Бездомная кукла

Жалко, подумал Брегинти, глядя на две половинки стрелы в дрожащих от волнения руках. Нет, переделать не проблема. Проблема в душевном состоянии. Мираях был способен устроить бурю, не прилагая к этому особенных усилий. Брегинти отложил стрелу и, закрыв глаза, оперся о стену, стараясь успокоиться с помощью глубокого дыхания, которому его обучил Вашай. Говорил, помогало перетерпеть хозяйские экзекуции и оставаться мыслящим человеком, а не одуревшим от ужаса и боли зверем. Этот прием пригодился бывшим куклам и здесь. Успокоиться нынче получалось гораздо быстрее, чем раньше. Этому поспособствовало и неожиданное увлечение охотой. Но тоже, как неожиданное? Брегинти отчаянно пытался забыть. Немногое, но не дававшее покоя. Острую холодную боль под ребрами и чувства, которые он по глупости испытывал к убийце. Мираях ведь прикончил его тогда одним точным ударом в сердце, а Брегинти прыжком со скалы лишь сократил время агонии. Он не помнил, в какой момент умер. Но точно знал, что был мертв. Ведь живым не являются ангелы. Его ангел был черноволос, чернокрыл, смуглокож и прекрасен лицом, как кукла, а глаза —карийские, оранжевые, яркие, как закат над морем. Вокруг них беззвучно качалось серое, вязкое, холодное марево, а ангел склонился над ним и сказал… странно как-то, не так в представлении Брегинти ангелы разговаривали: «Ох мне эти ненормальные Енакарра! Дурь друг дружке по наследству передают, лучше б ракушки коллекционировали. Но по доброй менделевской традиции яблоко от яблони… Впрочем нет, это целый ананас. Как тебя угораздило так вляпаться, бедняга? Мужиков приличных на островах мало что-ли? Или тебе больше неприличные по вкусу? Ха! Это я тоже могу понять. Сам такой же. Слушай, давай вернёмся? Ещё поживешь… Он плачет, не поверишь, плачет. Я не могу остаться глухим к таким горячим молитвам. Бог огня, черт меня подери». Ангел иронично усмехнулся и поцеловал Брегинти в лоб. Мир вокруг взорвался ощущениями, звуками, запахами. Заныла на всем протяжении длинная глубокая рана от кинжала, но уже не так остро, не мешала вдохнуть. Ноздри защекотало солью, вперемешку с металлическими нотами крови; ещё пахло песком, дымом и близким человеческим телом. Брегинти не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, ни открыть глаз. Он слышал радостный крик, чувствовал объятия, как его несли вдоль шумящего прибоя, но эмоции словно стерлись. Осталась голая память о событиях этого дня. Он не находил в себе ни радости, ни боли, ни гнева, ни одного закономерного в данной ситуации чувства. Штормовой волной они накроют его потом, когда он переступит порог хижины, бессильно сползёт по стене и вцепится зубами в запястье, чтобы не закричать. Брегинти всеми силами старался теперь держаться подальше от Мираяха. Его же предупреждали, но белая сталь объяснила лучше всего. Он не пытался понять причины поступка шамана — какими бы они ни были, поступок в любом случае не приобрел никакой положительной окраски. С какой стороны ни разглядывай — это было очень больно и очень несправедливо. Но раз уж чернокрылый карийский ангел или бог, или кто он там, подарил ему второй шанс… Настоящий такой, физически ощутимый, то нужно пользоваться, невзирая на разбитое вдребезги сердце. А чего жаловаться-то? Куклам даже такого не полагалось. Они были вещами, которые не могли быть наделены ни душой, ни чувствами. Так заповедовала Святая Церковь. Наверное, это счастье, что смог узнать и любовь, и страсть, и даже боль предательства и ужас смерти. Это значило быть человеком. Не бесправной вещью, мудрёным механизмом, способным дышать и двигаться на потеху хозяевам. Теперь пора жить дальше. Хотел улыбнуться, не смог. Улыбка вышла кривой и некрасивой. Ничего, он научится. Куклы были непревзойдёнными мастерами самообмана… *** Охотники даже не подумали смеяться, когда услышали робкую просьбу Брегинти. Ну хочет богорожденный племени ещё больше пользы приносить — так пусть приносит. Тем паче не дряхлый старик, а крепкий мужчина. Чего ему целыми днями женскими делами заниматься? Циновку и дитё сплетет. А лук и копьё скромник освоит, так то и хорошо. И себя прокормит и другим поможет. Смутное узнавание мелькнуло, когда взялся за рукоять лука. Почему сейчас, а не раньше? Он ведь видел охотников и их оружие, но ни единого чувства… Кем он был в прошлой докукольной жизни? Никогда не интересовался, не пытался вспомнить. А тело помнило, хоть и прошло больше тридцати лет. Конечно, не все помнило. Даже если предположить, что он когда-то, в далёкой юности и занимался стрельбой, то вряд ли очень долго и всерьёз. Руки помнили, но первые движения были неуверенными, тетива оказалась невероятно тугой для нетренированных рук, стрела прыгала в дрожащих от напряжения пальцах, дыхание сбивалось, свело плечи, все делал неправильно, но самое главное он понимал, что именно делает не так. И поправлял сам себя, слушая внимательно тело и карийских наставников. Получаться стало далеко не сразу. По мере того, как крепло тело, крепли и навыки. Нет, Брегинти не ощутил особенной тяги к охоте. Отчего-то у него не вызывала энтузиазма стрельба по живым мишеням. А зачем он тогда учился этому искусству в юности? Может быть, он был кем-то вроде циркачей, что развлекают народ на городских ярмарках стрельбой по яблокам и тарелкам? В любом случае, этого уже не узнать никогда. К тому же ему по-прежнему было неуютно в компании других людей. Даже научившись обращаться с оружием, он все равно чувствовал себя чужим, неравным, хотя никто и намёком не давал ему понять, что не рад его компании. Напротив, звали с собой взякий раз. Но Брегинти ничего не мог поделать со своей застенчивостью. И в итоге нашел собственное, кукольное решение проблемы. Куклы отлично умели адаптироваться к любым условиям. Бессонница все чаще становилась его спутницей. И это не было то тягостное состояние, когда ты устал, хочешь спать, ворочаешься с боку на бок в безуспешном ожидании сна. Самого сна стало требоваться все меньше. Провести всю ночь в хижине, пялясь в потолок было бы скучно, поэтому Брегинти брал охотничье снаряжение, ашкири Райру и отправлялся на долгие прогулки по острову. Он бродил по темному лесу, упражнялся в стрельбе по плодам, следил за ночной жизнью острова, которая оказалась не менее кипучей, чем дневная. Оказалось, что тьма — вовсе не препятствие для его глаз. Он прекрасно видел все, что хотел сделать целью. Даже Мираяха Енакарру. Но прицелившись в объект сердечных мук, он никогда не решался натянуть тетиву… «Убийства» понарошку Брегинти вполне хватало, чтобы успокаивать внутреннюю боль и давить в зародыше планы о реальной мести. Наверное, будь он моложе… Но сейчас хватало короткого «Я могу». Месть ведь не принесет радости. Не сделает счастливым, не сотрёт память. Ненадолго она удовлетворит уязвленную гордость, а дальше не будет ничего… Пусть, пусть живёт вероломная сволочь. Пусть поёт на радость Брегинти. Его песни — единственное от чего Брегинти не в силах был отказаться. Неизменно он приходил на рассвете к святилищу, прятался вместе с Райрой в скальных нишах над святилищем или в густой листве деревьев, куда теперь забирался без усилий и, любуясь солнцем, поднимающимся над морем и белым, степенно плывущим над лесом туманом, встречал утро с вызубренной уже наизусть молитвой. И слушая его голос… Как в таком подлом и жестоком существе, как Мираях, мог прятаться такой голос, Брегинти решительно не понимал. Пение шамана воспламеняло все внутри, заставляло сердце стучать часто и радостно. На глаза против воли наворачивались слёзы, светлые, счастливые слёзы. И можно было жить дальше… *** Брегинти рвано выдохнул. Ну зачем Мираяха угораздило прийти? К чему извинения эти фальшивые? За что он извинялся? И перед кем? Не хотел чувствовать себя совсем уж подонком, прирезав доверчивого жертвенного козла? Но разве не для этого «козла» Брегинти старательно прикармливали, приучали, чтобы не вздумал вырваться, когда придет час казни? Мог бы просто перерезать ему глотку ещё в самую первую встречу, Брегинти даже сопротивляться бы не смог. Да и не посмел бы. Курьёзно, что именно его пролитая кровь вернула карийцам их «волшебное» пламя, ведь Брегинти самим фактом своего происхождения был бесконечно далек от их культа и искренне не желал перерождения. Да и после не проникся. Даже теперь, когда левую руку покрывали ритуальные рисунки-обереги. Охотникам положено. На меткий выстрел, на защиту от зубов дикого зверя, на острый глаз… Ну раз положено, то пусть будут. Он с достоинством вытерпел не слишком приятный процесс нанесения татуировки, но серьёзного значения ей не придавал. Зато вон Мираяху понравилась. Аж глаза полыхнули нездоровым блеском. Похотливое животное. А от его прикосновений кожа до сих пор горит, и в голове какие-то желания странные. Как бы не траванул чем приворотным. С него станется. Интересные слухи ходят. Про шамана и обстоятельства свержения первого Великого Инквизитора, который ему то ли дедом, то ли прадедом приходился. Такие, что думаешь поначалу: «Ну нет, не может быть!». А потом смотришь на рожу эту разбойничью с горбатым носом и дальше думаешь: «Ещё как может!». Брегинти энергично растер кисть и предплечье. Прислушался — не чешется ли где? Не колет ли? Вроде как колет, или жжётся. Ох ты ж зараза! На всякий случай достал из походной котомки горшочек с мазью от ран и густо намазал место предполагаемого «отравления». Мазь пахла отвратительно, и по мнению Брегинти не столько лечила, сколько отпугивала тошнотворным ароматом хищников от раненого в лесу охотника, пока тот дожидался помощи. В хижину лениво вошла Райра, облизывая белые молочные усы. — Ну где ты таскаешься, королевская стражница? — укорил ее Брегинти, — продалась матушке Иссей за молоко? — Мумр! — не слишком виновато ответила кошка и плюхнула квадратную морду Брегинти на колени. Он погладил тяжёлую бархатную голову. — А самое кошмарное, — вздохнул Брегинти, — что я до сих пор его… Договорить не смог. В горле встал ком. Кошка вопросительно подняла глаза и что-то буркнула. — Нет, ничего, — сдавленно произнес Брегинти, мягко убирая кошачью голову с колен. — Давай чайку приготовим, жара до вечера не спадёт, ночью погуляем. *** До вечера заниматься делами не получилось. Всё, как назло, валилось из рук. Не спасали даже дыхательные упражнения Вашая. Получалось только злобное пыхтение. И дым из ушей. Фигуральный пока что. Видимо Мираях его всё-таки чем-то потравил, и яд проник в кровь. Иначе чем ещё объяснить интенсивные беспричинные приливы крови в детородный орган. Ну может не совсем беспричинные, но не в таком уж непристойном ключе он о Мираяхе думает. И похабные эпитеты, коими Мираях поминался, возбуждать самого обзывающего совершенно не должны. Видимо тело решило в итоге отыграться за месяцы воздержания, когда не хотелось ничего и никого. Даже Ньигийята, который звал в супруги, ох как звал. И наверное сейчас Брегинти точно было бы не стыдно ни за внешность, ни за возраст, ни за умения. Но не хотелось. Да, Ньи не Мираях. Он другой. А может и не другой. Зачем проверять? У Брегинти лишнего сердца нет. Это-то еле склеил. А может и не склеил. Трепыхаются в груди обломки. Плачут, стонут. Нет, хватит с него игр в любовь. Лучше со скалы ещё пару-тройку раз сигануть. Почувствовать, как послушно рассекающее водную гладь тело. Как изгибаешься слитным «рыбным» движением и выныриваешь под солнце, а лучше под звёзды. Утомленная зноем и тазом молока Райра отказалась от ночной прогулки. На зов хозяина ответила ленивым басисым «Мяу» и улеглась спать на его тюфяке. Брегинти улыбнулся и пошел к морю. В его планы сегодня тоже не входил длительный моцион по лесам и холмам. Хотелось просто освежиться, а заодно смыть с руки лекарственную вонищу. Хищники-то не позарятся, а вот падальщики точно в гости наведаются. Ну и чесалась рука все равно что с ней, что без неё. Брегинти зажмурился от удовольствия, заходя в прохладную воду. Зайдя по пояс, лег на живот и поплыл. Благословенное море уносило тревоги и печали. Плыть, любоваться звёздами, забыть о вероломном шамане. О его руках, которые касались тела под водой, о соединённых губах, о дыхании, разделенным на двоих, о… Брегинти остановился и выругался. Заковыристо, как извозчик. Зря он что ли такие прекрасные выражения тридцать лет запоминал. Вот и пригодились. По бедру что-то скользнуло, совсем как… Брегинти шумно выдохнул и поплыл к берегу, чтобы можно было встать ногами на дно, потому что заниматься рукоблудием на плаву оказалось не слишком удобно. Проклятый Мираях, извращенное животное. Это точно яд. Яд! Иначе почему воспоминания как наяву? Я не могу быть настолько порочен. Не могу Не… — Мирая.....аааааа!!! — крик разнёсся над тихим ночным морем. С дерева вспорхнула стайка разбуженных попугаев Когда перед глазами перестали мелькать полосатые рифовые рыбки, и вернулась возможность дышать и соображать, Брегинти подумал, что Священное писание не обманывало насчет греха рукоблудия. Там только не уточнялось, что наказание будет иметь вид медузы с язычком пламени внутри прозрачного желеобразного тела. Он проводил обиженным взглядом степенно уплывающее создание и осторожно, расставив ноги на манер краба, стал спешно выбираться на берег. Глядя на походку Брегинти, Мираях, притаившийся за большим прибрежным валуном резко передумал лезть в воду, сочувственно поцокал языком и решил, что мириться все же лучше будет на суше. Надо будет через сестрицу незаметно передать бедняге кое-какое снадобье. Охоту Брегинти и охоту на Брегинти на ближайшую декаду придется отложить.