Genesis

Люциан уехал бы сразу после подтверждения договоров, если бы мысль о договорах пришла бы ему в голову, и на обратной дороге не остановился бы в городе с Золотым дворцом. Эа Мар остался. Он говорил себе, что задержится лишь на один вечер, послушать чудесные сказки велеречивых поэтов и вновь посмотреть на необыкновенную красоту мальчика Азрама. Мысль о том, что Фабиан будет рядом с Дарио, когда Максим в сопровождении шепчущих городских стариков поднимется на террасу поприветствовать хозяина Суз, возвращалась к нему снова и снова и приятно волновала. Эа Мару хотелось увидеть прекрасного илона вблизи. Он приказал Квартилу готовиться к отъезду не позднее завтрашнего полудня, по-сенаторски перекинул складки белой тоги с широкой алой каймой на левую руку, взял с собой Салиния и среди источавшей густые цветочные ароматы свиты отправился в Золотой дворец. Максим не знал, что в эту ночь Дарио показывал Сузам своих прелестных танцовщиц. Учителя отбирали шестилетних девочек-рабынь в пяти провинциях Парфики и многие годы ежедневно дрессировали их с рассвета и до поздней ночи прежде, чем позволяли выйти в большой зал с крыльями террас на усладу высокородным гостям. В Золотой дворец привели флейтистов. Из Калабрии прибыл Нурсум Балаш с двадцатью юношами из знатных семей, одетых в причудливые, изукрашенные затейливыми узорами доспехи. Эти доспехи вызвали всеобщее восхищение ложнобородых, целые поэмы хвалебных слов, несмотря на то, что Марк Рутилий с одного взгляда признал бы их никуда негодными в первом же серьезном бою. После «нашествия» Валериана Парфика воевала лишь золотом на торговых путях. Но не пуская в свой кружевной игрушечный дом ни одного головореза из трущоб у Большого рынка, Дарио лукавил. Он не хотел, чтобы разгоряченные выпитым вином солдаты Полиса, непривычные к столь постному целомудрию, схватились за фруктовые ножи. - В Сузах иные обычаи, мой высокородный господин, - круглый, по примеру хозяина закутанный в шафрановые шелка с ног до головы Аишрам ходил мелкими, переливающимися шажками, со степенностью и достоинством крутобокого гуся, и провожая эа Мара на верхнюю террасу для почетных гостей, счел нужным еще раз принести извинения. - Когда твой многославный предок, истинный барс среди пугливых ланей, привел в сей столь любимый нами город, блистательный алмаз меж других полудрагоценных камней, шесть тысяч воинов, привел он суть шесть тысяч диких зверей. Страшась разграбления и насилия старейшины отдали барсу ключи от главных ворот и щедро оплатили его милосердие. И он был достоин почитания. Однако, звериная натура всегда берет свое. Опьяненные злыми джиннами вина воины стали брать себе в наложницы гордых дочерей Суз, избивая их братьев и седых отцов, и не было силы, что смогла бы остановить поругание и плач. Потому-то хозяин мой, милостивейший и радеющий о городе господин, не может пустить твоих людей далее отведенных им казарм. Ведь известно, что досточтимый предок твой не внял обидам невинных и за сотню зверей, получивших справедливое возмездие по делам их, приказал сжечь город и предать опустошению, засеяв солью слез его чудесные сады. - Времена меняются. Воли Сената Полиса мои люди не нарушат, - поднимаясь, эа Мар заметил, что ложе Гая Гермина пустовало, хотя, юноша не предупреждал об отсутствии. Зато всю оставшуюся часть террасы заняли сыновья двадцати знатных семей Калабрии с их сияющими доспехами, и гул не прекращавшихся восхвалений и восхищений заглушал переливы флейт внизу у фонтанов. Дарио, на сей раз в лазоревых с белым шелках, оказывал милости очередному неиссякаемому потоку просителей, но прислал к столу крупного красного винограда и редких сладостей. Его свиту развлекали звездочеты в длинных балахонах и высоких, обшитых золотыми пластинками колпаках. Внизу под струящимися с галерей узкими лентами кружились танцовщицы в разлетающихся нарядах древней Парфики. Их искусство могло потрясти самых взыскательных мастеров танца, но разочарование больно кололо под язык. Самого красивого мальчика из всех не было. Эа Мар напрасно искал его на клиниях с гостями и в окружавшей танцовщиц толпе, тщетно высматривал яркую алую тунику на ажурных галереях и террасах, успокаивая себя тем, что и накануне Фабиан пришел в зал не сразу. Но время шло, а его все не было. Нурсум Балаш ждал, когда Дарио хлопнет в ладони, оканчивая реку милостей на сегодня, и покажет калабрийцам свой великолепный сад, где можно будет поговорить о делах. В Далебе эа Мар слышал, что царские рода Парфики долго не признавали власть торговца шелком, надменно пытаясь задеть его презрением к Рыбной улице и дырявым башмакам. Но уязвить этим Дарио было все равно, что попробовать погасить солнце. Когда Азраму надоело смеяться над ними, он просто взял их за горло, и через неделю, самое многое месяц они все пришли к нему на поклон. Было над чем подумать. Балаш встречался со старейшинами, старейшины пели гимны прелестным юношам и их сияющим доспехам, после, двигаясь по дуге, пели тысячи тысяч пожеланий эа Мару, но более скромными пирами у наместников он был уже научен отвечать им, ничего не отвечая. Красивый илон Дарио не появлялся. Когда вьющиеся мотивы древних парфянских мелодий сменились быстрым боем барабанов, и выдрессированные девушки стали разыгрывать внизу костюмированные битвы легендарных богов, Максим почувствовал, что зря пришел. Усталость и одиночество сомкнулись вокруг него. От пронзительного визга флейт, шума толпы, козлиных пений старейшин и выпитого вина разболелась голова. После ночных или дневных наслаждений с господином Фабиан теперь мог быть, где угодно. От шепчущих стариков эа Мар слышал тысячи певучих похвал загородным домам Дарио. И прелестям несметного полчища наложниц, которые там обитали. Азрам мог отправить своего мальчика туда, и Максим зря остался в Сузах на эту ночь. Он пообещал себе подождать еще один флейтовый напев, и когда тот закончился, хотел позвать Аишрама, чтобы верный слуга хозяина нашел Салиния, ибо пора было уходить. Но евнух, занятый распоряжениями, ушел с террасы вниз. Максим повернулся к темнокожему рабу, чтобы приказать ему, и — замер. Длинная тонкая рубашка, спускавшаяся до самых расшитых жемчужинами сандалий, была лазурной. Густо вышитая серебряными пышными цветами по подолу, перехваченная белым широким поясом на бедрах, она скрывала весь его тонкий стан, ничего при этом не скрывая. Словно знатная патрицианка придерживая полу кончиками пальцев, Фабиан поднимался на террасу. Его красота, обрамленная серебром и шестигранными сапфирами в венке на медовых кудрях, ударила по глазам. Сердце часто забилось в горле. Накануне из-за расстояния в тридцать локтей, разделявшего края террас, эа Мар не мог действительно разглядеть, насколько этот мальчик хорош собой. Гаю Гермину, воспитанному в традициях патрицианских семей Полиса, было от чего потерять голову. Фабиан двигался с необычайной для его роста и сложения легкостью и грацией дикой хищной кошки. Дарио, верно, любил сажать его верхом и смотреть, как, приближая наслаждение, выгибается это точеное тело, хотя, нет, выбор из-за Азрама у них был небольшой. Но даже при этой мысли Максим не ощутил никакого вожделения. Им владели удивление, восхищение, радость и страх. Всему было свое время. Лелея встречу, на самом деле эа Мар боялся и не хотел ее. Одно оставалось неизменным: поднимавшийся на террасу Фабиан должен был пройти меньше, чем в десяти шагах. Максим огляделся в поисках того, что могло его привлечь. Мальчик, видимо, как и все на пиру, хотел взглянуть на юношей Калабрии и их игрушечные панцири, но в отличие от многих, не смевших подняться наверх, к почетным гостям Дарио, был волен ходить, где ему вздумается. Судя по вчерашнему представлению на лиловом ложе, Азрам дозволял многое и не ограничивал его золотой клеткой, надушенными покрывалами и тихими тенистыми дорожками сада. Все Сузы могли им любоваться. Развратники Полиса такого остерегались, и, Максим не мог не вспомнить, Катилина постоянно похищал мальчиков, разрабатывая целые стратегические кампании с тем, как их увести. Однако, развратники Полиса не владели целым городом и не кормили своих любимцев с золотых ложечек, а сами любимцы, в конечном итоге, предпочитали отдаваться беспечному, веселому Виталию, чем хранить верность желчным старикам. Эа Мар, честь по чести, не представлял, что стал бы делать, если бы Квирт или Кампел соблазнили Лициния. Продал бы мальчика, пожелай они его купить. Подарил бы, пожелай Лициний быть подаренным. «В Сузах иные обычаи...» «Скорее убьет...» Но Фабиан не был похож на илонов Полиса. Он мог идти к тяжелым тканям, едва колыхавшимся на сквозняках. Сразу за последними клиниями террасы эти расписные ткани опускались с ажурных арок и, кажется, скрывали выходы во внутренние покои Золотого дворца. Максим перевел взгляд вниз, на изгибающихся, пестрых танцовщиц, изображавших смелых воинов и разъяренных тигров. Бумажные копья взлетали над ареной с фонтанами, к восхищению зрителей в воздухе обращаясь в цветной серпантин. Эа Мар боялся посмотреть на Фабиана в тот миг, когда он пройдет мимо, но с жадностью ловил шелест шелка, шорох подошв по застилавшему террасу ковру, выделяя их, неуловимые, среди музыки и шума. Ближе, ближе, ближе. Еще мгновение, и на краю зрения должна была мелькнуть лазурная тень, увенчанная сапфировой короной. Эа Мар не мог взглянуть на нее прямо, но хотел посмотреть ей вслед. Не видя ни серпантина, ни танцовщиц, ни горящего огнями пира, с замирающим сердцем он считал эти легкие шаги. Шорох подушек на пустом ложе Гая Гермина оглушил его. Был настолько неожиданным, что заставил вздрогнуть всем телом и поднять глаза. Чуть склонив голову набок, обняв колено унизанными тысячью золотых колец пальцами, Фабиан сидел на бархате напротив и разглядывал с вниманием, граничившим с бесстыдством. Во многом эа Мар ошибся. Глаза у мальчика были не небесно-голубые, как предполагалось, а янтарно-зеленые, истинно рысьи, скулы острые и высокие, и вся красота его лица — завершенная, классически правильная, но не отталкивающая, напротив, влекущая, и он хорошо знал о ней. С надменной насмешливостью улыбался уголками губ. - Я слышал, что все сенаторы — дряхлые старики с вялыми членами, уже неспособными ни на что, а ты — молод. Так он сказал. Зная, что Максим не в силах отвести от него взгляда. Но эа Мар отвел, посмотрел на танцовщиц, не видя при этом ничего, кроме мелькающих ярких пятен, и не слыша ничего, кроме бешеного сердцебиения в ушах. - Для тебя я тоже старик, - он сам удивился тому, как равнодушно, беспечно, даже весело прозвучал его собственный голос, с каким безразличием в то время, как сердце безумно колотило ему в виски. - Может быть. - Фабиан потянулся золотыми пальцами к блюду на столе, отщипнул от грозди крупную, глянцевую виноградину: - Я видел тебя сегодня на дороге. - Когда? Где? - Ты приказал напоить рабов. Почему? Вопрос был настолько неожиданным, что поклявшийся себе не смотреть (не смотреть!) на мальчика Максим перевел на него глаза. Словно ждавший его взгляда Фабиан отправил виноградину в рот, сладкий нектар лопнувшей ягоды брызнул ему в горло и на серединку языка, и эа Мара с ужасом понял, что хочет всего его до кончиков золоченых пальцев прямо сейчас. Живот свело. В голове зашумел морской прибой. Все та же болезнь, все то же головокружение, только тошнота была сладкой. Как сок винограда. Максим в панике вернулся взглядом к танцовщицам. С трудом вспомнил вопрос. Ответил и снова удивился холодному спокойствию своего голоса: - Я хочу, чтобы они построили эту дорогу, а не умерли на ней. - Сурд найдет новых, - на периферии взгляда Фабиан жестоко пожал плечами. - Новых придется снова обучать. У меня нет на это времени. - Разумно. - Мальчик согласился. Эа Мар кожей лица чувствовал, как его рысьи глаза рассматривали, скользили по бровям, крыльям носа, губам. Это не граничило с бесстыдством. Это и было бесстыдством. Сладостным, восхитительным бесстыдством. - Тебе нравятся танцовщицы? - Да. - Не глядеть на него. Не глядеть. - Кто-то из них нравится особенно? Мне говорили, что в Далебе ты лег с танцовщицей. Мне говорили, что у нее была змея. Тебя возбуждают змеи? Как глупы были все обещания, все клятвы, все одергивания самого себя. Изумленный Максим снова поднял на него глаза.