Genesis

Четыре дня назад в накаленном желтом мареве жаркого заката он сбежал по ступеням перед массивной колоннадой храма, ловко удерживая искусно завернутую белую тогу с широкой каймой, - исполненное величественного достоинства изящество, врожденное умение носить даже грубую рубаху из небеленой холстины так, словно она была торжественным одеянием царя. Пять поколений страстных ценителей роскоши и обладателей самых лучших статуй, самых лучших рабов, самых лучших вилл, вздернув властные подбородки, смеряли луковую толпу надменным холодом стальных глаз. Но всех Маров рано или поздно настигала эта слабость — рабская любовь к красивым вещам, преисполненная радости гордыня от обладания ими. Ни один Дей не умел носить сенаторскую тогу с таким естественным величием, с каким носил ее Валерий. Люциан, у которого бескрайнее море ткани вечно сваливалось с плеча или путалось в ногах, подозревал: его собственные деды предпочли кожаные нагрудники и плащи из-за того, что не могли выстоять спокойно и пяти минут и даже в одеяниях царей выглядели дикой помесью разбойников и солдатни. Он нисколько не сомневался, что семнадцатилетнему Максиму вскружили голову не смешливый мальчишка из Сегрии, не легионы Северина и Сивера, а белая красота Аурелии Лары. Едва привезенный в Полис из Иберики сын Валерия был покорен с первого взгляда. Ведь Люциан Дей оказался самой прекрасной вещью из увиденных им в городе. Золотоволосое, натренированное Адроником до легкой волчьей стройности божество, бронзовая статуя совершенных пропорций. Какой Мар бы устоял? Все прочее померкло. Максим любил глазами. Его тщательно скрываемые, но оттого стократно усиленные мучения были тогда не из-за безответной любви. Скорее, из-за невозможности обладать. На испещренных ржавыми пятнами тления страницах одной из книг в неумолимо съедаемом пустыней городе Люциан прочел сказку о драконе. Все Мары, о которых он знал, были такими драконами. Бесстрашные, великодушные и внимательные, они без долгих раздумий спалили бы целый город, посмей кто-нибудь из этого города утянуть хоть одну, пусть самую дрянную монетку из охраняемого ими клада. Впрочем, Валериан в самом деле сжег Сузы, когда в Сузах убили кого-то из его солдат. Деды Люциана так не поступали. Дедам Люциана спалось по-прежнему сладко, когда раскрашенные рубили брошенный Деями легион. Ни чужая, ни собственная жизнь не имели для них большой цены, что говорить о вещах. А Максим вряд ли сильно отличался от своего прославленного предка. После изгнания Мар вернулся в Полис и завоевал толпу, не пролив ни капли крови, но всё с той же целью: охранять свой драконий клад. Теперь, подобно временам до Седьмого сената, его виллы были лучшими в городе, а его парфянский илон — самым красивым мальчиком из всех. На Большом рынке и на форуме о сенаторе говорили с благоговением и придыханием. Сам сенатор, потерявший подростковую угловатость и худобу, сбежал по ступенькам перед массивной колоннадой храма и поймал уже повернувшего к минарету Декатлиона Люциана за обе руки. В это первое мгновение эа Мар не мог выговорить ни слова, только с жадным вниманием вглядывался в лицо, словно не в силах поверить, что перед ним действительно эа Дей. Потом он засмеялся, незнакомо, видимо, по-сенаторски сдержанно, не тем заразительным мальчишеским смехом, который Люциан все-таки любил: - Сегодня на Форуме Квинт говорил, что твой призрак бродит по Полису, но сколько их здесь бродит, чертовых призраков. Максим был рад. Малодушие и трусость. Малодушие и трусость заставили Люциана позвать его на виллу у гудящего стадиона. Потомка Кастера и Мартиана, внука Северина и сына Сивера, не знающих жалости мясников, в бараньи рога согнувших для Полиса все его колонии, испугал юный беот. Хет слышал разговор с Андроником в саду у сливы. Не мог не слышать. В сгущающихся душных сумерках принес в таблиний ароматный хлеб и кувшин вина. Узкая туника с золотыми птицами по краю алела словно пролитая кровь. Густые кудри крупными кольцами вились над ушами. Браслеты широкими полосами охватывали запястья. В мягких сандалиях Хет ступал бесшумно, словно кошка. Обойдя по кругу, зажег огонь в чашах, разломил над пламенем ароматические палочки, что-то смолисто-хвойное на этот раз. Он застелил клинию невесть откуда взявшимися на вилле багряными покровами, принес длинные подушки с бахромой. Занятый после разговора с Адроником записями для Декатлиона Люциан не видел ни слова из тех, что писал, отслеживая движения Хета краем взгляда. Злое раздражение давило на горло. Нужно было прогнать или уйти самому. Но сердце дробно застучало в виски, жилка запульсировала на лбу, когда, вдоволь находившись по таблинию, Хет сел сбоку стола, без всякого смущения, скользнул взглядом по раскатанной карте с установленными флажками, заглянул в смешанные листы. Словно скучающий илон, один из развратных щенков из особняка Эола. От самой его кожи шел тонкий аромат розового масла. От кудрей тянуло легкой горечью миндального мыла. Слишком близко, чтобы не услышать. Вымытый, натертый до скользкой гладкости, готовый лечь животом на багрянец клинии, Хет смотрел в лицо. Не иначе, нагляделся на мальчиков патрициев вблизи, ничего не упустил. Люциан не выдержал и поднял на него глаза. - Я помню, как ты учил меня писать за этим столом, - Хет поспешно перевел взгляд обратно на листы, заговорил ровным, спокойным голосом, размеренно плавным, исполненным тихой уверенности, от дневной робости не осталось и следа: - меня, верно, не отличали ни понятливость, ни разумность, но ты был добр и терпелив. - Я был зол на весь мир и самонадеянно упрям. - Стоило прекратить дерганное биение жилки на лбу, прогнать, добавив побольше металла в тон: - Ты мешаешь мне. Хет смотрел на листы. Он отозвался сразу же и неожиданно: - Вовсе нет. У судейских переписчиков я научился быстрому и ясному письму так хорошо, что они стали впоследствии отдавать мне некоторые свои дела. Видя лавры на свитках, они, верно, подумали, что я принадлежу рабам Калинты, но вопросов не задавали, а я не стал их разубеждать. Весь Полис знает, чьи это лавры с двадцатью шестью листками, по золотому листку на легионерский черный штандарт. Видя их, никто не задает вопросов. Ты научил глупого беота буквам, и если бы позволил ему записывать с твоих слов, то он взялся бы за это с радостью, и твое добро возвратилось бы к тебе. - И Адроник еще говорит, что из тебя слова не вытянешь. Ты, что, помимо судейского переписчика стал еще и уличным проповедником? - Люциан удивился себе. Раздражение, владевшее им всего минуту назад, схлынуло за миг. Словно от Хета исходила спокойная сила, словно он был морем после шторма или, сравнение пришло на ум само собой, надежным укрытием от идущей песчаной бури. Выучился у переписчиков, гордился Деями, точно влюбленный мальчик. Северином, казнившим беотов тысячами. Сивером, распинавшим на крестах. Кровь извилистой струйкой текла по белому мрамору атриума в Сегрии. Подернутые мертвенной синевой пальцы Кассиана стискивали воздух. Это были страх и невозможность посмотреть в ставшее навечно далеким, ставшее навечно равнодушным любимое лицо. Песок бури заскрипел на зубах, зацарапал по железу, словно звери с острыми когтями рвались к горлу. Люциан отложил стило, откинулся на матерчатую спинку стула, скрестил руки на груди. В висок будто вонзилась длинная игла. Но злое раздражение не вернулось. Хет не сводил взгляда с листов: - Нет, я не стал проповедником. Но я благодарен тебе за твою доброту, немногие из рабов в Полисе научены читать и писать… - Ты не раб. - ...а за пять долгих лет ты видел то, что не видел здесь никто, и записывая за тобой, я бы узнал об этих чудесах… - Пропасть чудес в пыльных руинах и мертвом песке. Ступить некуда, чтобы не чудеснуло. - ...и поскольку пишу я быстро и без помарок, это оставило бы нам время. - Для чего? Хет вспыхнул только щеками, но сразу огненно, будто скулы ему опалило открытым пламенем. Люциан вдруг понял: алая туника, золото широких браслетов, подведенные черной тушью глаза — ритуальная мишура для ягненка на заклание. Хет не жил ничьим илоном и пяти минут и за неестественным, монолитным спокойствием голоса маскировал страх сразу всего: быть отвергнутым, быть принятым, выгнанным прочь или поставленным на колени, ударенным или раздетым. Адроник воспитал его свободным и мужественным, сострадание ему дала Беотия, гордости добавил золотой отблеск лаврового венка. И все это Хет приносил в жертву своей юной влюбленности в призрака, в больше не существовавшего Люциана Дея, ушедшего на «долгих пять лет». Искать чудеса. - В пустыне нет ничего, кроме пустыни, - усталость легла на плечи каменной плитой, в виске по-прежнему жгла длинная игла, но существовавший Люциан Дей, насмешливый мальчишка из Сегрии, улыбнулся: - С такими умениями искушение продать тебя втридорога становится слишком велико. Но ты не мой раб, и уж тем более не раб для... удовольствий. Я не держу тебя. Ты волен стать, кем захочешь, и волен уйти, куда захочешь. Адроник говорил мне, что ты сбежал два года назад, и он с трудом тебя нашел. Если ты думал вернуться к своим в места, где родился, то возвращаться некуда. Там теперь пустыня. Но ты можешь выбрать любой другой край. Оливковые рощи Иберики, еловые леса Фризии, города у Понта. Я дам тебе все необходимое, нуждаться ты не будешь, Деи с их черными штандартами, награбили столько, что им по силам сотню лет кормить всех писцов Калинты до отвала и поить их до пьяного бреда вином. Из душной черноты ночи в таблиний лился сладкий аромат разведенных Адроником цветов. Слышно было, как в отводной канаве журчит вода. Смолистое пламя в чашах потрескивало. Слушая, Хет смотрел на листы. Наконец, поднял глаза, и их горячая чернота обожгла. Всего мгновение назад неприступно спокойный голос завибрировал, зазвенел тем же отчаянным гневом, который когда-то перебил все приборы, изрезал куртку, изорвал рюкзак: - Ты можешь прогнать меня, но для чего? Марцелла рассказала мне, зачем эа берут в свои дома мальчиков из колоний. В кончиках пальцев закололо. - Марцелла? Девка с Большого рынка? - Она показала мне твое кольцо. - Он задыхался от гнева. В прошлый раз это иступленное бешенство закончилось морем слез, но тогда он был слабым, уродливым ребенком, а довести Деев до ответного яростного безумия могли, видимо, только Деи. Люциан подумал об этом с горечью во рту, снова взял стило, вернулся к записям Декатлиона, сделав вид, что не замечает огня в глазах. Огня? Нет, это был промерзший лед. - Какое кольцо? - С лаврами. - Марцелла — уличная девка с Большого рынка. Как рабыню ее продавали любому желавшему за невеликую цену. Она не могла рассказать тебе иного, потому что не знает иного. - Это все равно. Я сделаю так, как ты прикажешь, то, что ты захочешь. Она рассказала, как тебе нравится. Я буду таким. - Не знаю, где вы повстречали друг друга, но одно знаю точно: у нее слишком богатое воображение, про опыт всякой дряни даже не говорю, - пальцы закололо сильнее, в самых кончиках. - Теперь приказываю тебе прекратить и оставить меня одного, хочу закончить. Хет не поднялся, только в полной тишине дважды сглотнул воздух. - Я не сбежал. Ты обещал, что вернешься, когда я прочту все книги здесь. Я пролистывал по сотне страниц в день, не понимая и четверти, и через год закрыл последнюю. Но ты не вернулся. Тогда я решил, что это моя вина, и начал заново, внимательно разбирая каждый абзац. Мне пришлось выучить шесть языков и потребовалось еще два года. Я так сильно ждал тебя, что не мог заснуть как следует, все боялся, что пропущу твое возвращение. Но ты не вернулся. Я не сбежал. Я пошел искать тебя, но не знал, где найти, - он смолк на мгновение, только смотрел, Люциан чувствовал его взгляд бровью, скулой, ямкой на щеке, губами и шеей. - Я уже не тот никчемный зараженный дикарь-уродец с рудников Даны. Девушки с Большого рынка говорят, что я красив. И Адроник тоже говорит. Может быть, на самом деле не так, ведь и девушки, и Адроник любят меня, а любимые для нас красивы всегда. Но я молод, я слышал, это ценится, и вынослив. У меня беотийская кровь, а беоты многое выносят на арене цирка. Отчего ты смеешься? - голос Хета беспокойно дрогнул. - Я сказал что-то смешное? - Нет, - Люциан качнул головой. - Только грустное. - Я знаю, что не достоин твоей любви, - вздрагивающими пальцами Хет собрал в аккуратную стопку лежавшие к нему ближе листы, - но я могу быть твоим илоном, для этого любви не нужно. Элайн сказала, что ты давно стал пустынником. - Откуда ты знаешь Элайн? - удивленный Люциан на миг забыл, что не должен заглядывать в лед горных озер. - Она приходила посмотреть на меня. Сказала, что ты сделал невозможное. Сказала, что я должен был остаться калекой и безумным. - В ее манере. - Сказала, что если ты вернешься, то скоро уйдешь снова. Тогда я уйду с тобой, к океану. Сладкий аромат цветов саднил горло, розовое масло стояло во рту. Должно быть… Должно быть так же просто, так же спокойно, как Хет сейчас, он сказал это Элайн. Через год неслучившегося, в жарком порфире Сегрии под красным от крови взглядом пьяного отца его чайкой очерченные губы с черной маленькой родинкой под нижней совсем иначе коснулись виска, в котором сейчас была раскаленная игла. После камышовой реки и смерти матери неотвратимо скатывающийся в безумие Сивер спал с ним не меньше пяти месяцев подряд, и не всегда это было насилием. Иначе откуда появилась в нем, таком светлом и холодном, подобном летней ключевой воде, темная страстная нежность, сводившая двух других с ума. Его самого сводившая. Сивер любил последнего Лара больше Аурелии, потому что последнему Лару чаще н р а в и л о с ь, чем ненавиделось, а Аурелии ненавиделось всегда. Люциан понял это под черным небом пустыни, когда похожие на долгое забытье сны становились всё страшней. Игла в виске раскалилась добела. Глухим, чужим голосом он ответил, не Хету в таблинии, - тому, кто был больше, чем целым миром, больше, чем всем: - Там нет океана. Не потому, что я не дошел. Там его просто нет.