Genesis

Оружие… Рыжих девок… Верных друзей… Он разбирал и собирал винтовку с закрытыми глазами. Раз за разом. Личное сокровище Мартиана, сбереженное, скорее, как семейная реликвия, а не прямая и явная угроза, нравилось ему куда больше книг на утраченных языках. Положив локти на застеленный старыми клеенчатыми картами стол, а подбородок на руки, Гимелия следил за ним сосредоточенным кошачьим взглядом. Несъеденные, размятые сливы забыто валялись на тюфяке Кастера. Оборванная ватага юных воров с Большого рынка дождалась возвращения истинного короля. Их преклонение перед ним превосходило обычное уважение к силе. Его власть над ними была похожа на власть божества. Если бы он приказал им умереть за него, они умерли бы, не размышляя о причинах. Но он не думал о них. Он думал только о том, что нужно довести свои движения до скупого автоматизма. Патронов была всего одна обойма: маслянистых, ступенчатых столбиков с навершием из тускло блестевшего красноватого металла. Ни в городе, ни в колониях таких было не достать. Он принес их из хранилища Декатлиона. После Элайн никогда не называла его по имени. Не упоминала даже, а на прямые вопросы не отвечала. Словно его имя стало табу. Элайн не говорила, что в то лето, когда сложился семнадцатилетний треугольник и черная лодка медленно скользила по солнечным бликам озера в Сегрии, он проводил на их полигоне целые дни, а на пустошах жил неделями. Но это было так: ни отец, ни дед не научили бы его читать цвета и знаки со старых карт. Никто не научил бы. Объяснить ему мог только единственный знаток на всю их придуманную цивилизацию — Назарет. И Назарет тоже никогда не вспоминал его по имени. Объяснить это было просто: Декатлион хотел, чтобы он стал одним из них. Носил белую холщовую робу и красное клеймо на руке. Воплощал в явь их сон о программе выживания в условиях прогнозируемой гибели. Решал, кому жить, а кому умирать. Возможно, он предложил им отправляться к дьяволу. За то, что Декатлион сделал и продолжал делать. Возможно, нет. Но в то лето, когда черная лодка скользила по бурой воде озера в Сегрии, он сказал им, что пойдет к несуществующему океану так же просто и так же твердо, как раньше сказал Гимелии, что пойдет на ночной стадион. И в этом не было никакой бравады, никакого желания похвастать собственной смелостью при свидетелях, чтобы стыд перед ними в итоге заставил сделать обещанное вопреки страху. Он боялся, но думал о страхе меньше, чем об океане. Он думал, что ему предстоит долгий путь по зараженной земле в полном одиночестве, поэтому разбирал и собирал винтовку вслепую: точные движения тонких, гибких пальцев, созданных для грифеля и сангины. Для невыносимой пытки еще. После, когда эти легкие пальцы с нежностью скользили по разгоряченной коже, Люциан забывал обо всем: в ответ на их прикосновение по позвоночнику проходила сладкая дрожь, колени томительно слабели, дыхание становилось чаще и рот наполнялся слюной. Сивер смеялся, говорил, что они дадут фору самым бесстыдным девкам из домов на побережье Эскалина, но взгляд его становился всё тяжелее и тяжелее, пока окончательно не наливался пьяной кровью. Стеклянный мирок снов, увиденных бессмертными, треснул, рассыпался, и разлетевшиеся осколки впились в горло. Всем. Без исключения. Поэтому Назарет никогда не называл его по имени. Поэтому Элайн не могла о нем говорить. Они думали, что ради высшей цели лишили себя всех эмоций, всех чувств, ампутировали способность хотя бы сострадать, - не могли позволить себе такую роскошь, не имели на нее никакого права. После, одно прошлое и две недели в железной клетке спустя, в ржавой цитадели «чужак, пришедший с наветренной стороны и пристреливший Пыльного Дейла», сотворил для «детей божьих» невозможное. Благодаря Элайн, Назарету и их программе выживания. У него были две ампулы с максимально концентрированной смесью на случай заражения. Для себя. Он истратил их еще на одного обреченного ребенка и приготовился к мучительной казни, потому что знал: девчонка начнет биться, словно в агонии, кризис наступит только через сутки и не получится объяснить механизмы иммунной системы тем, кто страстно верил в существование ангелов на небесах. Глядя на то, как медяк солнца опускается в траншею зубчатых руин, он устало думал, что изобрести для слепых сказку о боге, наказании, спасении и чудесах проще, чем убедить в отсутствии надежд. Это было ошибкой. Ведь Гор не позволил разорвать его на части, когда «агония» все-таки началась. В желтых сумерках перевернул перед клеткой железный ящик, сел на него верхом, положил винтовку Мартиана на колени. В магазине был всего один патрон — хлипкая защита от разъяренной толпы, но Пыльному Дейлу снесло затылок с расстояния в две сотни ярдов — хорошая иллюстрация божественного всемогущества. Визг девчонки нарастал, словно штормовая волна. Несколько раз Люциан проваливался в тяжелый пустынный сон. Гор сидел на ящике, неподвижно, с винтовкой на коленях. Бубнили голоса. Кто-то кричал. «Ты ждешь чего?» - Люциан вытянул ноги, сколько мог. Гор не пошевелился, только разомкнул губы: «Уйду, сразу убьют. Она дочь пресвитера». «А ты вроде сын?». «Сын». «Хреново». Из-за свойства всех утраченных языков со временем становится еще утраченней, на пространные диалоги они оба тогда были не способны. Люциан снова соскользнул в тяжелый кошмарный сон. Гор просидел до рассвета. На рассвете девчонка перестала визжать. Над бурыми руинами воцарилась симфоническая тишина. Стало слышно, как рассыпается мертвый город вокруг: глухо, монотонно, неотвратимо. Гор поднялся с ящика, едва затих визг, встревоженно спросил у клетки, потому что больше спросить было не у кого и не с кого: «Умерла?». «Нет», - проснувшийся Люциан повернулся к нему спиной, сильнее закутался в грязное, рваное одеяло — железные прутья клетки покрывала белая парша инея. Он не знал, наверняка никогда не знал правильного ответа на тот вопрос, но не мог ответить иначе: как и с Хетом, его вера в Декатлион была куда сильнее их веры в ангелов на небесах да и любой веры всех вместе взятых фанатиков на свете. Когда медяк солнца снова коснулся зубчатого абриса осыпавшихся развалин, девчонка пришла в себя и хрипло попросила воды. На вопрос, чего он хочет, выпущенный из клетки Люциан жестами показал: вымыться. Ни сил, ни других желаний у него не было, и он сотворил еще одно чудо для «божьих детей»: сплетенные в черный сальный ком, отросшие волосы высохли, рассыпались по плечам, и Джала не в силах удержаться пропустила их через гребень пальцев. Золотисто-белые пряди поразили ее больше, чем таинство воскрешения из мертвых, и она несколько раз благоговейным шепотом повторила «Душа пустыни», не обращаясь к нему, но именуя чужака в ограниченном мирке представлений всей общины. В полуразваленном сарае мародеров Гор был куда конкретнее: «Только полный кретин мог пристрелить такого конченного мудака, как Пыльный Дейл». Он не был напуган тем, что их сплело, словно двух змей на песке, так просто, по обоюдному согласию и щелчку пальцев. Люциан чувствовал взгляд его светлых глаз плечом. Но Гор смотрел иначе. Он ничего не хотел. Сверх ему данного. Оружие… Рыжих девок… Она взяла лицо в ладони, и ее холодные пальцы подрагивали, там, на террасе, в трепещущем красном свете осенних факелов, на вилле Квинта, когда он вернулся первый раз, в другой город, город, приснившийся Декатлиону. Она тоже им приснилась. Прижалась всем телом. Стала целовать скулы, брови, нос мелкими, короткими поцелуями. Рыжие косы щекотали ему шею. Он ничего не чувствовал. Совсем ничего. Может, только гудящую пустоту внутри, как у огромного медного колокола, после удара. Словно он стал полой статуей. Словно от него остался один покрытый пересохшей бумагой каркас. Да так всё тогда и было. Он не мог рассказать ей ни о Кассиане, ни о пустыне, которая тоже стала Кассианом, он не мог сказать ей ни одного из тех слов, что она ждала от него, и Лючия поняла это. Всегда понимала с полужеста, с полувзгляда. Горечь разочарования стиснула ей горло. Она по-детски ударила его кулаками в плечи, отпрянула: «Ты думаешь, что можешь исчезнуть на три года, а я нисколько не изменюсь, буду ждать тебя, словно верная собака хозяина, всё такая же?». «Ты всё такая же, Люта». «Зачем ты явился сюда?». «Хотел посмотреть на тебя». «Я не собака, Люций. Я никогда не буду собакой. Убирайся!». Она пришла в ту ветреную осеннюю ночь на виллу у гудящего амфитеатра, закутанная в черную газовую вуаль, села на соломенный тюфяк Кастера, после легла под бок, спиной к нему, щекой на руку. Спросила глухим голосом: «Что ты там делал?». Ее волосы пахли озерной водой, блестели медными нитями. Он ответил правду: «Жарил змей на кострах». Больше она ничего не спросила. Только лежала щекой у него на руке, смотрела на вылинявших паноннийских баб на фресках, кусками выступавших из мрачной октябрьской черноты. Ей было больно только от того, что он не мог принадлежать ей. Больше никому не мог. Верный друг понял это раньше, в семнадцать лет. Он, верно, сильно влюбился, но Мары были Марами, Лючия не ошиблась и здесь. Максим за один день потерял все, во что верил, всё, что составляло его жизнь, вернулся выстроить заново свои замки из песка, выстроил, пришел по первому зову и теперь из верности дружбе старался не показать, как сильно заворожил его «беотийский дикарь». Нет, спустя столько лет Максим не изменился. И влюблялся всё так же: до перехваченного дыхания с кружением головы, и краснел всё так же: густыми, горячими пятнами по скулам, с отчаянными попытками спрятать их, совсем как в семнадцать лет.