Genesis

Прошло четыре года с той ночи, когда Люциан был в старом здании театра в последний раз. С тех пор изменились декорации. Не суть. Как и четыре года назад окончательно разжиревший Кассий Квинт показывал разомлевшим от духоты хозяевам Элизиума свою новую рабыню. Судя по всему, белокурую Калису браконьеры выловили на северных берегах Понта. Продали в Эсклине, на черном рынке. Следуя незамысловатому сюжету безыдейной пьесы, она неумело заламывала тонкие руки и честно пыталась играть. Но зрители были равнодушны к ее стараниям. Они лениво ждали второго действия, в котором обещались пленение прелестной царевны могучим варваром и последующее сношение ее в девственный зад. Огромные алые полотна изображали закат. Сплетенные в цепи обнаженные рабы — волны моря. Над волнами поставленная на пьедестал Калиса сбивчиво и испуганно взывала к языческим богам. Белая, полупрозрачная туника обвивала ее узкий стан и тонкие бедра, нисколько не скрывая темные полукружья твердых сосков и черный треугольник волос. Сюжет пьесы невнятно вертелся вокруг падения некогда могущественной империи. Но вряд ли Марка Ставия интересовало то, что происходило за хором. Стоя в затемнении у левого края сцены и разговаривая с Валериком, он дважды поднимал голову и внимательно вглядывался в алый сумрак дальних зрительских рядов. На третий раз лицо его — неподвижная маска с лениво прикрытыми веками и черной прорезью на месте рта — вдруг осветилось неподдельной радостью. Прощаясь, Марк коснулся плеча Валерика ладонью. Словно уродливый старый ворон он на миг вклинился в толпу красочных павлинов — юношей у подножия лестницы, и дальше, сметая полами грубого бурого плаща смолянистые стружки, точно мальчишка взбежал наверх. — Люциан! — Совершенная акустика старого театра многократно усилила его голос, на мгновение заглушила жалостливое скуление флейт и заставила белые ряды патрициев внизу недовольно обернуться. Но за первым замешательством в зрачках эа Дей увидел жирный блеск любопытствующих глаз и трепет поднятых к губам вееров. Волна перешептываний омыла берег. На короткий миг Люциан ощутил себя принцем из полуистлевшей книжки, найденной в руинах. Не меньше трети страниц вырвал ветер. Среди остальных эа Дей обнаружил высохший цветок. Когда-то белый, с фиолетовыми прожилками на тонких лепестках, цветок этот был не похож на те, что росли в горшках перистелей. Фиалки, нарциссы, ирисы, лилии, лавр и олеандр — Люциан знал их. Но этого цветка не знал. Разглядывая в пролом стены занесенную охряной пылью улицу, поднес его к ноздрям, только аромат давно выветрился. Цветок пах забвением и Пустыней. В книге была пьеса. В пьесе — принц, притворявшийся безумным, чтобы отомстить за убийство отца. Но великого отца здешнего принца убил Кассиан, а для патрициев внизу Люциан и без всякой игры был безумен. Для патрициев. Но не для стариков Декатлиона. И не для Марка Ставия. За четыре года, что они не виделись, Марк заметно постарел. В остриженных мелкими клиньями волосах седины теперь было больше, чем пены на гребнях моря. Лицо Ставия выглядело изнуренным. Будто невыносимая духота, накрывшая Полис в последние дни, отняла у него последние силы. Но поднимаясь по каменным ступеням наверх, Марк улыбался. Люциан заметил, как неровно загорели его лоб, скулы и виски. Словно Ставий носил капюшон паломника и много времени проводил под солнцем на пустошах. У голубых глаз тонкими лучами собрались мириады белесых морщинок. Руки были точно обожжены. Не дожидаясь позволения, Марк на правах старшего обнял поднявшегося Люциана за плечи. Отстранился. Внимательно оглядел с ног до головы. Наконец, со стариковской растроганностью выговорил: — Клянусь Полисом, ты похож на прадо. И не на тех узкозадых щенков, которых браконьеры привозят с берегов на утехи нашим развратникам. Ты напомнил мне их лучших воинов. Глядя на тебя снизу, я отчетливо слышал шорох сухого камыша и всё ждал, когда Сивер Дей завопит свое адское «В ряды!». Ты похож на Рутенду. — Нелестное сравнение. Я-то считал себя красавцем, — Люциан рассмеялся, похлопал Марка по плечу, кивнул на сцену, где развевались алые полотнища, извивались обнаженные рабы и Калиса ждала пленения на своем деревянном постаменте. — Мне только кажется или раньше среди удовлетворения зрительской похоти бывали хоть какие-то философия и мораль? Марк Ставий стиснул зубы. — Полис разлагается. Недалек тот день, клянусь тебе, когда мы скатимся в язычество, заведем себе домашние святилища и начнем приносить жертвы богам. — Сворачивать шеи горлинкам и закалывать ягнят? — Люциан мягко улыбнулся. Он видел, как внизу, в широком ряду у самой сцены, заколыхались веера в толпе прикормленной свиты Сессиев. Из красного отсвета полотен, парящих почти над головами, обернулся сначала сам Юнна — тяжелый подбородок со складкой, набрякшие веки, полуголый мальчик-илон на полу у ног. Затем, следуя глазами за направлением взгляда брата, поднял голову Марсий — узкие скулы, мелкие черты надменного лица. Наконец, медленно повернулась она, Лючия, оплетенная тяжелыми змеями своих рыжих кос. Скользнула глазами в глаза, пробуждая в теле старое, но до сих пор не забытое чувство юношеского волнения, а в памяти — тминовый вкус губ, прикосновение мокрых холодных пальцев к закрытым векам и шершавость языка. Марк Ставий заметил этот короткий обмен взглядами до того, как она снова отвернулась к сцене. — Тебя слишком долго не было. У Сессиев теперь влияния больше, чем когда-либо. Ни Юнна, ни Марсий власти не хотят. Этим мало нужно. Но она обоих держит за яйца. — Марк замолчал. После покачал поседевшей головой: — Я слышал много разных историй о том, почему ты ушел в первый раз. И половина этих слухов утверждала, что Сессия ложилась с тобой из ненависти, а другая — что из любви. Скажи, что ни одна из этих историй не правдива. — Ни одна не правдива, Марк, — Люциан тоже перевел взгляд на сцену. Обнаженные, натертые маслом рабы пришли в движение — с правого края показались деревянные корабли на массивных, грубо сколоченных из досок колесах. Карфаген должен был пасть в ближайшие пять минут. Юноши на лестнице оживились: им не терпелось поскорее увидеть, как косматый вождь варварского племени поставит белокурую рабыню на четвереньки. — Когда ты вернулся? Люциан вдруг ощутил, как железный обруч сдавил виски и в ладонях появилась слабость: он почти не спал в эти душные ночи, напуганный любовью мальчика больше, чем Калиса — приближающейся развязкой: — Пять дней назад. — Почему не приходил в Сенат? Не только Декатлион интересует то, что ты видел в Пустыне. — Ничего, Марк. Я ничего не видел. Потому что там ничего нет. Кроме жесткого ультафиолета, заражения и песка. И потом, зачем приходить в Сенат, если Сенат приходит ко мне? Максим Мар пьет у меня каждую ночь. — Максим? — Марк потянул Люциана сесть, еще не отпуская плеч, опустился на скамью рядом, почти касаясь задрапированным в грубый плащ коленом его бедра, сощурился на сцену. Сухие губы Ставия сжались, но он оживился, словно одно упоминание эа Мара впрыснуло силы ему в кровь. — Да, ты прав, сейчас Максим — это Сенат. И магистраты ничего ему не сделают. Они боятся его слова, боятся его благородства, всего в нем боятся. Он станет хорошим консулом. Возможно, лучшим. Но имя ему гордыня. И Каталина развратил его. Максим два года подряд покупает себе красивых илонов и ложится с ними. — Развратил — слишком громко сказано. — Усталость только усилилась, но Люциан улыбнулся: — Десять Каталин не способны справиться с одним Маром. И потом, любить илонов — естественно для мужчины из рода сенаторов. Разве не это прививают им с юных лет? Острыми пальцами, похожими на когти птицы, Ставий больно сжал ему плечо: — Ты знаешь, как появилась эта традиция. Тогда Полис не прокормил бы столько жадных до власти пастей. Обрюхатить девку — нехитрое дело. Но построить государство, когда между лучшими идет война, — невозможно. Тогда такое регулирование было оправдано. Теперь — нет. Твой отец понимал это. У него илонов не было. Люциан вспомнил, как жаркие лучи полуденного солнца жгли ему голую спину, как надсадно дышал Кассиан, после солоноватый вкус крови во рту, когда Сивер ударил его, боль от терзавших пальцев, вымученное наслаждение, согласился с улыбкой: — Да, не было. Марк Ставий не услышал ни усталости, ни иронии в голосе. — Пусть достоинства Максима стократно перевешивают все его недостатки. Пусть он станет отличным консулом. Но у него нет детей. А ты скитаешься по Пустыне с бессмысленной миссией Декатлиона. Корабли врубились в живые волны. Ветер развевал космы варвара. В скуление флейт вплелась тихая барабанная дробь. С ее нарастанием Лючия снова обернулась. Отвернулась. Погладила лежавшего у ног Юнны мальчика по медным, искусно завитым кудрям. Он был любимцем брата? Или ее собственным? Белозубо улыбнулся в ответ на недвусмысленную ласку, поцеловал погладившую ладонь. Кажется, зрелище на сцене его взволновало. Больше, чем госпожу. — Она не так бессмысленна. И я люблю Пустыню. Ставий разозлился, сухие губы побелели: — Больше Полиса? — Но что есть Полис, Марк? — Твой отец сражался за этот город. Разве ты не Дей? Разве бродяга? Один из пустынников? Над сценой взметнулись оранжевые полотна, символизирующие вспыхнувшее пламя. У колонны с Калисой завихрилась давка, под визг духовых вскинулись тупые медные мечи. Люциан прикрыл глаза. На зрачки словно давило. Он еще не хотел возвращаться на виллу, но из театра уже захотел уйти, и не стал лгать: — Я предпочел бы родиться пустынником. На склоне лет Сивер Дей не учил покорности илонов. Для этого у него были сыновья.