Genesis

Теперь он мог с уверенностью сказать, что в этом не было ни особой страсти, ни особенной любви. Три года назад Каталина зашел за ним по дороге в Сенат. Апрельское утро выдалось серым, сырым и холодным. С пологих берегов реки молоком разливался туман. Истощенный ночными оргиями Полис просыпался медленно. Стоя в таблинии перед Флавием, привычно и ловко заворачивавшим складки тоги вокруг стана и на плече, эа Мар слышал глухое бряканье колотушек ночных сторожей и смягченные расстоянием басы пробуждавшегося Большого Рынка. Каталина ночевал с мальчиком Помпилия в душных комнатах над термами. Чтобы соблазнить несговорчивого раба, накануне он подарил ему широкий золотой браслет и пообещал купить другой, в пару. Стратегия увенчалась успехом. Чтобы насладиться ее плодами сполна и не попасться на глаза разгневанному хозяину, Каталина привел мальчика в закрытые залы бань Септима. С улиц холма до Сената можно было за полчаса дойти по прямой, но Виталий намеренно сделал большой крюк. Защищаясь от сырого утреннего холода полами шерстяного плаща и с некоторым суеверным опасением поглядывая на тусклый блеск башен древних небоскребов, Каталина трижды прошел туда и сюда мимо высоких ворот в обрамлении из массивных гранитных пилонов. Стукнул по дереву тяжелым кольцом ручки с бронзовым, вставшим на дыбы слоном. Наконец, не дождавшись с другой стороны ни шагов, ни ответа, теряя высокомерное достоинство патриция, по треугольным выступам рустики перелез через каменный забор. Про низкую калитку, ведущую из проулка в росший за виллой садик, Каталина тогда не знал. Как и не знал того, что стучать «слоном» в створки ворот бесполезно: большой прямоугольный двор с аллеей тополей перед вестибюлем сводил любые усилия на нет. Однако, кое-что о затворничестве эа Мара Виталию было уже известно. С некоторых пор популярности некогда полностью заброшенной виллы рядом со скелетами полуразрушенных небоскребов мог бы позавидовать самый посещаемый лупанарий у Цирка. Казалось, что здесь бывал весь Полис. За час до окончания заседаний в Сенате на улице перед гранитными пилонами собиралась шумная толпа. Иногда эа Мар выходил к ней сам и советовал обратиться к нему через судей или найти его на Форуме. Иногда коротконогий раб дикарского вида, привезенный из колонии во Фризии, разгонял просителей свирепыми криками: «Дайте ему отдохнуть!». Слушая рассказы про осаду виллы у Квирта, Каталина посмеивался. Но спрыгивая с высокой каменной ограды на сырой песок двора, он едва не подвернул лодыжку и направился к ступеням вестибюля, прихрамывая, с кривой гримасой боли на лице. На его счастье эа Мар не держал сторожевых собак и сам вышел навстречу. Про виллу у небоскребов в городе раньше ходило много слухов. Одни говорили, что внутри она вся выложена награбленным в Парфике золотом. Другие, будто в ней полно злых духов. Каталина был суеверным ровно настолько, чтобы побаиваться мрачно подпиравших небо башен, а на легендарную виллу Маров давно хотел посмотреть. Но в голом атриуме он пораженно замер. Обычно томно-ленивый взгляд его насмешливо-наивных голубых глаз удивленно описал широкий полукруг и окончательно замер на сваленных в углу ржавых треножниках. Со стен, когда-то искусно расписанных богатыми на лазурь, кармин и позолоту фресками в стиле ранней империи, штукатурка отвалилась крупными кусками. В некоторых местах у суровых патрициев, реалистично завернутых мастерами в складки белоснежных тог, отсутствовали либо руки, либо лица, либо целые торсы. От других фресок остались и вовсе не собираемые в единую картинку даже самым богатым воображением фрагменты. Яркие благородные краски потускнели и повсеместно обратились в грязные оттенки умбры и охры. От витых перил вдоль открытой галереи на втором этаже сохранились лишь несколько секций с бронзовыми меандрами и слонами. Торчали они разрозненно, словно редкие зубы в жухлом старческом рту. Мраморные пьедесталы под статуи пустовали. У всех розеток в стенных нишах недоставало лепестков. Драпировки из дорогих тканей были сорваны, над иными дверями выдраны вместе с державшими их кольцами. Сами массивные двери лишились и ручек, и украшавших их бронзовых цветов. В довершении картины разрухи и запустения в пустом внутреннем бассейне гнили прошлогодние, нанесенные ветром листья. Служивший у эа Мара коротконогий раб дикарского вида чисто вымел мраморный пол, но это лишь усиливало впечатление пронесшегося по атриуму урагана. От удивления, граничащего с ужасом, Каталина глубоко вдохнул. Он не помнил эту виллу мальчиком, потому что никогда не бывал на ней. Знал, что фамилия не жила в Полисе много лет. И все же вид огромного, некогда исполненного величия и роскоши, но теперь бедствующего атриума потряс Виталия до глубины души. По общему мнению старых патрициев города Валерий Мар был благороднейшим мужчиной с твердыми принципами. Он принадлежал фамилии первого поколения, с ранних лет устроившей себе неплохой постоянный доход. Уже немолодым Валерий вышел из Сената и взял Эмилию Аканту, отказавшись от власти над Полисом ради детей. Максим родился через год. Тогда же семья переехала на виллу в Иберике, где Валерий занялся оливковыми рощами, виноградниками и пшеничными полями. В Полисе до сих пор говорили, что тихую, невзрачную Аканту он не любил и выбрал только за широкие, способные произвести на свет разом хоть тройню кости таза, но это было неправдой. После эа Мар думал, что и Лючия в свои девятнадцать не отличалась никакой выдающейся красотой. Более того, Лючия была самая, что ни есть дурнушка. Плоскогрудая, слишком высокая, худая до уродства, словно змеями, оплетенная своими медными косами и с ног до головы забрызганная крупными, похожими на ржавчину, веснушками она в подметки не годилась ни грациозным мальчикам илонам, ни известным распутницам, любившим бывать в домах у Цирка. И все же Люциан Дей хотел ее, а не их. Лючия с травинистыми глазами, с широким некрасивым ртом кружила ему голову так, как после кружила только Пустыня. Представляя своего отца в ту ночь, когда он впервые взял Аканту, эа Мар думал о Люциане и Сессии, обнаженных и ушедших друг в друга, там, в лодочном сарае на берегу илистого озера. Его голова лежала у нее на плече. Его загорелая рука покоилась на ее белой груди. Лючия с улыбкой накручивала золотые кудри на худые пальцы. Их тела были одним неразделимым целым. Но Люциан не умел принадлежать, а эа Мар вырос в счастливой семье. Детство и юность стали для него благословенной порой. В спокойной, далекой от Полиса Иберике, в краю покатых холмов, золотых полей и патриархального деревенского быта Валерия любили и патриции, и рабы. Он был избран комицией, управлял землями в течение двенадцати полугодий, вернулся в город по настоянию Шестого сената и привез на виллу у древних небоскребов семнадцатилетнего Максима и жену. Возможно, Валерий знал, что давно начавшееся падение Полиса ничем не остановить, но остался верен своим принципам. За участие в заговоре против Аппиев Шестой сенат приговорил его к смерти. Старые патриции города по-прежнему считали ту чашу яда самой большой ошибкой, которую Полис только мог совершить. Но они ничего не сделали. Ничего. Марк Спирий увез Аканту и эа Мара на север во Фризию. Старому всаднику пришлось потратить много усилий и времени, чтобы убедить сына в опасности и бессмысленности немедленной мести городу за отца. Каталина, выросший в Полисе Аппиев и после в Полисе Сессиев, не слишком отчетливо представлял себе все детали этой длинной истории. На вилле у небоскребов он стал первым гостем после долгого периода забвения, потому что спустя семь лет комиция Фризии избрала патриция Мара представлять северную колонию в Сенате. Ходили слухи, что Максим от должности отказывался. Возможно, ему нравилось управлять лесопилками и судить варварских дровосеков по законам собственной справедливости. Возможно, он не хотел возвращаться в город, столь легко и безжалостно предавший смерти его отца. По мнению Каталины вся лесистая, промороженная Фризия была дикарской отравленной деревней, и человек в своем уме ни за что бы там не остался. Но эа Мар прожил на самом краешке колоний долгих девять лет и человеком в своем уме его следовало считать с большими натяжками. Узнав о решении комиции, в Сенате с насмешками ждали косматого варвара с длинной, греющей в холода бородой, одетого в шкуры и широкие полосатые штаны. В триклинии на вилле у Квирта Нума Кесарий поклялся непременно узнать у него, горячи ли на ложе фризийские дикие бабы, и правда ли, что, кончая, они царапают любовнику спину до крови и по-медвежьи ревут. Месала пообещала соблазнить его в первую же ночь и выяснить, насколько сильно исцарапана именно эта спина. Они все хохотали и отпускали подобные грубые шутки еще долго. И только Лючия, полулежавшая в пестрых шелковых подушках и медленно ласкавшая смуглого мальчика из илонов ее брата, сказала с холодной улыбкой: «Вы понятия не имеете, кто такие Мары». Она была права. Коротко остриженный, выбритый до синевы Максим вошел в мраморный зал Сената в белой тоге с алой каймой. Он был немного бледен, но не от волнения, а лишь от того, что еще не успел загореть под жарким южным солнцем. Немногословный в личном общении, скорее, замкнутый и скупой на фразы, эа Мар сразу дал понять, что ошибкой было бы смеяться над скудостью или провинциальностью его языка. За кафедрой он говорил правильно, обстоятельно и увлеченно. Через два месяца перед ним преклонялся Лекторий, через полгода — весь Форум. Декатлион оценил его верность делу. Суды — разумность и справедливость. Полис — честность и неподкупность. В Сенат пришел хозяин и будущий консул, готовый прежде всего печься о государстве, а не о самом себе. Но Полис уже — и пока еще — не жил по твердым принципам его отца. Заметив, что Каталина остановился, пораженно оглядывая полуразграбленный, полуизувеченный атриум, эа Мар остановился тоже. Апрельское утро дышало зимним туманным холодом. Ранее заседание в громадном зале Сената не обещало быть уютным. Ноги в открытых сандалиях на мраморном полу замерзали мгновенно. По зданию всегда блуждали ледяные сквозняки, и Каталина не раз и не два с усмешкой предупреждал, что эти сквозняки сведут их к праотцам гораздо раньше, чем обсуждаемые дороги в колониях будут построены. Эа Мар вспомнил его слова, рассмеялся, поманил рукой за собой: — Скажу Флавию подогреть тебе вина с пряными травами и медом. Идем в таблиний, там есть жаровня, ты совсем озяб в этом тумане и хорошо, что залез ко мне. Каталина снова оглядел грязные пятна на месте сенаторских голов, прошлогоднюю листву в бассейне, царапины на створках массивных дверей. Сырой свет смутно блестел на плитке. Глубокие мрачные тени лежали под балками перекрытий. Покрытые пятнами ржавчины треножники по-прежнему валялись без дела в углу, и Флавию следовало приказывать не подогревать вино, а начистить их, расставить вдоль стен и зажечь огонь. Нижняя полная губа Каталины криво дрогнула. На вилле у Квирта Лючия говорила, что ни один из них не представлял себе, кто такие Мары, но она и сама — не представляла. Привычное томно-ленивое выражение на лице Каталины сменилось холодным и серьезным. Он с выразительным презрением обвел рукой обвалившуюся штукатурку: — Город, который постоянно кичиться богатством и любит пускать пыль в глаза, никогда не сделает тебя сенатором — с этим. С этим ты навсегда останешься дровосеком из диких лесов Фризии. — Я и не хочу становиться сенатором, — эа Мар упрямо наклонил голову, словно темношерстный бычок, сопротивляющийся надеваемому на него ярму, и по этому Виталий понял, что тема для него не нова, на бычка уже насел кто-то из беспокойников Полиса. Возможно, партия Доменики или Ставий. Не так уж плохо. Каталина с кривой улыбкой передразнил: — Хорошо. Стань консулом. Ты один можешь побороться с Сессиями за власть, и коль скоро у меня впервые появился хоть какой-то выбор, то я предпочитаю видеть в пурпурной тоге не Марсия, не Юнну, а тебя. Эа Мар наклонил голову еще упрямее: — Что если я не хочу бороться за власть? Услышав раздраженные, рокочущие нотки в тоне хозяина из таблиния показался его седой, коротконогий дикарь, и Каталина не очень удивился бы тесаку в грубой варварской руке, но в руках у Флавия был всего лишь глиняный кувшин с вином. — Что если этому дому не помешают пара шелковых подушек, немного благовоний в чашах, вода в бассейне и искусный декоратор? Я думаю, твой козлоногий сатир меня поддержит или он настолько суров, что ему полностью чужды и уют, и хороший вкус? Не следовало бы дразнить быка, даже если он не имел обыкновения надевать на рога дерзких юнцов, но Каталина никогда не умел держать язык за оградой зубов с теми, кто ему искренне нравился. И эа Мар неожиданно не разозлился, потер ладонью выбритый подбородок, сказал с теплым оттенком в голосе: — Флавий помнит, как здесь все было. Он служил Марам еще до моего рождения. — Максим повернулся к старому рабу: — Что ты думаешь, Флавий? Нужен ли мне искусный декоратор? К удивлению Каталины сатир вдруг расплылся в широчайшей улыбке: — Без сомнения, господин. Виллы Маров были самыми изысканными в Полисе. Больно глядеть, в каком всё запустении. Больно глядеть, что Мар — не сенатор и полоса на его тоге не шита золотыми нитями. Кажется, Виталий неожиданно для самого себя нашел верного союзника. Не упуская Флавия из вида, он ласково взял эа Мара под руку: — Своего мастера я пришлю уже к вечеру. Через пару недель эта вилла засверкает совсем другими красками. Твой сатир подыщет домашних рабов. Полис ждет от тебя этого. Вопреки Сенату он сделает Мара сенатором, если Мар все-таки захочет им стать. — Возможно, — Максим мягко вытащил руку. — Но мы опаздываем. И по дороге прошу тебя не лить мне в уши елей. — Разве я собирался? — На лицо Каталины вернулось привычное лениво-томное выражение. Вечером он пришел вместе со своим декоратором. Таинственно шептался с Флавием в углу атриума. Глядя то на них, то на образцы узоров, эа Мар подумал, что это неизбежно. Он не удивился, когда через неделю Каталина вошел в заново обставленный и покрытый яркими фресками триклиний вместе с красивым белокурым мальчиком. Максим налил приведенному гостю, по знаку Виталия покорно опустившемуся на ложе рядом, разбавленного водой вина. Каталина полулег в хрустящие шелковые подушки на клинию напротив, подставил под щеку ладонь. Лицо его, полноватое, но мужественное и не лишенное привлекательности, раскраснелось. Толстая шея алела. В глазах, утративших лениво-томную дымку, плясали лукавые огоньки. В тот вечер он был в настроении говорить пространные пошлости и оставил свой кубок на столе, чтобы в широких жестах, забывшись, не забрызгать цветники на новых росписях сладким вином. — Полис всегда боялся семейной тирании и семейной распри. Скажем, у важного отца пять сыновей. И каждый полон царской гордыни и надменного достоинства. И каждый требует себе кусок от отцовского наследства пожирнее. Он не станет жить в ладу с остальными, пока эти остальные ущемляют его права. А эти остальные ущемляют всегда. И вот у нас уже братоубийство. И вот у нас уже гражданская война. По улицам льется кровь и кровь же взывает к отмщению. Трупы в сенате. Трупы на площадях. Наконец, к власти приходит самый наловчившийся в перерезании глоток брат, и остаток своих дней мечется от исступленного блуда к не менее исступленному покаянию. Ведь тени убиенных каждую ночь стоят у его одра и с молчаливым презрением указуют на него. Нет, что ни говори, любить мальчиков для государства безопаснее. Они не рожают Полису ни династий, ни убийц, ни династий убийц. — Если бы наши отцы любили одних мальчиков, мы бы здесь не сидели, — эа Мар улыбнулся, маскируя то неловкое, сковывающее смущение, что владело им. — И потом, Полис десятилетиями переходил из жестких объятий одной авторитарной семьи в не менее жесткие объятия другой и не скажу, что это было ему не во благо. Любое общество получает ровно то, что заслуживает. Он боялся поглядеть на приведенного Каталиной мальчика открыто и внимательно, пристальное рассматривание казалось ему постыдным и недостойным, но догадался, что тот не был проститутом из особняков у Цирка, взятым для развлечения на одну ночь. Алая туника из тонко выделанной ткани, тяжелые золотые браслеты на узких щиколотках и запястьях, искусно завитые крупными кольцами белые кудри, гибкое, умащенное тело и красивые черты лица — все выдавало в нем обученного илона из дома торговца наложниками рядом с Форумом. — Нет, не усложняй. Я знаю, куда ты клонишь, — раскрасневшийся от дыма ароматических трав и молодого вина Каталина пренебрежительно взмахнул рукой. — Ни одно общество не нуждается в той ответственности, которую обязательно влечет за собой самостоятельное принятие решений, зато остро нуждается в том, чтобы о нем постоянно пеклись, сытно кормили, обеспечивали ему зрелища и не гнали на убой. Но я говорю тебе, что любая свинья, пришедшая к власти, будет печься только о себе, набивать только свой живот, а из согражданам при угрозе расправы бросать лишь жалкие подачки. Просто я не хочу, чтобы к власти приходила свинья. А ты готов стерпеть любую свинью, если тебе позволят держать ее во благо и самому не марать руки. В этом мы существенно различаемся. Однако, этими речами ты портишь мне аппетит, а себе удовольствие. Город завещал нам любить мальчиков, ибо любовь к ним необременительна и приносит много радости. Так давай любить их. Только посмотри на Лициния. Разве он не прелестен? Я радуюсь, просто глядя на него, а представляя, сколько наслаждения доставят тебе ваши с ним забавы на совместном ложе, я радуюсь вдвойне. — Полис извратил понятия о подобной любви, — фамильярная откровенность не знавшего смущения Каталины, но более мелькавшие на краю век картинки с воспоминаниями о виденном в театре и навязчивая мысль о грядущей близости заставили эа Мара скрестить руки на груди. Он нахмурился, несмотря на то, что имя «Лициний» отозвалось теплой горчинкой на языке и привычным жаром в теле: — Для тебя мальчики всего лишь игрушки. Ты ложишься с ними только ради утоления собственной похоти. Балуешь и ласкаешь, пока юны и красивы, а когда они тебе надоедают, отправляешь мелким магистратам в колонии. Каталина беспечно пожал плечами, самокопание и забота о том, о чем не следовало заботиться, не были его добродетелями: — Так поступают все в этом городе. Не мне менять заведенный порядок. И потом, я отправляю их в колонии не с пустыми руками. Как положено, для каждого оформляю акт ограниченного гражданства, что стоит мне немало. Живется им в конце концов не плохо. Многие из нашего уличного отребья только мечтают о таком. Но посмотри на него, Максим. Посмотри на эту прелестную улыбку, а лучше на эти чудесные пальцы, на эти гладкие бедра. Клянусь, он страстно желает утолить твою похоть и не менее страстно хочет, чтобы ты утолил его. Их для этого и держат. Утолять нашу похоть. Они для этого созданы. Не приходит же тебе в голову переживать из-за тугости ошейника, когда ты покупаешь сторожевого пса. Нет. Ты просто сажаешь его на цепь. Вот твой новый пес. И этот лучше настоящего, ибо ему понравится даже собачья плетка в твоей руке. Он так научен. Его забота дарить тебе наслаждение. А впрочем, — Виталий с той же беспечностью взмахнул рукой, словно отгоняя невидимого мотылька, — делай с ним, что хочешь. Лициний был лучшим мальчиком на продажу в доме Эола Астина ровно до сегодняшнего утра. Многие наши развратники мечтали взять его к себе и первыми сорвать поцелуй с этих пухлых чувственных губ. Теперь он твой. Сегодня утром я купил его для тебя. Почти разорился, но чего не сделаешь ради дружбы, — Каталина весело рассмеялся, хорошее настроение не покидало его, наоборот, огоньки лукавства разожглись в глазах ярче: — Однако, если он тебе не по нраву, отпусти его на все четыре стороны, продай в Цирк, отправь во Фризию, пусть найдет счастливое ложе с одним из твоих бородатых лесовиков. — Во Фризии спят с рабынями, просто не признают своими прижитых детей, — эа Мар отпил вина, слишком сладкого на его вкус. Он заметил, что Лициний — нет, не Лициний, на мальчика Максим все еще не смел смотреть, — только тонкая, окованная золотым браслетом рука Лициния, легкие, нежные пальцы, узкое запястье с рисунком зеленоватых вен — сжала кубок так, что побелело под ногтями. Не видевший этого Каталина расхохотался: — Видно, твои немытые девки нарожали тебе много бесфамильных мальчишек и ты вошел во вкус, раз упрямишься. — Нет. Немытые девки меня не волновали. Приходилось беречь свою репутацию, ведь я собирался стать сенатором. — Нехитрая шутка привела Каталину в восторг, он, далеко не столь простой, каким хотел казаться, снова расхохотался. Эа Мар дождался, пока смех стихнет, заметил осторожное, то, о чем думал в последнее время: — Но Деи были сенаторами, не содержа илонов. — Пф, — Каталина надул полные красные губы, лукавое выражение слетело с его лица, на короткий миг в зрачках вспыхнул холодный металлический блеск. — И чем это закончилось? Сын заколол великого отца, как последнюю свинью. Говорили, что крови на вилле в Сегрии натекло по щиколотку. Но да Сивер был буйвол. Все до сих пор думают, что Кассиан не справился бы с ним один. Ходил слушок, будто Декатлион отправил Люциана с миссией от греха подальше, потому что без Люциана дело не обошлось. — Виталий, верно, заметил, как упрямо наклонилась темноволосая голова, глаза Каталины чуть сузились, и Максим подумал, что должен внимательнее следить за собой и избавиться от этого бессознательного движения, оно выдавало его, а никто из Аппиев не мог быть другом сына Валерия Мара. Вот и Каталина ухватился: — Я слышал, в юности вы были приятелями. — Были. И Деи не держали рабов. Виталий презрительно осклабился: — Адроник до сих пор в Полисе. Он бескорыстно отдал семье тридцать лет жизни. Скажи теперь, что Деи не держали рабов. Говорят, Люциан притащил из пустыни дикарчонка и бросил его на старого копейщика. — Каталина усмехнулся, без злой иронии, что-то его тревожило. — Но да с Люциана станется. Не думаю, что он любил Сивера хоть на ноготь, а вот Кассиана по-своему все-таки сильно любил. Не удивляюсь, что он такой. — Полное лицо помрачнело. — Не просто живется, когда родной брат пять раз вонзает в великого отца разделочный нож и после разбивает себе голову. Правда, безумие у них в крови. Боги подбрасывают монетку каждый раз, когда Дей делает Дея. Но мы напугали твоего мальчика своими дурацкими разговорами. Налей ему еще вина. Под хмельком он расслабится и будет только лучше. В тот апрельский вечер эа Мар не обратил никакого внимания на слова Каталины про дикарчонка, хотя, ни о ком, кроме Хета, Виталий говорить не мог. Максим хотел спросить главное: почему Люциан ушел на этот раз и когда планировал вернуться. После комиция, избравшего его представлять в малом сенате северные колонии, эа Мар думал найти Дея в Полисе первым делом и через полгода отправиться с ним в Пустыню с очередной миссией Декатлиона. Максим не любил Фризию, скорее, привык к ней. Он действительно отказывался от избранной должности, но после смерти Эмилии оставаться на северной вилле в окружении темных елей и ликов, вырезанных на стволах, стало невыносимо. В тот апрельский вечер Каталина засиделся допоздна. Однако, больше о Люциане не было сказано ни слова. После того, как Виталий ушел, Лициний легким движением снял тунику через голову. Тяжелые золотые браслеты на запястьях, по два на каждом, тонко зазвенели. Раздразненный сладким вином мальчик лег в подушки, вытянул руки. Крупные кольца его светлых волос разметались по красному шелку обивки. На щеках горел душный хмельной румянец. Ямка над приоткрытой верхней губой влажно блестела. Голубые глаза смотрели на эа Мара. От волнения ли, или от молодого вина мальчик был возбужден: маленькие темные соски затвердели, член прижимался к гладко выбритой коже плоско живота. Лициний сладостно вздохнул. Глядя на эа Мара, развел до того скрещенные в лодыжках ноги, не в силах больше терпеть, стал ласкать себя кольцом ладони одной руки и пальцами другой. Он был желанным. С той самой секунды, как переступил порог. Розовым языком Лициний медленно облизал пересохшие губы. Раздвинул ноги шире, когда снявший свою белую тунику эа Мар лег сверху. Мальчик обхватил бока точеными бедрами, влажной ладонью нетерпеливо ввел в себя член. После они так не торопились. Эа Мар не полюбил его, скорее, как и со Фризией, просто привык. Любить было нечего. Лициния научили дарить удовольствие и получать удовольствие самому, развлекать господина игрой на цитре и птичьим щебетом, не раздражать. Образование его не шло дальше знания нескольких эротических поэм и любовных песенок. Желания — дальше нового браслетика на лодыжку. Стремления — во всем угодить господину на ложе. Впрочем, избранные сенаторы, единожды приглашенные на заново обставленную виллу под тенями древних небоскребов, нашли поводы для зависти. Эа Мар предполагал, что некоторые пытались соблазнить, но Лициний не пожелал соблазниться. Главным было то, что он принес Максиму решающие голоса против двух других кандидатов. Заказывая дорогим вышивальщицам тогу с золотыми узорами по широкой кайме, Флавий цвел дурманно, словно мак. Изгнанные Мары снова были отцами отечества. Они снова стали сенаторами Полиса. Через полгода Максим купил у Эола еще одного мальчика, не опуская заданную Каталиной планку, снова самого лучшего и дорогого. Это добавляло влияния. Он оправдывал себя тем, что совсем не занимался Лицинием, не интересовался ни его бедами, ни его радостями, оставляя юношу на вилле в полном одиночестве иногда на целые недели, словно красивого, привязанного к кольцу зверька. Все их отношения начинались и завершались в купальне или на ложе, когда Максим, кончив в него или ему на спину, отворачивался и засыпал. Эа Мар убеждал себя, что юные и праздные мальчики найдут друг в друге интерес, возможно, даже любовный, и им не будет скучно вдвоем. Но это было ложью. Он сам ничем не отличался от Каталины. Нужен был Фабиан, чтобы все изменилось. Нужен был Хет? Воспоминание о варварском илоне Люциана снова причинило ему боль. Эа Мар с тяжелым сердцем пошел в атриум с террасы. Ноги словно налились свинцом. Тело больше не было молодым и легким. Эа Мар с раздражением подумал, что влюблен, что хочет увидеть Хета сейчас, немедля. Больше не хочет ничего. Ему нужно было увидеть Хета. До отчаяния нужно. Но Хет принадлежал Люциану. Мальчики, смех, голоса, цитра — все в атриуме смолкло, когда Максим шагнул на шахматный пол.