Genesis

На мгновение, в раскаленной магме воздуха, в медном мерцании пламени в чашах эа Мару показалось, что Марцеллин поражен его решением. И быть может, рад. Но мальчик схватил его за руку, горячими пальцами, позабыв о требовании не прикасаться, умоляюще посмотрел в глаза, ловя взгляд: - Позволь мне поехать с ним. - А как же золотая иголка? - Максиму захотелось рассмеяться, но Марцеллин нисколько не шутил, светлые капельки пота блестели на его висках и в ямке над верхней губой, и весь вид у него был, скорее, жалкий, преданность истинному хозяину не знала границ, готовность стерпеть всё ради благосклонного кивка от золотой змеи — тоже, и эа Мар ласково погладил крольчонка по щеке: - Фабиан тебя не пожалеет. - Пусть. Он будет вне себя от злости в первые дни и сделает мне больно, но после… - Марцеллин кротко улыбнулся, представляя и надеясь на это «после». - Позволь мне поехать в Иберику с ним. - Это я решу завтра. Иди теперь, раз хотел уйти. Но если раздумаешь, возвращайся. Я буду рад тебе. И повторяю, мне не нужно ничего, кроме нескольких добрых слов, - эа Мар неторопливо вытащил руку из цепких пальцев, направился в кальдарий по галерее, не оборачиваясь. Желание немедленно увидеть варварского илона Люциана снова вернулось к нему. Он искал Хета среди кукол Эола Астина, зная, что найдет лишь на вилле Деев рядом с черной громадой древнего амфитеатра. Если бы можно было пойти туда… Но Люциан, видевший его взгляд вчера ночью, справедливо не позвал. Выходя из душной, накаленной галереи в свежую прохладу кальдария, где ждал Сестия, Максим подумал, что в самом деле отошлет завтра Фабиана в Иберику. И еще пришла мысль о Дарио. Горький привкус вины. Не в первый раз. Из-за этой горечи эа Мар почти не чувствовал, как могучий чернокожий Сестия раздевал его, как, нащупывая каждую мышцу, разминали саднившие плечи и спину чуткие пальцы, светлые с ладонной стороны. Там, в Сузах, после второго пира в Золотом дворце, на складной кровати в доме, где чахлые померанцы виднелись из-за узких резных колонн Максим не спал всю ночь. Лежал, вглядываясь в тени дворика и мигающие звезды, и раз за разом перебирал в памяти все мгновения разговора, все слова необыкновенного мальчика Азрама. Теплое волнение теснило ему грудь. Найти Гая Гермина и расспросить? Невозможное. Мысли раз за разом возвращались к тонким смуглым пальцам, к глянцевой виноградине на языке и жестокой улыбке скульптурно очерченных губ, оставляя в глубоком сумраке звериный, полный мрачного ужаса взгляд Дарио. «Он смотрит на меня». Немилосердное презрение в тоне. Фабиан расспрашивал о Полисе, о доме не потому, что желал заставить хозяина поревновать. Он не хотел уходить. Бесстыдный. Прекрасно видевший, что Максим потрясен его красотой. Он знал о танцовщице, был на дороге. Теплое волнение и темное желание переплетались в теле, вили тугие петли. Эа Мар чувствовал их под кожей живота. Марк Рутилий без труда мог бы найти ему юного раба или рабыню в этом глиняном городе вьющихся узоров и Золотых дворцов. Нет, Марк, ревностно оберегавший его консульскую непогрешимость, не стал бы искать. «Только не томноглазого евнуха с ложной бородой». После первых восторженных взглядов на пластичность бронзовых танцовщиц намеренно приставил к нему Салиния, не говоря прямо, но памятуя о старой традиции любить не только и не столько специально обученных рабов-илонов, но и мальчиков из патрицианских семей. Их прежде всего. До тех пор, пока не начнет курчавиться борода. Марк видел его консулом и путанье с чужеземными рабынями не одобрял. Да и не помогло бы. Нужно было уезжать к изумрудным, залитым водой полям Индики, в ее бамбуковые леса, где окруженный войсками Валериан поднял своего парфянского коня на ощетиненного шипастым панцирем слона. Второй сенат приказал одному Мару идти на восход солнца до последнего легионера, но девятым сенатом должен быть стать другой Мар. Лючия ставила на него, а не на братьев. Сегрийская рыжая волчица. «Ты не благороден, Максим». Он никогда не был благороден. Свора лживых, сластолюбивых, обрюзгших псов заставила умереть его благородного отца. Аппии, Квинты, Нумиции. Он повторял их имена под темными балками ледяной виллы во Фризии, да, желая кровавой резни. Но это прошло. Стало слабым, далеким, бледным, словно свет утренней звезды. Ему нужна была Виа Гросса, давний, брошенный псиной сворой проект отца. Чтобы владеть всеми колониями разом, без промедлений и посредников. Неблагородно. Ему нужен был ушедший с проклятой миссией бог весть куда Люциан. Чтобы охранять власть - двадцать шесть вновь собранных воедино легионов присягнули бы только Дею. Неблагородно. Ему нужен был необыкновенный мальчик Дарио Азрама — попробовать на вкус сладкий виноградный сок на серединке его языка. Максим заснул ненадолго под самое утро, когда в пастельное небо с минаретов Суз полилась звенящая вязь молитв. Он знал, что должен собирать головорезов Марка и отправляться в Индику, но уехать сейчас же уже не мог. - Мы остаемся в городе? - держа гривастый шлем подмышкой и при каждом шаге бряцая всем, чем только можно было бряцать, Рутилий застал его в короткой тунике и плетеных сандалиях, за умыванием. - До завтрашнего полудня. - Эа Мар промокнул лицо влажным полотенцем, поданным Салинием, от неистовой, набиравшей силу жары Суз пусть ненадолго, но освежало. - Хочу проследить за работами на Виа Гросса и еще раз просмотреть дальнейший путь. Марк пустил в него короткий колючий взгляд из-под нахмуренных бровей, и Максим посчитал нужным защититься: - Людей Сурда или того хуже Азрама ко мне не пускай. Мы подписали договора и говорить с ними мне теперь не о чем. Рутилий вонзил в него еще один короткий кинжальный взгляд, переложил шлем на другую руку. - Думал тебе по нраву эти визжащие пиры слюнявых евнухов. - Я не пойду туда больше. - Эа Мар повернулся к Салинию, державшему наготове сухую ткань, вытер влажные руки. - Найди мне толкового переводчика, после дороги хочу напоследок осмотреть городскую стену и бастионы. Марк неодобрительно хмыкнул, но снова бряцнул всем, чем можно было бряцнуть. - Опасно. Дам тебе десяток всадников. - Нет. Я пройдусь один. Он почти слышал непроизнесенное «Мары!». Волнение прошло, оставив только рассеянную слабость бессонной ночи в пальцах. Эа Мар обещал Фабиану не приходить на вечерний пир в Золотом дворце и исполнял обещание, но там, в глубине, скрытой даже от самого себя, безнадежно, но оттого не менее сильно хотел случайно встретить его на дороге или в городе. В последний раз посмотреть на его завершенную, совершенную красоту. Ведь Дарио давал своему илону свободу ходить, где вздумается, не держал в золотой клетке. И Фабиан уже был на Виа Гросса, скорее всего, среди всадников из знатных в Сузах семей, скрытый завитой бородой. Максим хотел его увидеть. Наблюдая за работами до полудня, после полудня обходя старый городской форт, он всматривался в каждую фигуру, в каждые плывущие мимо носилки. Надежда полностью растворилась с вылинявшим из белесо-голубого в парчово-золотистое вечерним небом Суз. «Ты придешь завтра, сенатор Мар». Фабиан, уверенный в силе своей остро ограненной красоты, ждал его во дворце. В желтых масляных сумерках, будто бы разлившихся по узким улицам, Максим возвратился в особняк у судейской площади разбитым и разочарованным. Повинуясь утреннему приказу, Рутилий выгнал шелковую толпу очередных ложнобородых. Его головорезы во дворе собирались в путь на один переход. Севший за карты эа Мар прислушивался к их голосам и смеху, но был расстроен и невнимателен. Ничто не заставило бы его пойти в Золотой дворец, но горечь от такого расставания владела им. Несколько раз он затылком чувствовал внимательный взгляд складывавшего вещи Салиния и делал вид, что занят расчетами лиг и описаниями первых пограничных городов Индики, хотя, не видел ни разложенных заметок, ни карт. Насмешливый, жестокий, играющий голос Фабиана звучал в голове. - Прикажешь мне остаться? - Салиний почтительно остановился в двух шагах от стола. Во дворике за его спиной горели факелы, разливалась жаркая парфянская темнота, эа Мар заметил ее только теперь и с саднящей болью в горле подумал, что пир в Золотом дворце уже начался. - Нет. Разбуди меня на рассвете. - Голос от долгого молчания охрип. - Эти вопящие певуны на башнях даже мертвых поднимают, - Салиний улыбнулся, и ямочки по-детски заиграли на его смуглых щеках. Но он и был еще ребенком, искренне удивлявшимся всему вокруг. Максим хотел спросить, сколько ему лет, но не спросил, только взмахнул рукой, отпуская. Посмотрел на темное небо над померанцами, на ровное пламя факелов, остро чувствуя невыносимую тоску. Нужно было уезжать. Тонкая извилистая линия пути на карте забирала у него Фабиана Севрина навсегда. Стиснув зубы, эа Мар вернулся к ней. Сорок лиг, пятьдесят, сто. Не возвращаться в Сузы на обратном пути.