын одной из невест, которая провела с ним свою первую ночь года этак два назад. Его сын… Ну, возможно, его. Похож. Носик такой же симпатичный и глазёнки умные. Мираях напрягся и перехватил посох, готовясь кинуться на защиту ребенка. Но ашкири только мельком обнюхала малыша, лизнула маленькую пухлую ручку и продолжила трапезу, не реагируя ни на дерганье за кисточки на ушах, ни на тычки любопытных пальчиков в черные пятнышки на лоснящемся боку. Мать малыша подошла к ним, взяла непоседливого отпрыска на руки, потрепала кошку по голове и отправилась на свое подворье. Видимо, женщин и детей кусачая тварь, как угрозу для хозяина не рассматривала. Мимо прошел Вашай. Мираях злорадно оскалился, предвкушая, что кошка набросится и на бывшую куклу, однако та только замурлыкала, когда Вашай присел на корточки и начал чесать у неё за ушами, а затем встал и преспокойно зашёл в хижину Брегинти. Мираях нахмурился. На всякий случай проследил за спокойно прошедшими мимо ашкири охотниками, и решил, что должно быть, в темноте кошка приняла его за злоумышленника. Дождавшись, когда Вашай уйдет, Мираях решился таки попробовать поговорить с Брегинти, несмотря на то, что паче разговоров ему требовалась постель, обильное питье и беспробудный сон, пока раны не начнут заживать. Однако, стоило ему выйти из-под тени дерева, как ашкири вновь прижала уши и свирепо зарычала, демонстрируя крупные клыки, а Мираяху то ли от ран, то ли от воздействия церковного яда стало казаться, что в глазах кошки пляшут огненные языки. Со вздохом он отступил в тень, понимая, что в таком состоянии он с охранницей Брегинти не сладит. К сестре заходить Мираях передумал. Кутаясь в покрывало, он вернулся домой, желая только, чтобы яд и боги закончили его мучения, но у богов на этот счёт были другие мысли, и жрец полдня корчился от режущей боли в животе, прерываясь лишь на марш-броски до ближайших кустов. В деревне он появился спустя декаду. Похудевший, злой и решительный. Заживающие шрамы теперь скрывали плотные жреческие одеяния, чтобы старейшина и сестра не задавали неудобных вопросов. Вполне достаточно, что все время, пока недомогал, он самой грубой бранью прогонял посыльных, приходящих узнать отчего уважаемый Енакарра перестал приходить. Молился он! Молился. Что ещё по-вашему должен делать порядочный шаман? Но еду да, оставляйте, на такие низменные занятия, как готовка, нынче нет времени — боги готовят новые заветы! В процессе у Мираяха "намолился" новый план... Убивать ашкири никак нельзя, но попытаться нейтрализовать на время — можно. Арсенал сонных зелий у Мираяха на зависть большой. Однако и здесь он потерпел неудачу. Кошка наотрез отказывалась взять приманку. Уж как только Мираях не ухищрялся, подкидывая напичканное снадобьем мясо, подсылая деревенскую детвору угостить милую киску. Ничего не получалось. Нет, зелья были отличные, не имели ни вкуса, ни запаха, но тварь каким-то образом вычисляла отравленные куски среди обычного мяса и словно с издёвкой приносила их обратно незадачливому отравителю, завернутыми в большие плотные листья дунги. Мираях понял, что пора смириться. Брегинти потерян для него раз и навсегда. Все, что ему осталось — это любоваться на предмет вожделения на общеплеменных праздниках, да мечтать о нем ночами. Едва небо раскидывало непроглядное чернильное покрывало, расшитое жемчугом звезд, Мираях спешил на берег. Он заходил по грудь в воду и удовлетворял себя, предаваясь воспоминании о времени, проведенном вместе в ласковых теплых морских водах . Глаза его были пусты, он не видел ничего и никого, кроме своего Брегинти, что снова приходил к нему в грёзах. Прижимался к нему смуглым красивым телом, целовал, шептал слова, которые никогда не скажет наяву. Эта сказка была такой сладкой, что Мираях не мог отказать себе в единственной оставшейся у него от любимого радости... А потом его ужалила медуза. Такого сокрушительного оргазма у Мираяха ещё не было. Когда перед глазами перестали мелькать морские коньки, и вернулась возможность дышать и соображать, Мираях сделал вывод, что отец-Море не слишком доволен его неприличествующими взрослому солидному мужу забавами. Должно быть, рыба нервничает и плохо нерестится. А вот когда они здесь с Брегинти… Ошпаренное морским поборником нравственности орудие блуда зачесалось и защипало, вновь наполняясь кровью. Мираях завыл сквозь сжатые зубы и, расставив ноги на манер краба, поспешно выбрался из воды. Следующую декаду пришлось провести возле святилища, потому, что появляться в деревне с повязкой, недвусмысленно выпирающей из-под юбки, потому что опухоль никак не желает спадать, а от желания не сводит разве что зубы, было немыслимо. Пойти что ли сунуться под когти ашкири? Чтоб оторвала к темным духам распухший уд, да спустила бьющую в башку кровь… Да только вряд ли поможет. *** Сезон сменялся. Жара усилилась. Народ прятался по домам. Ашкири дремала под тенью изгороди. Мираях сидел на бревне подле дома Иссей, курил трубку и сверлил взглядом проклятущую охранницу. Тяжёлое мокрое полотенце огрело его аккурат по пояснице. — Ну что ты все сохнешь, старый пёс?! — Иссей плюхнулась рядом, отобрала у Мираяха трубку и глубоко, с удовольствием затянулась. — Оставь его в покое, да и себе покой дай, не мальчишки ведь! — Какая тебе до того забота, — усмехнулся горько Мираях, — когда у самой муж молодой и горячий. — Так с мужем у нас все по-добру сладилось, а вы что два кота-ашкири друг на друга гривы пушите. Разругались, так мири́тесь. Кто виноват, то прощения должен просить. Кто невиновен — простить должен, особенно если любит… — Не придумывай, сестрица, — отрезал Мираях разозлившись, — не трави мне душу тем, чего нет. Не любит он меня, не смотрит даже. Разве что кошка его бешеная сожрать всякий раз пытается. — Ой-ей, слепой ты дурак, — покачала головой Иссей. — Кошка и то мудрей тебя. Чует она печаль на сердце хозяйском и понимает, кто причина её. — Да если б меня ножом в сердце пырнули, я бы тоже знаешь как печалился, — Мираях затянулся, выпустил густую струю терпкого горького дыма и вновь передал трубку сестре. — Ты и печалишься — два сердца одним ударом пронзил, — Иссей докурила и вытряхнула трубку на песок. — Ну хватит скулить, поднимай зад и топай к нему. Пора усмирить гордыню, будь наконец мудрым, каким и до́лжно быть говорящему с духами. — А кошка? — Не выдумывай, иди, а то вот сейчас тряпкой на виду у всей деревни получишь… Мираях тяжко вздохнул и встал. Спорить с упрямой сестрой себе дороже. Ашкири прижала уши и зарычала. — Ты видишь?! — торжествующе воскликнул Мираях. — О боги всемогущие, зачем вы отняли разум у нашего шамана? — закатила глаза Иссей, вставая с бревна. Невысокая полная женщина перекинула через плечо полотенце, подошла к насторожившейся ашкири и преспокойно ухватила ее за шкирку. — Уррр! — попыталась огрызнуться кошка, на что немедля получила тряпкой по морде. — Вот тебе уркну сейчас, нахалка, — проворчала Иссей, волоча огромную кошку к своему дому, — ну-ка прекратила зубы скалить, никто твоего драгоценного хозяина не обидит. Пойдем, молочка налью прохладного, пойдем моя охотница. Заговаривая кошке зубы, Иссей глазами указала Мираяху на хижину. Путь был свободен, но отчего так тяжко заколотилось сердце? Отчего на коже выступила ледяная испарина? Отчего все приготовленные слова разлетелись, как попугаи с ветки? Неверной рукой отодвинул полог и вошёл внутрь. После раскаленной солнцем улицы глаза не сразу привыкли к полумраку. Голос он услышал раньше, чем увидел его обладателя: — Чем обязан вашему визиту, достопочтенный Енакарра? Брегинти сидел на топчане, подтянув одно колено к груди и вытянув вторую ногу, колено он обнимал руками, которыми держал стрелу с ярким оперением. Ещё дюжина законченных стрел лежала рядом с ним, а на циновке расстеленной на полу лежали заготовки. Мираях засмотрелся на алые перья, перевел взгляд на пальцы, откуда начинался рисунок татуировки. Черные узоры обхватывали предплечье и поднимались выше. Татуировка не подошла бы прежним руками Брегинти, а сейчас, очерчивая причудливым рукавом крепкие мускулы лишь добавляла им особой, экзотической красоты. Сам Брегинти почти не изменился, но солнце, море и воздух острова огранили его, как редкий камень. Однако огранка не превратила его в пошлый бриллиант. Взгляд золотых глаз резал, как бритва, губы сжались в жесткую линию, но в самом лице не было ни волнения, ни ненависти. Он просто сидел и молча смотрел на Мираяха, кажется, даже ничего не ожидая. — Это для охотников? — спросил Мираях только лишь затем, чтобы нарушить неловкое молчание. — Нет, они мои. — Ты охотишься? — удивился шаман. — Нечасто, — последовал сухой ответ, — только, когда бессонница. — Да? — Мираях невольно поежился, в красках представив какой примечательной целью он, порой, бывал на фоне неба и океана, подсвеченный яркой полной луной. Но, возможно, Брегинти не слишком хорошо умеет стрелять… Снова повисло молчание. Мираях думал, как начать разговор, подобрать нужные ключи к сердцу этого нового, незнакомого Брегинти. Наконец он спросил: — Старейшины ещё не дали тебе нового имени? — Зачем? — Брегинти легко улыбнулся. — Я жил с этим всю жизнь. От нового имени она не станет лучше или хуже. — Ты разве по-прежнему тоскуешь по рабству? — Нет, но я не вижу смысл отрицать этот этап своей жизни. Если я стану вымарывать из нее «неудобные» факты, то обесценю каждую прожитую минуту. — Ты изменился. — В этом суть развития. Определенно смерть пошла Брегинти на пользу, подумал шаман, отмечая, что такая кукла ему нравится гораздо больше, чем выброшенная домашняя зверушка. У зверушки отросли приличные клыки. Это даже возбуждало. — Я могу помочь вам чем-то ещё? Мираяху очень хотелось сказать «Да, можешь, если немедленно скинешь одежду и бросишься к мне в объятия», но красноречиво поблескивающие бронзовые наконечники стрел и прислоненный к стене короткий лук заставляли аккуратнее выбирать слова. В доме, конечно, стрелять он не станет, но с ножом-то точно обращаться умеет. Достаточно на великолепные, одна к одной, заготовки для стрел посмотреть. Но и уходить, так и не сказав самых важных слов нельзя. Зря он что ли такие испытания прошел ради этого разговора? — Да можешь помочь, — решился Мираях, — если подаришь мне прощение. Ни единый мускул не дрогнул на лице Брегинти, лишь глаза потемнели то ли от гнева, то ли игры света, пробивающегося сквозь щели в стенах. — Вы прощены. Мираях ожидал чего угодно — брани, обвинений, проклятий, но никак не сухой короткой фразы, в которой не было даже одолжения. Иссей ошиблась. Брегинти действительно было все равно. Он пережил боль предательства, перешагнул ее и оставил позади. Нет, это не новоприобретенное. Это типичная кукольная черта, возведённая в абсолют. У кукол никогда не было возможности выбора, выживали те, кто находил в себе силы просто жить дальше. Изнасилованным, униженными, искалеченными, но жить. Идти вперёд, даже если перед ними не было никакой дороги. Мираях не представлял, как куклам удавалось сохранить рассудок, но только теперь в полной мере мог оценить силу духа, которая для этого требовалась. Что он мог сказать Брегинти в ответ? Увы, не очень много. Он опустился перед ним на колени и дотронулся пальцами до узора татуировки на предплечье, нежно погладил черные линии, стараясь запечатлеть в памяти драгоценное тепло. — Спасибо, — прошептал шаман, затем поднялся на ноги и вышел прочь из хижины, не оглядываясь и не замедляя шага. Он не услышал, как с тонким жалобным треском переломилась в сжавшихся до боли кулаках стрела с нарядным алым оперением.