Genesis

Черные косматые медведи. Злые великаны из мрачных зимних сказок фризов. Силачи, без усилий сгибавшие толстые железные прутья голыми руками и способные размозжить чужую голову одним ударом громадного кулака. Деи. В мраморном атриуме с бронзовым атлантом, державшим полую небесную сферу на могучих плечах, она отослала последовавших за ней рабынь раздраженным движением руки. Снимая широкие браслеты и подрагивающими пальцами расплетая жгут медной косы перед круглым стеклянным зеркалом в кубикуле, вдруг вспомнила. Сумеречные своды храма на площади рядом с белой галереей Сената. Приглушенный гул толпы на улице. Колебание лезвийных огоньков в ритуальных чашах. Парившие в сыром воздухе голубоватые волны ладана. И морозный холодок по венам, льдинку, скользнувшую по позвоночнику, когда с высоты своего огромного роста он наклонился, чтобы заглянуть ей прямо в глаза. В лохматой гриве вороновых кудрей поблескивала паутина первой седины. Серебристо-черный мех плаща лежал на его плечах облаком. Из темной бороды скалились крупные желтоватые клыки. Он меньше всего напоминал изнеженного патриция, к виду которых она привыкла, и был на целую голову выше любого из тех, кто пришел хмурым февральским утром в сумеречный храм. Выше статуй воинов, атлетов и неизвестных ей по именам богов. Выше отца. Ни аромата духов, ни тончайших шелков. Он пах потом, вареной кожей, горьким дымом и теплым железом. Вставший на задние лапы медведь из книжки с картинками, надежно спрятанной от братьев. Но вопреки звериному оскалу глаза у него были глазами беркута. Много лет назад в осенний день исполненный почтения Кальдара привез одну такую птицу отцу, и Юнна тайком приказал сломать орлу крыло — хотел посмотреть, как отчаянно станет тот драться с натравленными иберийскими псами. Кажется, она заплакала. Это после забылось. Быстро. Так же быстро, как забывается в детстве всё подобное: неотомщенные обиды, бессильные горести. Но остался в памяти неподвижный, ледяной взгляд, из раскаленного поднебесья способный заметить трепет сухих травинок на поблекшем лугу. Взгляд абсолютной, неумолимой жестокости. Хищный. Птичий. Когда в сумеречном храме Северин наклонился, чтобы заглянуть ей в лицо, она посмотрела в светлые глаза беркута. Уже зная, спиной, кожей чувствуя: этих светлых глаз боялись все вокруг: священники, патриции, сенаторы, отец... Тем более отец. Он, мелово бледневший от одного упоминания о крови, машинально положил ей руки на плечи. Словно собирался при малейшей угрозе дернуть в бегство за собой. Ладони у него были влажными и горячими. Трусливо влажными и тягостно горячими. Он боялся этого медведя с глазами беркута до унизительной слабости в коленях. На миг ей стало стыдно. Но медведь уже зачаровал ее. И она забыла и о потных ладонях отца, и об этом стыде за него. Не испугалась. Не отвела глаз. Ответила беркуту дерзким обратным взглядом. Тогда у нее было сердце льва. ...сердце воробья. И словно удивленный ее храбростью Северин вдруг довольно улыбнулся. Оскалил свои крупные желтоватые клыки сильнее. Больно, до синяка на молочной коже, ущипнул ее за плечо. После, спустя годы, лежа без сна и раздумывая над той его улыбкой, она поняла: беркут никогда не видел в ней льва. Только воробья. Он не видел ни двенадцатилетней девочки в полутьме сумеречного храма, ни будущей женщины, ни гордой патрицианки. Ни тем февральским утром, ни после. Никогда. Только воробья. Глупенькую, маленькую птичку. Достаточно уродливую к тому же. Она всегда была некрасива, а в детстве — особенно. Тощая, плоская, красно-рыжая, с ног до головы усыпанная ржавчиной веснушек — вся в отца. После, спустя годы, она поняла, что именно Северин прочел в ее лице, когда наклонился в храме: красивой ей никогда не стать. Но кто бы жалел об этом. Только один раз. В жаркий июльский полдень, у разделявшего виллы, пахнущего гнилой тиной озера золотоволосый мальчишка удивленно вскинул острые темные брови. Окинул ее одним взглядом, совсем как этой ночью в театре: от плетеных сандалий до ржавых кос. Налег на борт узкой лодки загорелым плечом — вытолкнуть на глинистый берег у щербатого деревянного мостика. Всё еще не сводя глаз. На тонких руках, на резких скулах блестели светлые капельки воды. И весь он был переполнен янтарным сиянием, внутренним солнечным свечением, словно густой мед. Дыхание у нее перехватило. Горло сжало. Стало трудно дышать. Она еще никогда не видела таких. Таких не могло быть в действительности. Такие жили только на рисованных картинках старых бумажных книжек. Но он стоял по пояс в мутной бурой воде озера, удерживал черную лодку за борт рукой и, чуть склонив голову набок, смотрел ей в лицо. Солнечный свет жаркого дня и блики на дробящихся волнах золотили ему кожу, отражались в самых зрачках. Никогда до и никогда после она не хотела понравиться кому-то столь же сильно. Нет. Никогда до и никогда после она не хотела владеть кем-то полностью, безраздельно, с такой волчьей жадностью, как с первого взгляда захотела владеть им. Поросший сорной травой луг перед илистым берегом ушел у нее из-под ног. В носу закололо. Кровь тяжелыми молотами заколотила в виски. И сердце, сердце воробья, сказало ей: это был ее мальчишка. На вечность. На время без времен — ее. До рождения и после смерти. Он был предназначен ей. Она почувствовала это сразу: томительной слабостью во впадинах под коленками, мгновенно онемевшими пальцами, жаром в каждой венке. Не было ничего естественнее, чем взять свое. Но он прищурился от солнца и вдруг расхохотался: - Сессиев узнаешь за лигу. Это рыжее уродство не спутаешь ни с чем. Кровь бросилась ей в лицо. Лицо словно загорелось от пощечины. Озеро затопило белым, ослепительным. «Рыжее… уродство...». Ее затрясло от обиды, унижения, гнева. Слезы выступили на глазах. Оставалось только убежать и разрыдаться. Но вместо этого она медленно спустилась по сыроватой глине, туда, к мостику, навстречу к его острым скулам. Глядя в светлые, дедовы, смеющиеся глаза, улыбнулась самой обворожительной улыбкой, на которую только была способна. И в следующее мгновение с силой оттолкнула лодку от мостика ступней. Деревянный борт ударил Люциана в грудную клетку, на скользкой тине сбил с ног, опрокинул в мутную воду с фонтаном брызг. Она услышала тихий смех, в ярости обернулась, чтобы отомстить еще одному обидчику, но сидевший на скамье в пестрой тени платана Кассиан перестал смеяться, отложил широкую доску с рисунком, согласился: - Это было справедливо. - Посмотрел на нее с любопытством, притушил задорный огонек в материнских глазах, спросил: - Ты — Лючия? - Безумная! - вынырнувший Люциан смеялся, разбрызгивая мутную воду, крикнул брату: - Не подпускай ее близко, она в гневе опасна. Уплывшая лодка медленно скользила к середине озера, в белые, переливающиеся блики. Золотистые, длиннолапые волки, стройные, словно сотканные из солнечного света юноши, оборотни из печальных легенд Софии. Деи… Они были так похожи, и они так отличались. С полураспущенной косой она стиснула пальцами виски. Медленно растерла. Слышала мягкие, будто вкрадчивые шаги по мраморному полу — Третис видел раздраженный жест, приказывающий рабыням уйти, и решил подождать. Третис всегда ждал. Она ждала три года, день за днем, ночь за ночью, чтобы увидеть пустыню в его светлых дедовских глазах. Безразличие. Там, в сумеречном храме, в февральское хмурое утро Северин договорился с отцом. Связать их навечно. Еще не понимая, что они и так были связаны. Любимец деда Люциан знал об этом уговоре на озере в Сегрии, когда выталкивал лодку к мосту. Черный от нездорового загара пустыни, но все еще полный того янтарного медового мерцания он сидел с Марком Ставием на верхних рядах театра и смотрел ей в глаза, разрушая всё, что она создавала, всё, к чему стремилась, всё, ради чего жила в эти четыре года, одним взглядом. В очередной раз. Как всегда.