Genesis

Сначала глухо, сквозь мертвую толщу сухого воздуха в пустом атриуме особняка он услышал грубый окрик одного из оставленных в охране головорезов Марка, кажется, Кайсы. За ним — смутный рокот голосов и торопливую, текущую патокой парфянскую речь, словно составленную из одних произносимых нараспев гласных, - это на ступени перед площадью вышел приставленный к ним седой сузиец из окружения Сурда. На миг всё стихло. Отдалилось. Растворилось в раскаленной темноте. Только пламя факелов шипело. Быть может, кто-то из городских попрошаек решил искать милости у людей Полиса? Но под ребрами уже заныло от предчувствия невозможного, и Максим предсердием услышал легкие, торопливые шаги, шорох сандалий по каменным плитам полутемного зала с полосатыми колоннами и пестрыми мозаиками на стенах. За ними — грузную поступь и задыхающийся, умоляющий голос, в котором с трудом узнавался властный тон самого влиятельного человека и Суз, и всей провинции: - Не беги так, звездочка, я не поспеваю за тобой. Прошу, подожди и дай мне руку. Кровь ударила в виски, словно отведенный таран в запертые железные ворота на пыльном бастионе. Где он видел их, эти массивные, оплетенные узорчатым цветением створки, которые не под силу было сдвинуть и десятку? Максим не смог вспомнить. Тело онемело, вдруг утратило вес. Эа Мар перестал его чувствовать. Ликование, сильная радость, не менее сильный страх быть застигнутым так, врасплох, тоскующим юношей, подняла со складного стула, от карт, с оглушительным звоном в ушах. В белой короткой тунике, полностью обнажавшей его длинные бронзовые ноги, с неровной волной крупных медовых кудрей вокруг лица Фабиан из темноты дверного проема посмотрел в глаза. В это первое мгновение Максим не заметил ни ведомого следом, словно тяжелый корабль на буксире, Дарио, ни семенящего за ними сузийца, ни хмурого Кайсы с двумя чернобородыми гвардейцами Рутилия. Он увидел только медные скулы, улыбку на надменных, жестоких губах и торжество победителя в рысьих глазах. Фабиан заметил и то, как эа Мар поднялся, и то, как жадно посмотрел, не веря и не в силах отвести взгляд. Максим знал, что он увидел все: поднявшиеся брови, слабую руку на развернутой карте и дробящее сердцебиение в висках. Сенатор Мар думал, что сбежал? Освободился от его странной власти? Будто в шахматах, парфянской военной игре, слонами и кавалерией оградил свою фигуру от нападения? Как бы не так. - Прости, что мы нарушили твое уединение, - неожиданно заискивающий, очевидно принадлежавший Дарио голос шел откуда-то издалека, будто из-под толщи темной, кипящей воды. - Нам своими глазами хотелось посмотреть, как ты устроился. Видишь, звездочка, я говорил тебе: довольно непритязательно. Он должен ехать по делам Полиса дальше и не останется. Мы помешаем ему. От быстрого шага у Дарио пропало дыхание. Этот человек был совсем не похож на того лениво-снисходительного Азрама, щедро расточавшего милости в Золотом дворце. Максим заметил, как настойчиво он ловил выскальзывающие из его руки тонкие пальцы, раз за разом пытаясь переплести их со своими и сжать в замок. Бледный даже в неярком свете настенных факелов, с лиловыми подглазинами на восковом лице Дарио не напоминал самого себя. Сенатора из Полиса, особняка на судейской площади, самой ночи для него не существовало. Существовали только рысьи глаза и смуглые пальцы, которые Азрам пытался поймать. Эа Мар отвел глаза. Не от поразительной перемены и этих унизительных попыток. Он боялся взглянуть на Фабиана теперь, вопреки тому, что невыносимо хотел на него смотреть. Наконец, увидел трепетание седого сузийца, не меньше их всех удивленного приходом негаданных гостей, но готового подобострастно распластаться перед Азрамом прямо на каменному полу. Максим дал знак головорезам Большого рынка, что тревога ложная, широким жестом пригласил пришедших садиться в кресла, несмотря на то, что тело по-прежнему плохо повиновалось ему и от волнения трудно было сжать руку в кулак: - Вы мне не помешаете. Он остро чувствовал собственную скованность, мучительную радость, злость на себя за них. Видел, как Дарио тяжело опустился в услужливо придвинутое кресло, как сузиец отступил от спинки, пятясь, с поклонами болванчика и соединенными перед грудью ладонями вышел в атриум маленькими шажками, что бежать со всех ног — будить уснувших рабов, нести ковры, подносы с приторными сладостями и кувшинами густого, похожего на смолу вина. Бледно-желтый, жемчужно блестевший шелк просторных одеяний Дарио шелестел от каждого движения. Мокрые прядки остриженных темным волос липли к бледному лбу. Стоявший Максим заметил, что Азрам начал лысеть. И, пожалуй, не привык ходить по ночным Сузам в такой спешке. Рассеянным взглядом Дарио обводил карты на столе, складной стул, походную кровать за белым пологом, но было видно, что всё это мало интересовало его. Полная рука встревоженно искала тонкие пальцы севшего рядом Фабиана, наконец, нашла их, мягко сжала и успокоенно замерла. - Ты отказался от всех удобств и из комнат выбрал самую скромную. Должно быть, это привычка к умеренности Полиса. - Дарио еще раз обвел обстановку невнимательным взглядом. - Нет. - Максим сел, скрестил ноги в лодыжках под столом, и внезапно вся неловкость этого позднего прихода и перемена в Азраме странно развеселили его. Как могло бы развеселить известие о замене распятия повешением приговоренного к казни. Быть может, это произошло от того, что на краю взгляда смеялись рысьи глаза и звучало в шипящем пламени факелов непроизнесенное, больно дразнящее «Шах, сенатор Мар». - В Полисе сейчас в моде роскошь. Чрезмерная. Пусть с парфянской ей и не сравниться. - Мы очень любим роскошь, - Дарио шумно вздохнул, напоминая себя всё меньше, но всё более становясь похожим на знакомых патрициев, в домашнем кругу жалующихся на цены, нерадивость детей и расточительность жен. - Я сам вырос в нищем квартале, здесь в Сузах, и большую часть жизни провел в пути, поэтому привык обходиться малым. У меня нет страсти ни к дворцам, ни к пирам, ни к льстецам. Я быстро устаю от них и всегда ценил лишь то, что помогало мне в делах. От всего прочего я отказался бы без сожаления. Но там, в Далебе, у нас была дурная семья, рабы, готовые исполнять любые прихоти, наложницы, не знающие стыда, самые низкие сцены, всё у нас на глазах. Мы выросли в разврате и полюбили его, прямые потомки латинов, всегда и повсюду мнивших себя хозяевами. Эта надменная гордыня метрополии, на которую нет никакой узды. Это плохое здоровье, которое нас измучило. И этот характер скорпиона — мы родились ведь в месяц авваль, под красной звездой Кабаль Акраб, а она известна своим коварством. - Фабиан наклонился к его уху, шемпнул что-то одними губами, и Азрам с тем же сожалеющим вздохом спросил: - Какие звезды осветили твое рождение, сенатор? - Названия их мне неизвестны, весенние. - Не зная, куда деть немеющие руки, Максим скрестил их на груди. Дарио нахмурился. - Мы не любим весну. Весной с предгорий дуют ледяные, и мы всегда так тяжело болеем. Эа Мар вдруг понял, что полностью поглощенный мыслями о седевшем рядом Фабиане, владелец Суз говорит только о Фабиане, доверительно, патрицию из Полиса, у которого должны были быть свои илоны и те же заботы. Хочет поделиться тревогами и радостями. Стареющий Квирт или Анций при юных любовниках пришлись бы в их компанию очень кстати. Но в отличие от Квирта и Анция Дарио правил если не всей Парфикой, то целыми городом. Сердце вздрогнуло. Фабиан пришел посмеяться над ним. «Тебе были нужны золото и рабы Суз, и ты боялся поссориться, но с кем ты боялся поссориться?» Рабы в шафрановых одеждах внесли медные подносы с торжественностью, подобающей встрече царя. Эа Мар и не подозревал, что в особняке на судейской площади столько людей. Чем бы ни был для этой провинции Полис, но даже консул из Полиса вряд ли бы удостоился подобных почестей. Странное веселье вибрировало в венах, в то время, как сердце всё сильнее сжимало тоской. Мальчик, рожденный под красной звездой, насмехался. Надо всем разом. Полностью принадлежа и с тем полностью владея, он никогда бы не оставил своего господина. Его пальцы в ладони Дарио неожиданно мучили. Со смятенными мыслями и спазмом в горле эа Мар представил, как выгибается обнаженная бронзовая спина, и лучше было об этом не думать. Карта с линией пути в Индику словно истлевала на столе. Радость оказалась обманом. - Ты, должно быть, останешься в Сузах? - Дарио не обратил на расстеленный ковер, подносы и сосуды с вином никакого внимания, снова подчинился шепоту надменных губ на ухо. - Нет, - Максим был глупым мальчиком, искренне обрадовавшимся тому, что самый красивый раб Суз пришел посмеяться над ним. Парфы наскучили прямому потомку латинов, тем более, что благодаря хозяину они все были шелковыми куклами в его тонких пальцах. «Любая прихоть...». Показать настоящего сенатора из далекого города на западе, позволить подразнить его, поиграться с ним. Достаточно. - Я покину город завтра. На периферии взгляда смуглые пальцы выскользнули из полной руки Азрама, но погруженные в болезненную лиловость глаза Дарио цепко сузились, точно хотели угадать: правду ли сказал сенатор Мар или нет? Правду. Рассеянность и невнимательность оказались только маской. С самого начала, еще не переступив порога, Дарио был подобран, готов к прыжку, словно тигр. Пружина, сдавленная внутри него, разжалась. Азрам улыбнулся. - Ты старателен, сенатор. Твой город любит роскошь, но думает об империи. Ты думаешь. Много лет об этой дороге никто не вспоминал, но тебе она нужна. Прямая широкая дорога от ворот твоего дома до самой Индики для легионерских подкованных сапог. Но я скажу тебе, что парфы не хотят войны. - Полис — тоже. - Максим наклонил голову. От упрямого движения, выражавшего сопротивление любому ярму, он так и не избавился. - Неприкосновенность договоров Сурда я гарантирую. Полис ценил торговые отношения с Парфией, будет ценить и впредь. Дарио снова улыбнулся, на этот раз уголками губ, выражая ироничное недоверие: - Твой предок Валериан пришел в Сузы не торговать. Снисходительное равнодушие в Золотом дворце, доверительные жалобы на домашние заботы и тревога о любимом мальчике тоже были маской. Тигр ни на секунду не забывал о поднятых на дыбы слонах. Тех первых, украсивших розетки на стенах виллы Маров, Валериан приказал отлить из золота, привезенного из Парфики. Много розеток. Отец не скрывал, что легионы Полиса разграбили провинции. Горе — побежденным. Дарио мог вырасти в нищем квартале, мог сколько угодно говорить, что его родиной была дорога, но за свой город убил бы без колебаний. Они с Максимом стали врагами еще до рождения. Из-за Валериана. Из-за войны, имевшей место в слишком давние времена. Легионы Деев. Разбросанные по гарнизонам. Подчинявшиеся сенату лишь номинально. Лючия не могла не думать о них. Сегрийская рыжая змея всегда знала, что, добравшись до консульства, Максим Мар устроит Аппиям кровавую расправу за отца. «Ты хотел резни, но не нашел воина». Он был так предсказуем для нее. Все они были так предсказуемы. «Твой предок Валериан...» Максим положил руку на карту, вытянул ноги под столом, ответил с металлом в голосе: - Что же, город я не собираюсь жечь. Хорошо, если не придется. На краю взгляда надменные губы тронула жестокая улыбка. В следующее мгновение медовая голова качнулась, смуглые пальцы, словно возвращая себе, легли на щеку Азрама лодочкой, и Фабиан жадным поцелуем впился владельцу Суз в рот.