Genesis

На ступенях галереи, уводившей из внутреннего дворика в кальдарий, покорно шедший в шаге позади Марцеллин вдруг робко коснулся края тоги на плече и сразу же отдернул руку с такой поспешностью, что удивленный эа Мар остановился и обернулся. В неподвижной лаве раскаленного ночного воздуха пламя в бронзовых чашах горело ровно, и в его медном свете круглое лицо софийского мальчика белело, словно посмертная гипсовая маска. Ставшие огромными глаза лихорадочно блестели. Зрачки ушли к радужке. Каждая черта и каждое движение отражали смятение. Подумавший, что Марцеллин болен, эа Мар неожиданно понял, что мальчик напуган и, пожалуй, напуган до смерти. Сравнение, пришедшее на ум, в других обстоятельствах заставило бы рассмеяться: именно так должен был бы выглядеть суеверный юнец, повстречавший на зимней ночной дороге кавалькаду призрачных всадников-мертвецов из страшной фризийской сказки. Главк знал много подобных преданий и темными морозными вечерами рассказывал их завороженной детворе, толпившейся на кухне у большого каменного очага. Чего только не было в этих диких легендах. Обледеневшие утопленницы приходили за обманувшими их возлюбленными в серебристом свете полной луны, принявшие волчий облик злые духи, горя зелеными глазами, преследовали заблудших путников в тенях от вековых деревьев, мертвецы высасывали кровь из жителей деревень и в ледяном синем тумане ревел волшебный рог наместника зимы. Возвращавшийся из снежной мглы Максим всегда останавливался на кухне — делал вид, что отогревает озябшие руки у жаркого пламени, бушевавшего в очаге, но на самом деле слушал. Ему нравилось и умение Главка рассказывать свои страшные сказки в лицах, и детская шумная толкотня. Светлоголовые фризийские мышата рядом с ним сначала притихали и робели. Опасливо поглядывали на него встревоженными глазами, в любое мгновение готовые бежать прочь со всех ног. Живой латинянин эа Мар, закутанный в тяжелые меха и носивший на поясе короткий охотничий нож, пугал их во стократ сильнее родных хладных покойников в промерзших лохмотьях. Но на лиги темного елового леса каменная плита у огромного очага была самым теплым местом, а Максим ласково гладил сотни мелких тугих косичек на головах и позволял грязным детским ладоням оценить и мягкость соболиного плаща, и добротность кожаных ножен. Увлеченная историями Главка ребятня вскоре забывала о всяком страхе перед хозяином и полностью предавалась сладкому ужасу от мрачных россказней. Эа Мар и сам ему предавался. Кровожадные, даже жестокие сказки Фризии сильно отличались от мистических легенд Иберики. Темный хвойный лес с вырезанными на стволах скорбными ликами и пронизывающий холод глубоких снегов были страшней оливковых рощ и пшеничных полей. Максим слушал, сначала с детским интересом, но после мысли его неизменно уносились к текущим делам. Перед уходом наверх он приказывал старой Леа накормить мышат до отвала, резонно отвечая на ворчание о чумазых щенках и слишком прожорливых ртах, что эти дети — будущие работники его лесопилок. Истинная причина, впрочем, была в другом. Белое лицо Марцеллина в янтарной лаве ночного воздуха напомнило ему лица тех фризийских детей в самые страшные мгновения сказок Главка. В другой раз Максим бы рассмеялся и пожурил бы мальчика мягкой отеческой шуткой. В другой. Но не в этот. На плечи давила всё та же тяжесть. К цветочной сладости от благовоний, стоявшей во рту, примешивалась горечь раздражения: словно семнадцатилетний мальчишка, он позвал Марцеллина в кальдарий только назло унизанной кольцами змее. Нет. Не назло. Он не умел с ней воевать. Даже если хотел. Стоило им оказаться наедине, на расстоянии двух ладоней, и Максим переставал владеть собой: говорил и делал не то, что думал, подчинялся, просил и каялся. Но у этой змеи был слишком сильный яд. Даже кожа ее, гладкая, бронзово-золотистая, была чистым ядом для каждого, кто к ней прикасался. А для софийского бурого крольчонка — мимолетного развлечения сытой кобры — подавно. В галерее Марцеллин не сделал больше ни шага. Опустил взгляд на вьющийся по плиткам ступеней мозаичный яркий узор. Эта танцующая вязь тоже напоминала о яде. С самого первого дня в Полисе Фабиан методично и упрямо возвращал себе привычную и нежно любимую роскошь Золотого дворца, искусно смешивая парфянское вьющееся многоцветье с тяжеловесной строгостью сенаторских тог. Некогда соблазнявший Флавия модными картинками на фресках Каталина ему и в подметки не годился. Отдаваясь, как раб, на четвереньках и, как илон, со сладострастными стонами вставляя в себя всё, что попадалось под руку, Фабиан ни на мгновение не забывал, кто он: сын эа, потомок знатной семьи, владелец рабов. К вставшим на дыбы бронзовым слонам — знаку дома Маров — по всей вилле добавились выпустившие хищные когти, золотые грифоны — знак дома Севринов. Они смотрели на Максима с подушек, спинок кресел, подносов, обвивая его своими львиными хвостами. Фабиан был внимателен к мелочам. Грифоны никогда не занимали императорских, предназначенных для взора публики мест: ни колонн, ни карнизов, ни дверей, ни фресок. Они впивались в эа Мара своими когтями только наедине. Понимание этого пришло после. В первые дни после возвращения в Полис Максиму нравилась эта увлеченность Фабиана отделкой виллы: рулоны отборных тканей взвешивались на руке, образцы мрамора страшились недовольно поджатых губ, маленький изъян на вышивке мог стоить плети, но парфянская рысь входила в таблиний с блиставшими глазами, чтобы узнать его мнение о дереве и стекле. Нет. Эа Мару было наплевать на отделку виллы. Ему нравилось спускать с точеных плеч струящиеся рубашки, задирать парчовые подолы, брать это гибкое тело грубо, по-рабски, тут же, на столе. Как и в Сузах, Фабиан доводил его до полного безумия. После это стало сущим мучением: наваждение, завладевшее им в городе Дарио Азрама, прошло, но не прошла страсть. С самого первого дня в Полисе Фабиан с безжалостным наслаждением играл в куколки, и жгучая ненависть к илонам этого наслаждения не уменьшала. Фабиан не владел. Он правил и жестоко наказывал за непослушание. Лициний, Терций, Марцеллин были его илонами, Флавий — его личным рабом. Власть щедро дарить и власть безжалостно карать на виллах Маров принадлежала парфянской рыси. Поэтому Марцеллин остановил Максима в галерее. Поэтому лицо его теперь белело точно первый фризийский снег. Эа Мар знал всё, что он скажет, но спросил: - Что случилось? Мальчик не сводил глаз с вьющегося узора мозаики под ногами. Белыми губами, сдавленным шепотом, почти с отчаянной мольбой выговорил: - Прошу, не заставляй меня ложиться с тобой, господин. Ни один илон Полиса не посмел бы сказать подобное. Не посмел бы сказать подобное в лицо своему хозяину. Но хозяин этого илона остался в атриуме, среди подушек с золотыми грифонами и умиравших цветов. - Я и не думал заставлять тебя, - Максим постарался придать голосу всю ту усталую ласковость, на которую только был теперь способен: - Побудь со мной немного, Марци. Расскажи, какие мысли занимали тебя в последнее время. Помнишь, как ты рассказывал мне раньше? Твоему господину не нужно ничего, кроме добрых слов, - он хотел погладить мальчика по щеке, но Марцеллин в страхе отступил на шаг. - Прошу, не прикасайся ко мне! - Колебание признаться или молчать не длилось мгновения, плотину прорвало, и Марцеллин заговорил торопливо, от волнения и страха глотая окончания слов: - Он сказал, что уколет золотой иголкой любого, кто позволит тебе. Тогда тело распухнет, как у жабы, кожа покроется язвами, и несчастный будет умирать, сгнивая заживо, в страшных мучениях много дней. Горечь высушила рот. - Не следует верить в эту глупую ложь. У Фабиана нет такой иголки. И никогда не было. Марцеллин в прежнем ужасе замотал головой: - Нет, есть! Он парф. Огнепоклонники научили его заклинаниям. Эа Мар стиснул переносицу пальцами, долго терпеть это не было ни желания, ни сил: - Я говорил тебе и снова повторю: никто не умирает от заклинаний. Фабиан просто пугает вас. - Огнепоклонники научили его смешивать яды. - Яда у него и без огнепоклонников на целый легион. Еще раз говорю тебе, Фабиан просто пугает вас. - Максим хотел взять его за руку, успокоить, но Марцеллин в страхе отступил еще на шаг, почти не в силах дышать: - Нет! Он поклялся, что изведет любого, кто посмеет лечь с тобой. Но даже если не убьет, превратит мою жизнь в ад. Прошу, не заставляй. - Я и не думал тебя заставлять, - слушать это не было сил. - Он прикажет тебе продать меня в цирк, и ты — продашь. - Не продам. - Ты всегда делаешь так, как он хочет. - Нет, не всегда, - Максим знал, что говорит неправду, и Марцеллин прав. - Я поговорю с ним утром и днем отправлю на виллу в Иберике. Круглые глаза крольчонка стали еще темней.