Genesis

Даже у лихих людей города древний амфитеатр пользовался дурной славой. Проклятым местом называли его. Суеверные обитатели инсул у Большого рынка боялись дневного стадиона столь же сильно, сколь и ночного, и в любое время старались обходить его стороной. Тоскливые посвисты ветра, гулявшие по узким внутренним коридорам сквозняки, скрипы и стоны медленно разрушающихся перекрытий только приумножали сокровенный ужас. Амфитеатр всегда был полно неясных звуков и зловещего отдаленного гула. Словно эхо прошлого все еще отражалось от его монолитных стен. Во власти своих страхов одни верили, что в усыпанных стеклянной крошкой переходах и окутанных кромешным мраком подвалах обитали крысы, величиной с собаку, и змеи, способные за раз проглотить трехлетнего ребенка целиком. Другие убежденно рассказывали про уродливых монстров и бесплотных призраков, высасывающих из жертвы всю кровь. Тощий, голенастый Гимелия уверял, что в годы Третьего сената туда сгоняли зараженных рабов и вместе с ними обрекали на безумие и голодную смерть узников из тюрем Марция, а побелевшие кости и тех, и других еще лежали на занесенных песком дорожках арены среди черных скорпионов и ядовитых пауков. Адроник безжалостно таскал его за уши всякий раз, когда находил на вилле, и грозился продать перекупщикам с Эскалина, если встретит опять. Но через день после расправы Гимелия, словно оголодавшая взлохмаченная кошка, привлеченная запахом молока, снова перебегал по стене, спрыгивал во внутренний двор и срывал спелые сливы с ветвей, набирая полный подол своей грязной туники. Его мало занимали различные странные предметы, привезенные Деями из многочисленных военных походов со всей империи и хранившиеся в таблинии. Грудастые панонийские бабы на вылинявших фресках атриума не вызывали в черных блестящих глазах никаких ответных чувств. И даже соломенный тюфяк Кастера, переживший знаменитый плен в снегах Фризии, не казался Гимелии святыней. После, вглядываясь в ледяные иглы звезд на угольно-черном небе пустыни и вспоминая лохматого вожака всех юных воров с Большого рынка, Люциан понимал: главным сокровищем аскетичной виллы рядом со зловещими руинами древнего амфитеатра для Гимелии был Кассиан. Истинный внук утонченного Адриана Лара, известного всему Полису затворника и ценителя знаний и искусства, Касси обладал мягким, спокойным голосом и тихой улыбкой, ходил на Форум и в лекторий, читал книги на утраченных языках и рисовал птиц, Большой рынок, Гимелию и все увиденное так, что еще мгновение назад пустой лист под его рукой будто оживал. Истинный сын безрассудного в своем бесстрашии Сивера Дея Касси не боялся ни черных скорпионов, ни призраков, высасывающих кровь. Среди пыльного хлама в таблинии он обнаружил ручной фонарь и, отлично зная, что Адроник, отвечавший за них перед Северином головой, ни в коем случае не отпустит, в ту же ночь тайком отправился в лабиринты стадиона выяснять, правдивы ли страшные сказки Большого рынка или нет. Ни костей, ни монстров, ни скорпионов он не отыскал, зато нашел едва ли не рабское преклонение Гимелии. Ведь ни самый отчаянный мальчишка из инсул, ни самый честолюбивый юноша из семьи всадников не решились бы на такое. На такое был способен только Дей. Только Кассиан Дей? Родной внук Адриана Лара? Проходя мимо темных провалов — пустых глазниц на месте бывших многочисленных входов на внутреннею арену, - Люциан подумал вдруг, что дед боялся их. Перед светлыми глазами Северина трепетали и патриции, и рабы, от его пристального взгляда, за которым стояли штандарты колониальных легионов, бледнел весь Сенат, и верно, что опасных врагов ему в городе хватало, а дед боялся сегрийских белых волков, почти не покидавших своих мраморных нор, своих башен из слоновой кости — Ларов. Он звал Адриана и Эмилиана не иначе, как смазливыми пустоголовыми девками, а Данию с Аурелией не иначе, как безмозглыми бесполезными сучками, и всегда говорил о них с нескрываемым отвращением. Сама идея крепкой семьи, готовой пожертвовать всем, даже жизнью, друг ради друга, была ему глубоко чужда. Дед презирал их за призрачность, боялся за силу в слабости, ненавидел за то, что не понимал, и эту злую ненависть передал сыну. Сполна. Но в красной воде озера в предзакатный час Сивер увидел то, что не смог забыть до самой смерти. Белой она была, белой, словно первый снег, тонкой, будто вербная ветвь, и золотые волосы текли по ее точеным плечам, точно медленная река. Срезавшая стебли аира у илистого берега Аурелия почувствовала его зачарованный взгляд щекой, повернула голову, увидела, замершего, черного, огромного, лохматого, чудовище во плоти, и ужас отразился в ее глазах. Дрожащими руками она набросила край белой паллы, чтобы скрыть лицо, подняла корзину и торопливо пошла, почти побежала к колонной беседке, туда, где Эмилиан читал в последних, уже исчезающих лучах. Она бросилась к брату, словно этот тонкорукий, выродившийся из волка в комнатную собачонку щенок мог ее защитить, в страхе прижалась к его груди. В наступающих сумерках Сивер смотрел на них с бешеным колочением крови в висках. У него был дикий, но прямой нрав, страстная, но верная натура, как нельзя лучше подходившие для легионов и сражений в темных лесах Фризии, и никуда негодные для тихой нежной любви. Презрение, отвращение и ненависть к нему Аурелии пробуждали в нем только ярость, и это неистовое пламя испепеляло его изнутри. В ярости отец полностью терял рассудок и становился безумным. Как и Кассиан. Они были Деями, а не Ларами, внуками бешеной валийской девки, от роду не умевшей ни читать, ни писать. Они были сыновьями своего отца. В ту лунную ночь на вилле в Сегрии, когда в тонких тенях магнолий Северин ударил умолявшую не забирать у нее детей Аурелию в живот, Люциан знал, Касси выдернул из крюков на стене первое, что попало под руку — церемониальный лабрис, бессмысленный трофей, двухлейзвийный топор. Дед перехватил замах. Ударом по лицу сбил с ног. Отшвырнул топор в фонтан. Но защищая мать, Касси бросился снова — бешеный волк на медведя втрое, в десять раз сильней. Защищая Люциана, он бросался на отца, пока разъяренный вином и ненавистью Сивер окончательно не выбивал из него дух. Не было ничего страшнее этого. Ни безжалостное око солнца над мертвой, безмолвной пустыней, ни зараженные тени из истлевших городов, ни железная клетка в лагере Гора не могли сравниться с порфирной виллой в Сегрии, когда они оба теряли рассудок. Под пепельным небом пустыни на рассвете, среди занесенных песками и забвением стен погибших городов, скорчившись в клетке, Люциан просыпался от пьяного рева вернувшегося Сивера, валом нараставшего в ушах: «Где мои возлюбленные сыновья, Децим? Где ларийская шлюха и ее щенок? Или она снова не желает меня видеть?». После шелеста сухих камышей в водах мутной коричневой реки отец был безумен. Но был ли безумен Кассиан? Тогда, слушая пьяный рев отца, прижимая Люциана к себе и нежно перебирая золотые завитки волос на его макушке, Касси сказал: «Я убью его». Слова упали в темную воду жаркой ночи тяжелыми каплями. В них не было никакого безумия, никакой ненависти, только твердая решимость. Такая же твердая решимость, как тогда, когда он сказал Гимелии про стадион: «Я пойду туда». Ничего больше. По черным загоревшимся глазам Гимелии Люциан понял: они оба ни на мгновение не усомнились — пойдет. Не из желания похвастать своей смелостью. Не из жажды превосходства. Чувствуя нежные прикосновения к волосам, полностью отдавшись этой тихой ласке, Люциан не ответил: «Нет». Он ничего не ответил. Но с отцовской яростью в токе крови подумал: «Убей». Глядя на золотистые кудри Ларов, на острые скулы Адриана, на точеную стройность волков, дед сомневался, что дети Аурелии были Деями. Сколько раз путались братья с сестрами в этом гнилом доме с их книгами, странными картинками на стенах, печальными флейтами и молчаливыми рабами. После она всегда бежала к Эмилиану и ему первому вынесла с гордостью своего ребенка. Она не любила бы их так сильно, если бы они родились черными, цепкого наследства. Сомнения деда стали уверенностью в глазах отца. Они довели их до виллы в Сегрии. Сухой спазм прошел по горлу. В пустыне всё было проще. Там многое становилось простым. Усталость всегда была усталостью, а не беспокойным жжением в кончиках пальцев. Напуганный любовью мальчишки сильнее, чем ему бы хотелось, он почти не спал в эти ночи, позволяя прошлому обходить выстроенные бастионы, возвращаться на мягких кошачьих лапах. Сворачивая в проулок к вилле, вспомнил, что не позвал эа Мара в Сенате и не сказал Адронику послать за ним. С улыбкой подумал, что Максим нисколько не изменился, тоже всецело сын своего отца. Шестой сенат приказал Валерию выпить яд. Дед расхохотался бы им в лицо, в ответ позволив бы тысячам вооруженных, организованных разбойников, именуемых легионами, неделю грабить город. Сивер перебил бы сенаторов собственноручно, прямо под статуями, на мраморных полах. Валерий выпил яд. В этом была разница между ними. Между Деями и Марами. Люциан на пять лет ушел в пустыню — спать со звездами. Максим пять лет строил в Полисе водопроводы, в провинциях дороги, решал тяжбы, корпел над торговыми налогами и покупал красивых мальчиков, чтобы было с кем спать. Лючия всегда оказывалась права. «Мар, не желающий царствовать, - не Мар. Но и Мар, не готовый бросить трон, ради того, с кем кончает, тоже не Мар». На старой лодке, медленно скользившей по озеру, она язвила про Валерия и Аканту, но намекала на очевидное: Максим не остался в Полисе изучать право, чтобы получить место в магистратуре, но поехал на виллу Деев в Сегрии. Он наклонился над бортом лодки — рассеянно зачерпнуть ладонью озерной воды, на самом деле скрыть то, как густо покраснел. «Я постараюсь, чтобы одно другому не мешало». Из-за ревности, но больше из-за симпатии возвращать ей пассы у него никогда не получалось. Она рассмеялась, взъерошила лежавшему у нее на животе затылком Люциану волосы, смешно цокнула языком: «Здесь Мару остается только трон. Лары по традиции любят братьев, а Деи… что они вообще любят...». Блики на дробящихся волнах прыгали солнечными зайчиками у него по лицу, слепили глаза, ее бедра приятно сжимали ему плечи, дед и пегий Аквилл договорились, но она понимала его без слов, просто дразнила Максима, и Люциан рассмеялся тогда, отвечая на вопрос, который не был вопросом: «Оружие. Рыжих девок. Верных друзей».